let's fix it! ♡

Юля с мамой благополучно отчалили в гости к тёте, а я методично разношу квартиру Ровный бег моей судьбы Ночь, печаль и блеск души Лунный свет и майский дождь в небесах Подушка летит в угол, несколько карандашей ломаются о мои трясущиеся пальцы и летят боевым истребителем в стену. Меня не волнует, что острые грифели могут испортить обои. Пусть хоть один из них отрикошетит и выбьет мне глаз – всё равно. Неважно. Пусть хоть оба выбивает, так я хотя бы смогу не видеть собственную ущербность в отражении зеркала. Моё занятие было весьма продолжительным. И вот, своё законное путешествие бизнес-классом наконец совершает школьный портфель, из которого высыпаются тетрадки. И из одной вылетает скоба, разнося по полу мои рисунки с… …Маратом. Долгий век моей звезды Сонный блеск земной росы Громкий смех и райский мёд в небесах Я глупо сажусь на пол, не в силах устраивать дестрой дальше. Ворошу по полу рукой и вглядываюсь в тетрадные листы в линеечку. Вот, здесь Марат в своей несменной дутой куртке гоняет с малышнёй в хоккей. Улыбается азартно, видно, что счастлив до невозможности. А вот – Суворов сидит за столом, вплотную приблизившись к учебнику английского. Зуб даю, его сосредоточенное лицо не может никак понять, зачем этим американцам сразу несколько прошедших времён. И везде Марат такой… Хороший. Такой любимый. На заре Голоса зовут меня На заре Небеса зовут меня На заре На заре Моё сердце безжалостно простреливает пулевым ранением. Я даже злиться стал как Маратик – раскидал вон все вещи по квартире. А потом убирать. Нет. Нет-нет-нет, я больше не хочу! Я не могу. Не выдержу. Не вывезу больше тяжёлого осознания, что я сам всё себе испортил, но как будто бы по другому и не мог – что так душа рвётся, что она бы стенала оттого, что моё счастье совсем близко, но к нему запрещено прикасаться. Одетый кое-как в полудомашнюю одежду, на негнущихся ногах встаю. Делаю шаг. И ещё один. Давай, Андрюш, нужно как-то идти. Куда-то двигаться. Жизнь же не заканчивается на не очень правильных чувствах к скорлупе из группировщиков? Или заканчивается? Накидываю пальто даже не застёгиваю. Про шапку забываю вовсе. Встаю в ботинки и открываю входную дверь. Подъезд не удивляет ни своей мерзкой прокуренностью, ни промозглой стылостью. Но у меня внутри сейчас такая стылость, что ни дай Бог. Солнца свет и сердца звук Робкий взгляд и сила рук Звёздный час моей мечты в небесах Я сам не помню, как оказался у двери Кащеевской квартиры. Был тут всего один раз, а запомнил. Надо же. В самые трудные моменты наша психика способна на чудеса, правда? Долблю с расстановкой дверь, пока заспанный парень в майке-алкашке не открывает мне. — Ты время видел, блять? Воскресенье, одиннадцать утра. Все нормальные люди сдохнуть хотят, выметайся. Трясусь и не выдерживаю, выдаю, запинаясь через слово: — Я… Я… Марата, а он потом… И я, в общем… За ДК после дискотеки! А он ушёл, и… И я… Я не знаю… — Сдаюсь. Позорно заливаюсь слезами и соплями. На заре Я думаю, что это конец, пока на трясущемся в истерике теле не ощущаю крепких объятий. Голоса зовут меня На заре Небеса зовут меня На заре Голоса зовут меня На заре Как ненормальный, вцепляюсь намертво в его белую майку и заливаю её всеми жидкостями, исходящими из глаз и носа. Он позволяет. Тяжело вздыхает, разлепляет сонные глаза и держит. Обнимает, не выпускает. Не даёт упасть в бездну саморазрушения. И этим самым обещает, что мы со всем справимся. Даже если я по матери генетическая истеричка, а Кащей – просто случайный бандит. Я не знаю, почему это происходит. Возможно, после того самого случая он узрел во мне несуществующего младшего брата, Вове Адидасу позавидовал. Или попросту захотел вернуть должок. Не так важно, пока он закрывает дверь в квартиру, стягивает с меня пальто и отправляет греться на диван. Слышу, как на кухне он включает плиту и ставит чайник. Мне всё ещё больно, как будто мозг разрезают ножницами напополам, но от осознания, что вот сейчас на мои загоны кому-то не всё равно, тепло разливается волнами. На заре Голоса зовут меня На заре Небеса зовут меня На заре Голоса зовут меня На заре Небеса зовут меня Я провожу в прострации минут пять-десять, и вот, передо мной возникает большая кружка чая. Не горячего, тёплого. Кащей каким-то образом интуитивно понимает, что я бы побоялся обжечься. В лицо также летит плед. А он разваливается в кресле напротив. — Рассказывай, как было. И я рассказываю. Как позорно попытался сбежать из ДК, заметив Марата с Айгуль в медляке, как решил, что сейчас или никогда. Как обнаружил Кирилла с Мишей, друзей своего возлюбленного (На этом моменте Кащей заржал и выдал “Ну Фантик и жжот! Я бы на месте Ералаша тоже бы ему дал.” Когда я непонимающе округлил глаза, подавил смешки и заставил продолжать). Про свою бесконечную любовь к этому сорванцу. И что я, по большому счёту, тот ещё эгоист. Только о себе и своих чувствах думаю. Но если бы Марат сам подошёл и сказал, мол, так и так, противно мне от тебя, видеть не могу, я бы без раздумий начал его игнорировать. Даже с больной головой по ночам и красными, распухшими глазами, я бы всё равно улыбался, если бы он был счастлив с Айгуль. Кащей сказал, что я дебил. Я воспротивился желанию вылить на него остатки чая. Он со скрипом деда поднимается с кресла, открывает старый, застеклённый шкаф. Копается на полках. Затем выуживает из него видавший жизнь фотоальбом. Приказывает мне подвинуть задницу, а я слушаюсь. Мы часами листали его фотографии, задерживаясь подолгу на каждой. Сначала эта идея мне показалась скептической и вообще, я было решил, что авторитет этой их банды сошёл с ума. Но с каждой новой страничкой во мне будто открывались новые способности к ощущениям. Вот к примеру, здесь маленький Кащей идёт в первый класс. Он насупился, жутко недоволен и явно считает идею обучения с малых лет полным бредом. Сидящий рядом Кащей-большой рассказывает, как не хотел в школу. На самом деле потому, что боялся непринятия, ведь он воспитывался без родителей, одной только бабушкой. Но позже семьёй ему стала улица – так уж вышло. От группировок недалеко ушли. На другом снимке Кащею уже пятнадцать, он мой ровесник. Стоит с двумя другими такими же мальчишками и ещё двумя парнями постарше на фоне здания МГУ. Москва, они явно приехали воровать кроссовки. Стоят довольные. Мой рассказчик вещает, что тогда и завёлся идеей выбиться в авторы. Тогда ещё не было Универсама, он состоял в начавших формироваться “Новотатарских”. А это фото такое же чёрно-белое, как и остальные. Но отличается сильно. На нём старший брат Марата подтягивается на турнике, пока рядом в кругу стоят пацаны с Универсама и что-то ободряюще кричат. Но ровно треть фотографии занимает сам Кащей, так нежно улыбающийся в кадре. Незнающий может подумает, что в воздух, но мы оба понимали, кому этот вдохновлённый взгляд и эта улыбка предназначались. Рядом подписан год – это было пять лет назад. И только недавно их история как пазл сложился в единую картину. У него вон какая жизнь интересная была, на самом деле… Может, и моя на всяких любовях не заканчивается? Альбом резко захлопывается. — Эй, там последняя страничка оставалась! — Я тянусь отнять вещицу, но Кащей встаёт и снова копается полках, чтобы сложить всё, как и было до моего визита. — Не дорос ты ещё до таких фоток. — Мне шестнадцать через две недели! — А мне двадцать два, с добрым утром! — Кащей вновь плюхается рядом со мной, бессовестно забирая весь плед себе. — Нет там ничё интересного. Вовка дурак просто, хернёй всякой заниматься любит… — Последнее произносит совсем тихо и себе под нос. А я решаю не портить день расспросами. (:”№;”№(;%”№_”%_(№;))(!%+”)_(;”№% Я и правда, постепенно, не быстро, распускаюсь маленьким цветочком. Упрямо прорываюсь сквозь асфальт. Стараюсь радоваться мелочам, чаще смотреть на облака. Думать о хорошем и о том, как жизнь бывает необычна. (Я был даже в шаге от того, чтобы завести дневник погоды и описывать, как именно сегодня шёл дождь. Не спрашивайте.) Прошло всего несколько дней, а по ощущениям, я – старец, полностью преисполнившийся в этом мире. Урок Кащея пошёл на пользу: теперь я и правда стараюсь не видеть мир так однобоко, как до этого. Я не успеваю, однако, до конца собрать себя по кускам, как на пороге нашей с мамой и Юлей двушки возникает… Марат. Причина моих терзаний и то, от чего я так старался вылечиться в последнее время. Не решаюсь пустить его в квартиру. Вижу, как он делает шаг назад. Выхожу в подъезд и прикрываю дверь, чтобы никто не слышал наших разговоров. Тишину нарушаю первым. Это всё точно сдающие нервы. — Ну? Он как-то тупит и мнётся. Но берёт себя в руки почти что вовремя. — Я почувствовал. Сердце ухает в пятки. А за ним все органы – разом. — И…? Он прислоняет меня к стенке и утягивает в головокружительный поцелуй. (№);%”;”№%_!”)(№_!)”(.:.”.,:!, У нас с ним будет ещё много моментов. Совсем скоро мы отпразднуем мой День Рождения. В кругу моей семьи будет есться торт и распиваться вкусный чай, Марат будет с нами. С Юлей сыграем партию в настолку, она, конечно, выиграет, а проигравший Суворов подарит ей пирожное. А мне он подарит ночёвку в одной постели и пачку “уличных” историй. И кепку. С сеточкой. После разгорится пожаром весна, а за ней – лето. Я впервые побываю на речке в компании, которая, конечно же, группировщики Марата. Но это и не важно – главное, в моменте у нас всех в головах порхают светлячки. Поздней осенью Марату исполнится семнадцать, и Универсам “коронует” его в “супера”. Как он пояснил, это такой вот возраст, и теперь он по меркам улицы стал старше и мудрее. Меня почему-то зовут и на этот праздник жизни. Все вокруг пьют и веселятся (хотя алкоголь и курение у них вроде как под запретом), парень по кличке Турбо, уже изрядно налакавшись, заставляет Марата встать на стул и рассказать стишок. Тот отнекивается и пьяной тушкой падает на меня. И всё бы ничего, но вместо Суворова на стул залезает Кащей… В общем, вам лучше не слышать, какие там были стишки. Нет, серьёзно, не надо. В какой-то момент мы вырастем настолько, что Марату захочется чего-то большего. Он целый месяц ходит дёрганный и неудовлетворённый, пока я не устраиваю ему допрос с пристрастием. Он неохотно раскалывается. Я чуть ли не закатываю глаза и искренне не понимаю, почему так трудно было раскрыть рот. Нагло пизжу презервативы у Кащея (тот, конечно же, старательно делает вид, что болеет деменцией и сам не помнит, что в каком кармане лежит) и заваливаю Суворова в собственной квартире, когда матушка с сестрой укатывают к бабушке на неделю. Я растягиваю себя сам, пока Марат чуть ли не от этого позорно кончает в штаны. Но быстренько реабилитируется, отмирает от моего напора, и берёт дело в свои руки. И однажды, я вкладываю в ячейку цветную фотографию нас с Маратом на фоне Эрмитажа. Короче, знаете, хорошее это всё-таки дело – фотоальбом.