Пластилиновая ёлочка

— Куда ты меня тащишь в такую несусветную рань? — сонно ворчишь, устраиваясь поудобнее на сидении и выжидающе взирая на своего несносного босса… парня… любовь всей дурацкой жизни, который лишь загадочно улыбается, плавным движением поправляя ворот чёрной рубашки и заводя машину. — Во-первых, ты можешь продолжить досыпать, ехать нам довольно долго, — бархатный голос становится всё тише по мере того, как мужчина наклоняется к приоткрытым устам. — А во-вторых, душа моя, с понедельника меня накроет волна неотложных дел и визитов, и я не смогу провести с тобой свободное время, потому что буду валиться с ног. Прояви чуточку понимания, дорогой, — оставляет на губах ласковый поцелуй. Что-то бормочешь себе под нос, всё ещё возмущённый ранним подъёмом из уютного вороха одеял в воскресное утро. Но жгучее любопытство побеждает, а потому несмело усмехаешься, откидываясь на мягкую спинку и закрывая глаза, проваливаясь в приятную полудрему. Урчание мотора, ненавязчивый аромат парфюма, чьи терпкие нотки успокаивают заполошное сердце, погружая в тягучее спокойствие, и рука, надёжно сжавшая всегда подвижные пальцы, тихонько поглаживая карамельные костяшки, служат якорем в этом сумасшедшем мире. *** — Котёнок, проснись. Мы на месте, — кажется, что только сомкнул тяжёлые веки, а этот метеор уже будит. Щуришься от яркого Солнца, приветливо заглянувшего в салон, и поворачиваешь голову к любимому, снова склонившемуся слишком близко. — Всё, всё, не сплю, — тарахтишь, с трудом вываливаясь из машины и с наслаждением потягиваясь. — Решил меня в океане искупать? — выразительно изгибаешь бровь, уставившись на блестящую тёмно-зелёную полосу и сияющий янтарём песчаный берег, укрываемый набегающей пеной. Громко смеётся. — Спасибо за дополнение к плану, — отсмеявшись, говорит он, подходя вплотную. — Сегодня я непременно примерю на себя роль енота-полоскуна, — не выдерживаешь и прыскаешь в кулак. — Но приехали мы туда не за этим. Душа моя, ты мне доверяешь? — медленный кивок. — Тогда дай мне руку и закрой глаза, — послушно прикрываешь веки, чувствуя несильную, но властную хватку. — Не открывай, пока я не скажу, — подавляешь смешок, стараясь выглядеть серьёзно, ибо понимаешь по дрожащему голосу, насколько это важно для него. Честно выполняешь данное негласное обещание, ориентируясь лишь на осторожный скрип песка, солёный запах шепчущихся волн и нежную силу пальцев, неторопливо ведущих за собой. Останавливают на несколько мгновений, прежде чем подхватить на руки, успешно игнорируя ошарашенный вскрик. Стук каблуков по дереву. Аккуратно ставят на ноги, придерживая за талию. — Открывай глаза, душа моя, — разрешает любимый голос. Распахиваешь их и замираешь в изумлении. Вы находитесь посреди широкого помещения с маленькими круглыми столиками. Прямо перед глазами длинная барная стойка, выделяющаяся на фоне спокойных древесно-бежевых тонов чёрной шёлковой лентой. Мощные дубовые полки уставлены бутылками и графинами с дорогущим алкоголем на любой вкус и цвет, сверкая причудливой радужной палитрой. Огромная плазма во всю стену, шикарный музыкальный центр в глубине небольшой сцены с невесомыми, как облачко, бежевыми занавесами. И едва заметная, словно спрятанная хитрым заклинанием, дверь, ведущая к оборудованной по последнему слову техники кухне, спиралевидной лестнице, скромно извивающейся в дальнем углу, и крохотной подсобке, вусмерть загромождённой стеллажами, ящиками и морозильниками. — Как… это… понимать? — вопрошаешь, заикаясь, неверяще шагая между столами, любуясь прекрасными резными узорами в виде цветущих деревьев, играющих яркими жёлто-красными красками неведомых лесов и нежно-розовых лепестков сакуры, развеянных над зеленеющим краем. — Всё это принадлежит тебе, — веско отвечает спутник. — Конечно, тут всё сделано на мой субъективный вкус. Ты можешь поменять, только скажи. Ты будешь открывать и закрывать бар тогда, когда захочешь. Правда, надо будет всё-таки примерное время обозначить, — уточняет. Согласно киваешь, не в силах вымолвить ни слова. — Кстати, о меню, — деловито идёт к стойке. С удивлением замечаешь разложенные маленькие планшеты в специальных защитных футлярах. И большой ноутбук-трансформер на левом конце стойки. — Встаёшь утром, спускаешься и говоришь всё, что хочешь сегодня приготовить. ИИ автоматически заполнит строчки меню. Разумеется, ты можешь в любой момент отредактировать. На втором этаже три просторные комнаты, оснащённые всем необходимым. Твоя, твоего брата и гостевая. Вдруг я к вам заскочу, — голос отдаётся где-то глубоко в подкорке, глядишь на него, как слепой, впервые увидевший солнечный луч. Потряхивает от разрывающих эмоций, сменяющихся одна за другой. — Ты… — взволнованно лепечешь, и ласковая темень орлиных глаз полыхает огнём. — Всё это с нуля сделал?! — натянутая пружина с треском лопается. А он лишь качает головой, звонко хихикая. — Да. И всё это — твоё. Как и моя жизнь, душа и сердце, — раскрытую подрагивающую ладонь легонько прижимают к широкой груди, можешь кожей ощутить биение сильного любящего сердца. Судорожно втягиваешь внезапно потяжелевший воздух, собираясь с силами для волнующего вопроса, но не дают и рта открыть чуть шершавые подушечки пальцев, коснувшиеся губ. — Отблагодари меня так, как хочет твоя душа и тело, — голос гипнотизирующий, обволакивает тянущейся сладостью. Уверенно толкаешь к барной стойке, вынуждая упереться спиной и положить руки по бокам, так что три пуговицы расстёгиваются, обнажая белоснежную полосу груди. Мужчина заинтригованно прикусывает нижнюю малиновую губу, запрокидывая голову назад и раздвигая ноги шире. С секунду голодно облизываешь пересохшие уста, ибо красоту, такую явную и манящую, становится сложно переносить. — Откуда ты взялся такой идеальный? — недоумевающе рычишь, наконец касаясь желанных уст кусачим поцелуем, сразу же проведя языком по маленькой ранке, извиняясь за несдержанность. Но тот не отстраняется. Напротив, целует с напором, посасывая, чуть царапая зубами. Не раздумывая о возможных последствиях, рывком срываешь рубашку, так что пуговицы рассыпаются по полу. Буквально валишь его на стойку, лихорадочно лаская нежную шею. Засасываешь кожу, жаждая оставить метку, заявляющую права на этого невозможного мужчину, обводишь языком напряжённые соски, с удовольствием исследуя собравшиеся малюсенькие горки, и встаёшь на колени, умелым молниеносным движением спуская узкие чёрные джинсы вместе с боксерами. Поднимаешь потемневший от похоти взгляд, смотря прямо в глаза тяжело дышащему любимому, пока его член, длинный, но не слишком толстый, увитый веточками вен, мажет по подбородку прозрачными капельками предзякулята. Не разрывая зрительного контакта, нарочно неспешно проводишь ладонью по всему крепкому стволу, улыбаясь тому, как он умоляюще дёргается навстречу горячим касаниям, а затем обхватываешь припухшими губами крупную головку, языком приласкав щелочку, ловя солёную влагу. Не можешь взять полностью, поэтому постепенно вбираешь столько, сколько помещается, активно помогая рукой. Играючи перекатываешь полные яички, щекочешь ноготками чувствительную кожу, пока размашисто двигаешь головой, увеличивая темп и чувствуя, как дрожат стройные бёдра и сжимается рука в волосах, перебирая пряди. Он загнанно стонет, подаётся вперёд, надавливая на затылок. Стараешься принять больше, расслабляя горло и едва дыша. Вдруг мягко тянут вверх. Глядишь затуманенным взором, не переставая любоваться хмельной улыбкой, расцветшей на губах, тогда как элементы смятой одежды летят куда-то под стол. — Давно мечтал трахнуть тебя, нагнув над барной стойкой, — с придыханием признаётся. — Позволишь мне шалость? — ответом служит жаркий, сминающий поцелуй. Соблазнительно вильнув задницей, покорно ложишься грудью на прохладное дерево, широко расставив ноги. Ладони массируют мокрую от пота спину, сминают в горсти упругие ягодицы, разводя в стороны. Не терпится, просишь взять так, на сухую, но получаешь на это только ухмылку, пока длинные пальцы щедро смазываются лубрикантом. — Твоя суетливость до добра не доводит, душа моя, — приговаривает он, разминая узкие стеночки, настойчиво толкаясь и дотрагиваясь до чувствительного бугорка внутри. Не слушаешься, елозишь, насаживаешься, бесстыдно хнычешь, и у него едет крыша. Он почти до звенящей в ушах боли стискивает плечо, начиная мелкими толчками проникать в разнеженную, призывно сжимающуюся дырочку, впиваясь зубами в загривок. Распластываешься под ним звёздочкой, прижатый всем весом и отчаянно ищущий поцелуй. Входит до конца одним точным ударом и привлекает за волосы к себе, принуждая вцепиться руками в стонущее дерево. Зарывается лицом в шею, с трепетом вздыхая аромат бисквита с ноткой топлённых сливок. Обняв обеими руками поперёк груди, вминает в себя, будто желая поглотить, растворить в себе, впечатать всё карамельное тепло. Рычит голодным зверем, покрывает жалящими укусами каждый доступный лоскут тела, захлёбывается хриплыми стонами, ибо голос безбожно сорван. Таранит глубокими яростными толчками идеально обтягивающую орган дырочку, нещадно и так вожделенно. Упиваешься этой чистой гневной страстью, пьяной похотью, безумным танцем суматошных сердец. Подмахиваешь бёдрами, плотнее вжимаешься в разгорячённое тело, закидываешь руку на шею, лишая возможности отодвинуться. И стонешь, гортанно, не сдерживаясь. Жалобно скрипит древесина, норовя рухнуть под тяжестью сплетённых тел, но всё равно. Только отцепляешь уставшие руки, и теперь он держит на весу, не прекращая долбиться в пышущее раскалённым жаром нутро, дыша прерывистыми, измученными стонами. — Не могу больше, — звучишь натуральным котёнком, полумурчишь-полурычишь от ставшего невыносимым желания кончить, и он ведёт рукой по ноющему члену в такт своим замедляющимся, но глубочайшим толчкам. Выгибаешься в знойных тисках, выплёскиваясь с этаким победным криком и обмякая, стекая в поддерживающие руки, чувствуя разливающееся внутри тепло. — Умеешь же ты благодарить, — шокировано хохочет, бережно поднимая на руки, дабы выполнить вторую часть плана. Ласково смеёшься, тихо шепча на ухо: — Это всё ты…