Washing Green, Dripping Red

***

      Это был дождливый день. Похороны состоялись накануне. Некоторые говорили, что боги проливали слезы по старому королю. Некоторые просто фыркали. Дураки, они просто издевались, пустые, бесполезные слова не могли заставить кронпринцессу взглянуть на них. Теперь она была королевой. Первой из Таргариенов и Семи Королевств. Она была в центре внимания. Она была всем, о чем они могли думать. Новый монарх. Новый век. Ее слова в их сознании. Ее красота в их глазах. Ее имя у них на устах. Люди говорили только о ней. Эйгон завидовал, но не ей. Его не волновало, что на Железном троне сидел не он — этот трон не имел смысла. Его не волновало, это. Он завидовал им. Они так легко пели и говорили о ней, так охотно выказывали свое восхищение. Они были шумными и многолюдными. Они появлялись отовсюду, захватывая все ее внимание. Забирали у него. Ее глаза, теперь острые от силы и мягкие от милосердия, остановились на других и даже больше, но не на нем. Все и вся пытались завладеть ее мыслями, и каждый раз, когда ей приходилось отворачиваться, Эйгон чувствовал, будто что-то внутри него пропало. Он хотел забрать это обратно, он хотел, чтобы она обернулась и посмотрела на него. Он хотел ее внимания. Снова и снова и снова. Это было его. Как они посмели украсть это у него? Как они смеют мешать ему приблизиться к ней? Эйгон не был глупым. Он знал. Он мог это почувствовать. Изменение в воздухе со дня смерти его отца, эти взгляды при дворе, когда появился Эйгон. Холодный и осторожный, отстраненный и скептический. Следили, искали, рассчитывали. Как будто все ждали, что он что-то сделает. Что-то глупое. Как бунт например.       Но он не был глуп. Никогда. Они хотели, чтобы он ушел, и он это знал. Они хотели, чтобы он исчез из поля зрения и разума Рейниры. Когда истинная наследница наконец получила свой трон, не было места первенцу покойного короля. Он был вызовом для нее. Он не должен рассчитывать на ее милосердие. Она больше не должна заключать его в свои объятья. Он не мог быть рядом и напоминать ей, что он — кровь от ее крови. Люди хотели, чтобы он исчез. Для большей пользы. Или для их же блага. Но Эйгону было плевать, попытается ли суд изолировать его или нет. Их мнение для него ничего не значило. Он не нуждался в их признании. Он знал, что такое быть одиноким и брошенным прямо в собственном доме. Он привык к этому. Его не волновало, что они избегают его. Но Рейнира была другой. Эйгон хотел, чтобы она была одна. Он жаждал ее внимания, как вина, которое жаждал смаковать его язык. Она была милой, и ему это нравилось. Ему нравились ее красные губы, шепчущие сладкие слова. Он любил ее объятия — мягкую плоть и сладкий запах — уводящие его в сладкий сон, где ее сосок касался его зубов, ее грудь наполняла его рот, а свежее молоко лилось в его горло, такое сладкое на вкус. Прежде чем он успел это осознать, Эйегон уже пристрастился к ее сладости. Он не мог удержаться от поиска этого снова и снова, уткнувшись в ее грудь. Только ее присутствие могло успокоить зверя внутри него. Только она могла утолить его голод. Он так долго был потерян, борясь со своим одиночеством и недоверием. Он превратился в зверя, полного нетерпения и потребности, оказавшегося в ловушке в таком большом и пустом месте. Оно хотело. Это было необходимо. И пришла Рейнира. У Эйгона была мать. Она была камнем и льдом. Резкая и холодная, причиняющая ему боль оправданиями о заботе и любви. Он принял это. В конце концов, она была его матерью. Даже когда ее руки чаще шлепали его, чем ласкали, даже когда ее слова были скорее обидными, чем утешительными. (Он не знал, когда это началось. Возможно, в первый раз, когда он был пьян. Возможно, в первый раз, когда он вкусил плотских удовольствий. Или, может быть, на его десятые именины, когда его отец продолжал игнорировать советы Зеленых, он никогда не называл его своим наследником.) Потом пришла Рейнира. Вначале она была серебром и золотом, слишком далекой, чтобы до нее дотянуться, и слишком близкой, чтобы ее можно было избежать. Она была яблоком в глазах Визериса, единственным ребенком в его сердце, истинной наследницей в его сознании. Она была тем существом, которое Эйгон любил ненавидеть и ненавидел любить. А потом та ночь в борделе. Впервые он увидел ее так близко. Она была луной и солнцем, такая холодная, но такая обжигающая, всего лишь одно прикосновение, и Эйгон превратился в пепел. Всего лишь прикосновение, она заново оживила его на следующий день. С тех пор в его мире была только она, его единственные солнце и луна, такие яркие и нежные, купавшие его в своем тепле и сладости. Эйгон был пеплом под ее ногами, но он был этому рад. Он был счастлив. Не одинокий в своем собственном доме, где его отец вел себя так, будто у него не было мальчика по имени Эйгон, где его мать слишком рано от него отказалась, где его настоящие братья и сестра перестали видеть в нем брата, а всего лишь незнакомца, к сожалению, разделяющего одну кровь. (Он перестал видеть хоть что-то и в глазах. Расстояние в глазах Хелейны, зависть в глазах Эймонда. Он старался не вникать в это. То, чего он не знал, не беспокоило его.) Рядом с ним нашелся кто-то, готовый сесть и предложить лимонный пирог. (Он вспомнил, как ее пальцы коснулись уголка его рта, нежно и странно, смахивая крошки, как будто он был всего лишь мальчиком, ее дорогим младшим братом. Как будто он был ее Бейлоном.) Нашелся кто-то, готовый выслушать его, взять его за руку и пройти с ним через целый сад, который когда-то показался ему безрадостным и скучным. Цветы не были такими красивыми и нежными, как она, и солнце не было таким теплым, как она, но все было намного лучше. Потому что она была тут, рядом с ним, привнося краски в этот однообразный мир. (Он летал в небе, но его мысли оставались с ней. Блюдо с лимонными пирожными после этого стало сюрпризом, заставив его трястись от радости, как ребенка, который получил ранний подарок на именины.) Эйгон был счастлив. Как мог человек вернуться к своей печали, если он знал, что такое счастье? Эйгон не мог. Поэтому он продолжал бежать. Бежал от реальности, что он брошенный сын, бежал от того, что никому нет дела, бежал от всего мира. Бежал к ней в объятия. Наконец нашелся кто-то, готовый взять его за руки и собрать осколки его разбитого сердца. Он мог опереться на них и спрятаться там, обменивая каждую каплю слезы на один поцелуй. И он был счастлив. Эйгон старался продолжать свою жизнь именно так, даже когда его мать умерла от позора, а отец ушел, его огонь потух вместе с Балерионом. Он старался не думать о смерти своей матери, сгоревшей в пламени ярости Богов, именно он был свидетелем ее греха. Он старался не думать, что именно он подтолкнул ее к этому концу. Она убила и его, или, по крайней мере, убила последние крохи доверия. Их смерть забрала у него частичку души, которую он слишком давно прятал в забвении. Когда-то это частица принадлежало невинному ребенку, который, как и любой другой ребенок, жаждал любви и одобрения родителей. Это заставило его почувствовать кратковременную пустоту, как будто что-то исчезло навсегда. Старое желание глубоко внутри него — жажда признания со стороны отца, молитва за то, чтобы мать называла его чем-то, кроме идиота — теперь ушло, и у него никогда не было шанса сбыться. (Теперь ему хотелось остаться, даже Рейнира теперь была Королевой, а он был всего лишь сиротой.) Но мир был жесток, как всегда. — Что вы говорите? — Эйгон недоверчиво посмотрел на нее, в то время как мир вокруг него рушился. Рейнира стояла прямо там, захватывая все его внимание и в то же время разбивая его надежду на куски. — Это для твоего же блага, Эйгон. — сказала она успокаивающе. Но Эйгон отказался слушать что-либо еще. Его голос дрожал, когда он задавал ей вопросы. — Хочешь, чтобы я уехал? В Пентос? — Его глаза изучали ее лицо, пытаясь найти хоть намек на шутку или сомнение. Он ничего не нашел. — Принц Пентоса — друг нашей семьи. И он рад видеть тебя в качестве почётного гостя у себя дома. Он славится своим щедрым гостеприимством. Тебе понравятся его пиршества там. — Но почему? Я не хочу быть чьим-либо гостем где-либо еще. Я твой брат и принц королевства. Ты меня отсылаешь. Почему? — Он не понимал. Почему она это сделала? Было ли это потому, что он был вызовом для нее? Она все еще беспокоилась об этом? Но теперь она была королевой, и его не интересовала королевская власть или любая другая. Он так давно отказался от своего долга. Она могла доверять ему в этом, так же, как он верил, что она не причинит ему вреда. Ее глаза ничего не выражали, или ее мысли было так сложно прочитать. — Это для твоего же блага, — повторила она. Ее пальцы нежно коснулись его лица, и он тут же наклонился, как и много раз прежде. Это стало инстинктом: он никогда не отказывался от ее близости. Но почему-то ее пальцы похолодели, когда она сказала: — Королевская Гавань для тебя больше не безопасна. Поступают угрозы, тебе могут навредить, уничтожив между нами доверие и кровь. Я забочусь и боюсь за тебя, мой дорогой брат. Я хочу, чтобы ты был в безопасности, даже вдали от меня.       Эйгон не знал, как он вышел и вернулся в свою комнату, все не понимая. Мимо проходило множество слуг, снующих по замку, как пчелы в улье. Приближалась коронация. Внезапно он задумался, сколько из них взяли на себя ответственность за упаковку его вещей и подготовку к путешествию. (Или он изгнанник? Он чувствовал себя изгнанником: его вышвырнули из дома против его воли, наказали за преступление, которое он не собирался совершать — будучи первенцем покойного короля.) Он вспомнил, как на него смотрел в эти дни суд. Он привык к пьянству, но его инстинкт уклонения от угроз всегда был острым. (В конце концов, он был трусом. Он должен был знать, когда ему нужно спрятаться.) Они хотели, чтобы он исчез. Черные могли настоять на том, чтобы их новая королева устранила его, чтобы обеспечить свою власть, но она этого не сделала: у нее был свой собственный способ избавиться от него. Он мог умереть, а она его спасла. Он просто не хотел быть спасенным таким образом. Потребовалось время, чтобы осознать, что ему нужно ехать утром после коронации Рейниры. Первый посланник королевы в Пентосе, который продолжит поддерживать принца Пентоса. Звучит неплохо для такого бесполезного урода, как он. Вот только не было никакой гарантии, что он вернется. Суд знал и, похоже, был доволен этим. Он снова почувствовал это по тому, как они смотрели на него. Они не могли дождаться, когда он уйдет. Никогда прежде он не чувствовал себя таким одиноким в этой крепости. Все его родители умерли: Эймонд в Староместе, Хелейна на Драконьем камне. Никто не хотел, чтобы он был здесь. Никто не просил его остаться. Он ждал, пока Рейнира передумает, ждал отчаянно. Но она этого не сделала. Он не знал, как противостоять ей или даже умолять ее. Он не сможет вынести, если она снова скажет «нет» или оттолкнет его от своих объятий. Он боялся. Он спрятался в своей комнате, подавляя желание разбить те сундуки с вещами, которые приготовили для него слуги. Он не хотел уходить. Он действительно этого не хотел. Но кто мог ему помочь сейчас?       Праздник ощущался как другой мир вокруг него. Вся болтовня и смех доносились до его ушей. Люди вокруг были незнакомцами с приятными, счастливыми лицами. Насколько они были уродливы и ужасны. Боги будут добры, после этой ночи Эйгон больше никогда их не увидит. Он замер от этой мысли. Его глаза инстинктивно искали свою милую сестру. Она была прямо здесь, посреди толпы. Черный бархат с золотой вышивкой, бриллиантами и рубинами, украшало ее лучшее платье, а на голове была корона их отца. Могущество и красота окутали ее в образе богини. Как всегда великолепна новая королева Вестероса. Люди двигались вокруг нее, как звезды вокруг луны, а она сияла ярче и насыщеннее всех. Женщины восхищались ею, а мужчины кланялись ей. Дамы надеялись поговорить с ней. Рыцари и лорды любили с ней танцевать. Эйгон тоже этого хотел. Но он не посмел. Он боялся начать и боялся закончить. С ней. Он подошел к вину, надеясь, что оно, как и прежде, притупит его до бессмысленности, и он сможет перестать снова ощущать горечь ревности на языке. — Не унывайте, дядя, — перед его взглядом двинулась рука, держащая чашку вина. — Какое лицо. Ты не рад за мою мать? Эйгон вздрогнул от такого резкого обвинения. Джекейрис Веларион больше не был мальчиком который прятался за юбкой своей матери. Он был любимым принцем и очень умным. Он был самым младшим в Совете, но его голос был услышан. Золотой наследник Железного трона. Именно Джекейрис, а не Рейнира, заставила Эйгона почувствовать страх за свою судьбу как вызов ее законным притязаниям. Как и его мать, Джекейрис был милым и, в отличие от нее, не знал жалости. Рейнира могла пожалеть Эйгона, могла простить и пощадить его и даже взять за руки. Но Джекейрис этого не сделал. Эймонд был самым ярким примером. Не то чтобы Эйгон никогда не задавался вопросом, обманула ли его Рейнира или нет. Но ее ложь была сладкой, и ему это нравилось, даже если это была ловушка, он был готов в нее попасть. Ее сын был другим. Эйгон боялся его даже больше, чем Деймона, благодаря своему животному чутью на угрозы. Рейнира, возможно, и была ядом, но Джекейрис определенно был мечом, острым и смертоносным. Эйгон почувствовал, как у него колит шея. — Нет, — ответил он почти застенчиво. — Я… я рад за нее. Действительно. Она будет великой королевой. — Конечно, — Джейс снова протянул чашку. — А если бы появилась возможность остаться с ней рядом, ты бы ею воспользовался, дядя? Эйегон повернулся так быстро, что чуть не сломал себе шею. Принц наблюдал за ним, в уголках его губ скрывалась забавная улыбка. Его глаза потемнели, словно тень в глубокой яме, манящие и гипнотизирующие. Эйгон чувствовал себя так, будто встретил дьявола. — Шанс… остаться? — прошептал Эйегон, размышляя на грани веры. — А какова цена? Улыбка Джекейриса стала шире, и чашка в его руке почти коснулась чашки Эйгона. Следуя подсказке, Эйгон взял это. Вино было красным, как кровь, молча уговаривая его выпить. В этой чашке что-то было, понял Эйгон. Джекейрис хотел его убить? — Единственный шанс, дядя, — сказал принц. — Азартная игра с богами. У тебя хватит наглости сделать ставку? — Джекейрис поднял в другой руке свою чашку. Эйгон наблюдал за ним, быстро размышляя. Почему его племянник сделал это? Чего он хотел? Это было не просто убийство Эйгона. Принц был гораздо умнее, он не стал бы делать этого здесь и сейчас, где все видели и все доказательства указывали на него. Племянник сказал, что это азартная игра с богами. Эйгон мог умереть или нет. Если он переживет это, у него каким-то образом появится шанс остаться. Но если он этого не сделает — Эйгон увидел танцующих дьяволов в глазах племянника и вздрогнул — он потеряет все. Осмелился ли он сделать такую ​​ставку? (Стоила ли она того?) Джекейрис, казалось, быстро потерял интерес. Он не стал давить на Эйгона и не отказался от своего предложения. Принц просто выпил свою чашку и отставил ее в сторону. — Боги благословят твое путешествие, дядя. И он ушел, на танцпол, и потянулся к своей матери в центре. Глаза Эйгона следили за своим племянником, пока он не взял руку Рейниры, приглашая ее на танец. Эйгон мог слышать ее смех даже издалека и среди всей болтовни вокруг. Она казалась счастливой. Что-то внутри него вспыхнуло, а затем потухло, как огонь на высохшем поле. Грусть, гнев, ревность — все это переросло в желание что-то сделать. Его пальцы неудержимо сжали чашку, и он замер. Он получил шанс. Оно было прямо здесь, прямо в его руке. Он мог остаться. Он мог бы снова оказаться в ее объятиях. Эйгон проглотил его одним глотком. Это было как обычно, ничего особенного. Затем он почувствовал это, чувство боли вспыхнуло глубоко внутри него. Оно начало кипеть, горячее и болезненное, и Эйгон чуть не вскрикнул. Он инстинктивно попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на землю. Что-то упало вместе с ним, громко звякнув. Эйгон поднял голову. Люцерис, сидевший по другую сторону стола, теперь лежал на полу и тяжело дышал. Пот стекал у него со лба, а лицо исказилось от агонии. Эйгон замер, на мгновение забыв про всю свою боль. Шум встревожил окружающих. Они прекратили танцевать, и музыка смолкла. — Люк! — Джекейрис бросился к своему брату, его руки схватили мальчика, пытаясь поднять его. Его глаза поймали стоящую рядом чашку и расширились от ужаса. — Что ты наделал? Эйгон мог слышать его шепот, обращенный к Люцерису. Это звучало… странно. К данной ситуации это не подходило. Прежде чем Эйгон успел подумать что-нибудь дальше, агония заглушила все его мысли. Ему казалось, что его внутренности горят, и он наконец громко вскрикнул. Слезы боли застилали глаза. Он собирался умереть. Эта мысль пришла к нему с ужасом. — Рейнира! — задохнулся он, не заботясь ни о чем другом. Боль была слишком сильной, он хотел, чтобы она прекратилась. Он жаждал ее рук, только там он мог чувствовать себя в безопасности. Где она была? Где она была? — Эйгон, — кто-то назвал его имя, и Эйгон попытался сосредоточиться. Перед ним было ее красивое лицо, бледное от беспокойства. Он не знал, как его конечности все еще были активны, но тут же прыгнул к ее груди. Он не мог не плакать, как младенец, боль и жалость к себе овладели его разумом, обнажая его истинное Я: нуждающегося, дрянного, несчастного мужчину, всецело зависящего от женщины. Боги, он любил ее. Он хотел ее и нуждался в ней. Он не мог жить без нее. Он был напуган. Теперь он собирался умереть. — Ты любишь меня? — всхлипнул он внезапно, застигнув ее врасплох. Он посмотрел на нее заплаканными глазами, умоляя. Ему не нужна была правда. Если все было просто ложью, если ему пришлось попрощаться, то, пожалуйста, позвольте ему видеть этот сладкий сон до последнего вздоха. Он просто хотел услышать, как она скажет, что любит его. Каждая секунда была длилась как целая жизнь. — Я… — начала она. — Чертёнок, — Деймон схватил его за воротник и вырвал из её рук. Эйгон протестующе вскрикнул, как будто ребенок отказывался покидать мать. Однако у него не было сил спорить. Перед его глазами пузырились черные точки. — Ты не умрешь, слышишь? Не здесь, не сейчас, — прохрипел ему в уши дядя, и последнее, что он услышал, было: — Только не на ее коронации.

***

      Эйгон вернулся в свой знакомый уголок в Крепости, где он обычно прятался от своих обязанностей и наслаждался вином, забывая о мире. Где Рейнира впервые предложила ему лимонный пирог. Прошел месяц с момента происшествия на празднике. Это был яд. В вине. Коронационный подарок из Староместа. Пострадали два принца. Доказательство измены. Эйгон согнул ноги, обхватив колени руками и опустив голову. Он старался не думать о том, что услышал сегодня утром: Звездная септа сгорела, а его брат погиб. Принц Джекейрис вернулся из своего похода. С победой. Эйгон должен был понять это раньше. Вино предназначалось не только для того, чтобы убить его. Это был повод для нападения Джекейриса на Старомест. В конце концов, ни один монарх не относился легкомысленно к измене. Он задавался вопросом, кто подложил туда яд. Была ли это Звездная септа? Эйгон так не думал. Эймонд? Хайтауэры? Возможно. (До Эйгона доходили некоторые слухи, ярость его брата и оскорбления в адрес Рейниры были хорошо известны. Он тоже оскорблял его, называя, как всегда, бесполезным и противным придурком. Этот дурак.) — О, вот и ты, — Эйгон вздрогнул от внезапного голоса, прижавшись еще сильнее к дивану, когда наконец понял, кто только что пришел. Джекейрис улыбнулся ему. — Ты вышел до того, как закончился суд. Знаешь, мне потребовалось довольно много времени, чтобы найти тебя. Он естественно сел на другую сторону дивана, глядя на Эйгона. — Есть хорошие новости, которыми я рад поделиться с тобой. — Кроме того, что мой брат мертв? — Эйгон не мог ничего поделать с собой. Он ненавидел улыбку племянника и боялся ее. Она казалась дружелюбной, но все же была такой пугающей. — Тебя все еще это беспокоит? — поднял бровь Джекейрис. — Пойдем, дядя. Если ты хотел предотвратить это, то следовало с самого начала высказать свое мнение Совету. — У меня не было возможности, — Эйгон стиснул зубы. — Я все время лежал в кровати. — Тогда стыдно, — усмехнулся Джекейрис. Эйгон вздрогнул. Он замолчал, напоминая себе, что перед ним был убийца. Хитрый, коварный. Он взмахивал мечом ради праведных целей, а не просто ради бессмысленной резни. Люди были всего лишь пешками в его игре. Эйгон не был исключением. — Не смотри на меня так, — пошутил Джекейрис. — Не то чтобы я мог это контролировать. — Конечно, — горько усмехнулся Эйгон и замолчал. — Приказ о наказании исходил от Ее Светлости, — продолжил племянник, на этот раз более серьезно. — Некоторые посмели отравить ее близких прямо в ее доме. Ее ярость была понятна, тебе не кажется? Вообще-то Эйгон думал об этом. И он тоже почувствовал радость. Она заботилась о нем. Ее внимание возвращалось к нему. Ему причинили вред, и она быстро разозлилась, требуя немедленного правосудия, без дальнейшего расследования. Дело было простым и закрылось так быстро. Были доказательства и виновник с разумным мотивом. Совершить преступление назло. Это все. Это было так… легко. Это заставило Эйгона вернуться к этому вопросу. — Это был ты, не так ли? — задумался он, слишком поздно осознав, что сказал это вслух. Эйгон ждал реакции Джекейриса, но его племянник ничего не делал, только расслабился, откинувшись на спинку дивана. — Не я, — ответил он, и Эйгон ему совсем не верил. Вся эта история не была, не могла быть такой простой. Эйгон почувствовал, что было что-то еще. — Нет, правда. Это был не я, — повторил Джекейрис, словно читая мысли Эйгона. — Вино из Староместа действительно было отравлено. Глаза Эйгона расширились. — Ты знал. Ты знал, что вино было неправильным с самого начала. Как ты узнал? И ты использовал это, чтобы отравить меня. Обвинить в этом Старомест? — Его голос дрогнул от осознания этого. — Обвинить Эймонда и отомстить ему? — Джекейрис мог убить двух зайцев одним выстрелом: исключить Эйгона, единственного противника притязаний его матери, из игры за престол и получить предлог для разрушения Староместа. — А, значит, ты не так уж и безнадежен, — вздохнул Джекейрис, его глаза сверкнули весельем. — Хорошая догадка, дядя. Но можешь ли ты винить меня? Они пытались нас отравить первыми, я просто перевернул стол против них. Я оставил только две чашки с ядом. Одну для тебя и одну для меня. Это должен был быть я. Люцерис был слишком умен. Лицо Джекейриса на мгновение потемнело. — С другой стороны, отравленной могла быть Ее Светлость. Эйгон вздрогнул от этого напоминания. Джекейрис был прав. Если бы он не знал об угрозе и не решил ее лично, каждый за высоким столом мог бы выпить этот яд. — Но откуда ты узнал? — настаивал Эйгон. Это было слепое пятно, которого он не мог понять Джекейрис просто улыбнулся ему, ничего не сказав. Эйгону пришлось гадать снова, и именно тогда он испугался собственного разума: у Джекериса были шпионы в Староместе, и очень глубоко. Достаточно знать о отравления. Или даже достаточно, чтобы подсказать об этом с самого начала. Теперь ему было трудно дышать. — Так это цена? — тихо спросил он.— Голова моего брата? (Эймонд теперь мертв, напомнил себе Эйгон. Потому что Эйгону причинили вред, и наказание должно было быть совершено. Он чувствовал себя так, словно завел в тупик еще одного представителя своей крови.) — О нет, его смерть была лично его, — Джекейрис снова улыбнулся той улыбкой, той, которая так легко напугала Эйгона. — Видишь ли, он коснулся того, что принадлежит мне. Так что это был вопрос времени, а не суда. Он сказал это так прямо, так уверенно. Как будто его не беспокоило, что Эйгон хочет отомстить за своего брата. — Тебе не нужен такой брат, — продолжил он. — Тебе нужна сестра. Теперь у тебя есть шанс остаться с ней. Разве это не хорошо? — Какова цена? — снова спросил Эйгон. — Если не повод убить Эймонда, почему ты мне помог? Джекейрис внезапно встал. Эйгон немедленно отступил в свой угол. — Потому что, дорогой дядя, — прошептал племянник, нависая над ним. — Я хочу, чтобы моя мама была счастлива. Спасение ради нее принца-консорта — пустяки. Он почти рассмеялся, увидев шок на лице Эйгона. — Разве я только что не сказал тебе, что есть хорошие новости? Да, ты женишься на ней. Ты станешь принцем-супругом королевы, и Совет наконец одобрил это. — Она хочет, чтобы ты выжил, дядя, — Джекейрис наклонился ближе. — И у тебя нет другого способа остаться рядом с ней, кроме как стать преимуществом для ее превосходства. Принцем ты будешь всю оставшуюся жизнь. Ты никогда не станешь королем, даже будучи королем-консортом. В конце его глаза заострились, и Эйгон вздрогнул, как будто его ударили ножом. — И еще кое-что, — Джекейрис выпрямил спину. — От вашего с ней брака не родится ни один ребенок, ни одного наследника. Твоя зеленая родословная закончится на тебе, дядя. Это твоя цена. Эйгон моргнул, глядя на него. Никакого ребенка от него и Рейниры? — В конце концов, тебя отравили. Это будет не сложно, — Джекейрис вылил на него последнее ведерко со льдом и ушел. Вскоре Эйгон понял, что это значит, увидев, как его семя разбрызгалось на полотенце, размытое и почти прозрачное, как вода. Почему-то эта истина оказалась еще более ужасающей, чем все остальное. Он поклялся богам, он поклялся ей в день свадьбы. Он волновался от начала и до конца. Когда дверь их комнаты закрылась, его сердце упало на пол вместе с одеждой. Никогда еще он не чувствовал себя настолько трезвым, как в этот момент, вспоминая свою вторую свадьбу. Все выглядели такими спокойными. Суд, Джекейрис, Деймон. Никакого протеста, никакого сарказма, никакой зависти. Как будто Эйгон был просто вещью рядом с Королевой, не имеющей никакого значения и никакой пользы. Привязанный к ней, не способный оставить ее. Конечно. Он только что отказался от всех своих политических преимуществ. Он больше не был первенцем покойного короля, он не представлял собой проблему. Теперь он был супругом, и даже вторым, принцем-консортом на всю оставшуюся жизнь, но никогда не станет королем. Никогда не будет таким же, как Деймон. Это должно было быть облегчением. Титулы всегда были для него ограничениями, и у него не было чувства долга. Но когда все это закончилось, у Эйгона ничего не осталось. Теперь он им был бесполезен. Вот почему они все были такими спокойными. Суду больше не нужно было проявлять с ним осторожность. Джекейрис использовал его как пешку до последнего момента. Деймон даже не беспокоился. Его беспокоили только угрозы, и это определенно не Эйгон. Он был не так уж хорош. В этом смысле мир был страшен и жесток. Рейнира была единственным, что у него осталось. И он боялся потерять ее снова. Он был не чем иным, как кастрированной овцой. Какой дракон будет доволен им? Он плакал, потому что был бесполезен, наивен и глуп, как всегда. Но она была рядом и, как всегда, заключила его в свои объятия. Эйгон уткнулся в ее грудь, ощущая ее плоть своей, и заставил себя забыть о остальном мире. — Все будет хорошо, — шепнула она ему на ухо, и он послушал ее, впитывая в сердце нежные звуки. Как чудесно, что всего нескольких слов хватило, чтобы успокоить его страх. Все было бы хорошо. Он повторял и повторял в уме. Теперь она у него была. Солнце взошло, его красные капли капали, как кровь, смывая холодную, густую и зеленоватую тень. Эйгон закрыл глаза, погружаясь в сладость любви всей своей жизни.