восхождение

                  Часы бьют двенадцать, двери распахиваются.       По бокам — статуями охрана; вперёд, только в движении — уверенные шаги под звонкий стук каблуков. Поклон и чёткое:       — Разрешите доложить, Ваша светлость, — ровный голос, взгляд на переносицу; ни один мускул не дрогнет. Его работа — быстро, в перерывах между приёмами и так, чтобы принцу не приходилось много думать, брать на себя ответственность. В случае ошибки — голову с плеч, но честь и репутация венценосного под защитой. Одно-единственное — принц не вынесет ему приговор. Ведь каждое его решение — и не его вовсе. Ёсан позаботился.       Ловит взволнованный кивок и ровным голосом оглашает:       — Содружество дало согласие, договор будет подписан в ближайшие два дня, — паузу выдерживает. — К вам прибыл посол.       Принц удивлённо взметает брови.       Этого не было на утреннем обсуждении; неужели в государстве возникли проблемы? Если ему не изменяет память, в последних докладах не было ни намёка на ухудшение благосостояния населения или враждебности со стороны окружающих королевств.       Но и канцлер остаётся спокоен, впрочем, как и всегда. Ему можно довериться.       — Пускай войдут, — с лёгким сомнением и поиском одобрения в безразличных глазах напротив.       Взмах головой.       Стража расступается.

***

      Ёсан знал, что у соседнего королевства есть планы на их территорию. Это знали все — и все упорно игнорировали.       Особенно Совет. Особенно принц.       Ох, глупый принц...       Канцлер до сих пор не мог принять того факта, что на месте мудрого правителя теперь восседает ни на что не способный наследник. И пускай упорно твердили, что юноше не достаёт лишь опыта — канцлер ждать не собирался. Действовать нужно было прямо сейчас, не то в ближайшие пять лет королевство приберут к рукам, растащат, а верхушку власти казнят. И его, как приближённого почившего короля, — первым.       Будучи близким другом и доверенным лицом Короны, канцлеру не составило особого труда подчинить себе молодого принца. Тот видел в нём авторитетного и вызывающего доверие советника. Стоило мужчине указать на недочёты в системе военной охраны, оповестить об изменивших мнение представителях народа или же доложить о намечающейся измене — рукой принца вступали в силу распоряжения и приговоры. И канцлер признавал, что некоторые из них были продиктованы личной неприязнью, но — чего ни сделаешь ради королевства, верно? Советник руководствовался принципом: «одна жизнь против многих неугодных ради достижения цели». У кого — а у него опыта было более, чем достаточно.       А потому странное поведение герцога не могло укрыться от зорких глаз мужчины.       Излишняя правильность, любопытство и доброжелательность; постоянное нахождение подле наследника.       А по ночам — незатухающие свечи под звук пера и тихий шёпот. Долгие взгляды на сопровождающего и некая задумчивость в одиночестве — в бездонных чёрных глазах канцлер читал каждую мысль герцога и не понимал лишь одного: отчего же окружающие так слепы?..       «Он великолепен, не так ли?» — шептались служанки.       «Какие манеры, а знание языка! Вы встречали когда-либо иностранца с такой изумительной речью?» — восхищались в канцелярии.       «Вам не кажется, что герцог Пак глубоко разбирается в военном деле? — как-то раз поделился генерал, — Да и, наверное, нет ни одной сферы, где бы он не преуспевал».       Выдержал паузу и добавил:       «Смотрите, как бы Вас не потеснили, канцлер Кан».       И, боги, эта ехидная ухмылка! Канцлер тогда сжал кулаки; сквозь зубы процедил о том, что не стоит примешивать свою неприязнь к государственным делам. Генерал рассмеялся и, отмахнувшись, ушёл на заседание.       А канцлер так и не смог выбросить его слова из головы. Они преследовали его постоянно: во время заполнения документов, организации приёмов, при разборе архивов.       И когда одной из тёмных ночей потерявший сон мужчина застал герцога, бесшумно покидающего покои принца и тут же направляющегося в противоположную от своих комнат сторону — с ужасом осознал: беспокойство его не беспричинно.       В руках герцога Пака блестела серебряная табакерка наследника. И, ох, канцлер знал, что скрывает гравированный метал. Простое, на первый взгляд, золотое кольцо, поверх него — искусно вышитый платок. Но что ещё могло доказать виновность герцога более явно, нежели украденная фамильная драгоценность?..

***

      …По залу пляшут ноты, собираются в нежное и спокойное; принц Ким заметно старается первые такты, затем — отпускает себя. Теперь играет его душа, его переживания; пускай это и есть весь он.       Канцлер взгляда не отводит. Опять.       Ищет малейший признак измены в глазах герцога; он знает — нужны лишь подтверждения. Но что остаётся, когда тот всем телом расслаблен; напротив сидя, умостил голову на локти и смотрит открыто. Оглаживает на расстоянии руки принца и покачивается едва заметно.       — Вы пропустили аккорд.       Слова автоматически вырываются, но — тихо. Реакции со стороны принца не следует, но посол тут же впивается своими жуткими глазами. По спине пробегают мурашки, и одно это заставляет канцлера проглотить последующее.       А герцог смотрит жёстко, безотрывно. И только когда возвращается к игре наследника — опять теплеет.

***

      Это в корне неверно. Взгляд исподлобья который час буравит белобрысую макушку герцога. В полтора месяца — советника. Иностранец лозой вьётся вокруг принца, разрастается в его глазах истинной мудростью и дружественностью. Каждый шаг, каждое решение, в любую точку королевства — вместе.       Канцлер готов испепелить беззаботное счастье на чужом лице.       По залу разлетается высокий смех; отбивается о стены дворца и выскальзывает через приоткрытые ставни.       В немыслимом раздражении Кан стискивает челюсти и, бросая перо, поднимается на ноги.       — Ваше Сиятельство!—       Обращение заглушает очередная порция хохота — к принцу подключается генерал и четверо из Совета. В этом безудержном веселье только герцог оборачивается, на него — побелевшего и оскорблённого невниманием.       — Прошу извинить нас, канцлер Кан, — на губах расцветает отвратительная любезность. — Впредь постараемся быть тише.       Мужчина кивает, не выдавая разочарования. Прежде принц не позволял себе такой дерзости; более того — это он всегда сидел по правую руку от наследника, и его слово имело наибольший вес в решениях заседания.       Это ведь не навсегда?       Возвращается на место, собираясь продолжить работу. Берётся было за перо, как слышит:       — Но разве Вам не стоит вернуться в кабинет? — опешив, мужчина не сразу подымает голову, — Если я не ошибаюсь, присутствие канцлера на заседании не является необходимым.       Бумага не выдерживает и с неприятным скрежетом рвётся под давлением пера. Посреди документа зияет дыра; Ёсан не моргая смотрит на растекающиеся по столу чернила. Звук привлекает внимание, и шесть пар глаз устремляются к сгорбленной над столом фигуре.       Канцлер веки жмурит, тяжело выдыхая, и, задействовав всю свою выдержку, выдавливает:       — Прошу извинить.       В следующую минуту двери зала захлопываются.       Для него — Ёсан уверен, — навсегда.

***

      Канцлер не замечает того момента, когда подозрения в шпионаже и совращении наследника перетекают в ненависть. Глубокую, захватывающую целиком и расплавляющую. Присутствие герцога вызывает подъём бурлящих чувств и заволакиваeт сознание красной дымкой.       Каждый взмах руки, выразительно звучащий голос и просто появление в поле зрения отбиваются в голове желанием заглушить, задавить, сломать.       Когда посреди ночи Ёсан просыпается в холодном поту и широко распахнутыми глазами вглядывается во тьму комнаты, пытаясь прогнать видение — становится совсем не смешно. Его преследует мысль об убийстве герцога, более того — совершенно одобряемая рациональной частью сознания.       Из раза в раз ему снится, как тёплую плоть пронзает металлический наконечник стрелы; как корчится от боли герцог и цепляется за его руки. Как зовёт на помощь, но оказывается покинутым в самом тёмном уголке королевского двора.       Канцлер страстно желает вывести советника на чистую воду, но ещё больше — прекратить разговоры о необъятности умений того.       Избавиться от тяжёлого взгляда.       Всеобщее восхищение изменщиком давит на плечи, в спину гонит.       Бессонница одолевает, и одной из ночей канцлер, не отдавая себе отчёта в осуществляемом, хватается за кинжал.       Путь до покоев Советника стоит перед глазами.       Тихо затворить двери, незаметно миновать стражу у лестниц и завернуть направо. Скрыться за углом, пока не пройдёт отчего-то бодрствующий секретарь, и на цыпочках подкрасться к двери.       Нажимает на ручку и — понимает: двери заперты.       Мысли вьются в голове, роем шумят, и вдруг — собираются в обособленное: дрожания засова не слышно. Покои заперты снаружи.       И, ох, в голове канцлера всё встаёт на свои места.       Теперь уже уверенной поступью — мало ли, что потребовалось принцу, — движется в известном направлении.

***

      Приложив ухо к двери и затаив дыхание — неприметно и неприятно перечёркивает скорой рукой талмуды этикета (давно и успешно). Если бы только придворный наставник знал; но Ёсан давно позаботился о его ссылке.       И сейчас, за тонким слоем красного дерева — шёпот. ***       Едва ощутимые, но такие опаляющие касания; вдоль шеи, ключиц, по рёбрам проскальзывают мягкие подушечки. Советник губы кусает и чуть ли не плачет от нежности. Брови заламывает и по кусочкам воздух втягивает.       — Вы прекрасны, — а принц сам с трудом держится на ногах. Перед своей душой хочется на колени опуститься; целовать каждый сантиметр, тереться щекой об обнажённую кожу и в любви признаваться.       Бережно обвивает предплечья и на себя тянет, утыкаясь носом в изгиб шеи. Советник отводит взгляд и пылает неимоверно. Когда губы прижимаются к пульсу — всхлипывает и тут же сжимается весь. Принц вскидывает голову, вглядывается обеспокоенно. Он правильно делает? Взглядом проходится от влажных глаз к таким манящим губам, что теперь подрагивают от переизбытка чувств; на них и останавливается. Пухлые, алые и наверняка мягкие.        — Сонхва, — тот вздрагивает от громкого шёпота и пытается было возразить, напомнить — их могут услышать! Но принц приближается и неожиданно жалобно, на грани слышимости, произносит: — Можно мне Вас..?        О боги!.. Он ведь так задохнётся.       Из разомкнутых уст вырывается ах, и Сонхва часто кивает, жмурясь:       — Да, мой Принц, — голос дрожит, как и его обладатель. Листом осиновым трясётся, вот-вот — и сорвётся.       И правда срывается.       Когда принц аккуратно дотрагивается ладонью до щеки, большим пальцем дотягиваясь и оглаживая верхнюю губу; когда его лицо оказывается совсем близко; когда губы накрывает теплом и влажностью — разбивается. Ладони сами находят плечи Принца, цепляясь отчаянно. Как же хо-ро-шо.       Тихие стоны вырываются из груди, и чужие руки накрывают талию. Тела соприкасаются раскалённым желанием, выбивают воздух окончательно и просят больше.       И когда принц отрывается — не может не припасть вновь; к щекам, векам, переносице, уголку губ. Не важно — главное быть рядом, дышать одним воздухом и соприкасаться кожей.       — Давайте убежим, — глаза полны надежды, пальцы переплетаются с чужими.       — Это безумие, — Сонхва в ужасе пытается отпрянуть, но лишь больше оказывается прижат к принцу. Тот принимается зацеловывать его руки, пока в глазах — океан чувств и юношеской уверенности.       — Прошу Вас, Сонхва, — не отпускает, — Я безумен от любви к Вам, я хочу быть лишь только с Вами рядом. Я, — смотрит с надеждой и привязанностью, — люблю Вас.       На него обрушиваются небеса. Знает — после такого пути обратно нет. И ведь согласен; не покидать, оберегать, любить. ***       …Немой восторг оскалом выливается наружу. Канцлер спокойно вкладывает кинжал в поясной футляр и вырастает весь. Сознание проясняется.       Теперь всё становится на свои места.       Подождать. Ему остаётся только подождать.

***

      Догорающая свеча рассеивает мягкий свет вдоль строк письма. Косых; хотя обычно герцог стремится разгладить каждую линию, выдерживает бумагу под прессом и только после — старательно выводит витиеватые линии. Он любит аккуратность во всём: от идеально выглаженных одежд и порядка в покоях до таких мелочей. Но сейчас... Сейчас всё по-другому.        «Дорогой брат».       Герцог долго не мог решиться, но когда осознание собственной слабости перед этим человеком настигло уже не в полуночных грёзах, но в реальности — воспротивиться не смог.       Зная, что и тот не стал.       «Всё это время я служил во благо Родины, любимого народа; служил Вам как законному королю и как своей единственной семье».       Мысли ложатся на бумагу просто — без привычной каждому в королевстве возвышенности слога. В этот раз герцог не стремился поразить красотой и умением составлять безукоризненные послания; в его голове не осталось места для таких бессмысленных занятий.       Его волнует лишь одно — дать понять серьёзность своих намерений. Дать понять брату, что он до сих пор верен Короне, но — теперь только памятью.       «И в этот раз, рискуя не меньшим, чем собственной жизнью, я собрал все возможные сведения. Как Ваше Высочество и просило — этого будет достаточно для осуществления Вашего плана».       И всё же; несмотря на отсутствие иных обязательств — герцог чувствует вину. Никому ещё так не доверял Король и — Сонхва был уверен — уже не будет.       Пальцы сами находят чужую ладонь, сжимая — соприкосновение с тёплой и нежной кожей успокаивает. А ему нужна поддержка.       «Но теперь я вынужден просить об окончании службы. Отпустите меня, брат; ведь много лет назад Вы обещали мне именно это. И как Вы встретили любимого человека — так и я хочу быть счастливым.       Возможно, это безумие, но даже в таком случае — я самый счастливый безумец из всех».       Его ладонь сжимают в ответ; неосознанно, но — так вовремя. Облако остаточных сомнений развеивается тотчас.       «Брат мой. Вы посылали меня к принцу этого Королевства, как к причине несчастий нашей страны, но по итогу — даровали самого важного моему сердцу человека. Совершенно естественно и без злого умысла он занял Ваше место. Приношу искренние извинения, но больше я не волен служить Вам.       Прощайте.       — Ранее ваш, герцог П.»       Ставит точку и закрывает глаза. Вслушивается в размеренное дыхание своего принца, наконец успокаиваясь, и гасит свечу.       Тихо опускается на кровать рядом, не расцепляя ладоней.       «Боже, не оставь нас».       И, уже засыпая, чувствует, как мягко оплетают его свободной рукой.

***

      …Крепче пальцами цепляться и к вискам — губами. Сердце заходится от стягивающих грудную клетку чувств; любви, любви, любви — страха потерять. Ладони потеют, холодом покрывается кожа.       — Принц, — шепчет в макушку, из кольца рук не выпуская. Тёплое дыхание бьётся в шею, приближается с касаниями губ. До дрожи приятно. Но даже так — отчего-то неспокойно. — Вы уверены? Ещё не поздно вернуться.       Дождь хлещет второй час, ни звезды — небо сплошь в тучах. Где-то там за оградой их ждёт его человек; с лошадями наготове и для полной защищённости.       «Я принимаю Ваше решение и отпускаю. Но примите и Вы последний дар из рук моих», — коротко и своим почерком.       Сонхва давно не получал таких писем — обыкновенно брат диктовал писарю, лишь в конце отмечаясь рядом с печатью. Герцог был благодарен. Знал, что больше ни-ко-гда они не встретятся вновь.       Принц смеётся и жмётся ближе.       — Нет, Сонхва, я хочу быть свободным и Вашим.       Герцог поджимает губы и подбородком в макушку утыкается, вдыхая нежный аромат.        Глупый, глупый, глупый Принц.       Глупый, глупый, глупый герцог.       Глупая любовь.       — Я, — слова в горле отчего-то застревают.       Опять — непонятно, но будто нашёптывает «не иди». То ли подымающийся ураган так влияет на сознание, то ли отсутствие сна. Герцог вглядывается в опасно кренящиеся ветви, мечущиеся по ветру листья цепляет; пытается найти ответ, получить объяснение.       Конечности оплетает тревога.       А потом:       — Называйте меня по имени, — неожиданно просит Принц. Голову запрокидывает и оказывается лицом к лицу с герцогом. — Не скажи я Вам, до самой смерти не услышал бы, так ведь?       И смеётся.       Тихо, светло и уютно. Тычется в плечо и по спине круги водит. Маленький и яркий.       А у герцога кожа мурашками покрывается.        Какой смерти?..       Запоздало кивает. Предчувствие разрастается.       Не ясно одно: отчего всё вокруг так резко отдаляется? Ускользает, дразнясь — и будто бы смеётся. Не своими глазами Сонхва обводит двор; замедленно, громко — себя с принцем видит. Силуэты тонут в ярости стихии, перебиваются вспышками молнии. Он отмечает — бледность и почти что бездыханное оцепенение; он понимает — неправильно.       …Затишье наступает.       У герцога внутри — рушится королевство. Кости-колонны ломит и разбивается, трещинами расходится. Как не пытается окровавленными ладонями остановить — всё тщетно. Камни неумолимо сыпятся, забиваются пылью лёгкие — и всё это с холодом чьего-то оскала. Гнетущее чувство, противное состояние. Не даёт пошевелиться и молотом в голове отбивает.       Сонхва не замечает, как принц в нетерпении хватку ослабляет. По сторонам глядит, говорит сам себе, решает и решается, и всё — в одиночку, без него. Не с ним сейчас это происходит.       У герцога пелена пред глазами да слои воды перепонки давят—       И в этом растущем напряжении пузырь лопается, голосом звонким пронзаемый.       — А вот и дождь успокоился, пойдёмте, — неожиданно громче раздаётся над ухом.       Принц выпутывается из объятий и за руку тянет.       Едва отойдя от поглощающего состояния, Сонхва принимаетеся глубоко дышать. Подстраивает движения грудной клетки под глухие удары стекающих с навесов капель. Под ладонью — восторженность чужого сердца, пульсирует и перетягивает внимание на себя. Казалось бы — пора: отбросить сомнения и с верой двинуться навстречу будущему. К тихой жизни и наполненным счастливой заботой дням. Казалось бы — но в душе нет того предвкушения.       Мелкая дрожь подбирается с новой силой.       Наследник уверенно ступает, огибая лужи, и поочерёдно сжимает пальцы, как если бы играл одну из своих мелодий. Но зачем, если — беззвучно? Зачем, если глухо?..       Глаза герцога расширяются. Что-то не так, нет.       Они не должны —       Но как отрёкшийся от воли, следует за светом. Своим, новообретённым и глупым.       — Принц, — осекается. Он должен сказать сейчас. — Хонджун…       Они посреди пути.       Ещё немного — и можно будет увидеть арку.       Именно там Хонджун дал ему знать о своих чувствах.       …Сонхва помнит, как вёл очередной разговор о сотрудничестве с западным королевством, во всех красках расписывая выгодность поступившего предложения. Он лично был знаком с правителем в силу своего статуса, а потому мог поручиться, что намерения того чисты и исключительно доброжелательны.       Герцог пребывал в возбуждённом состоянии, радуясь возможности оказаться полезным — всё же, поручения брата никогда полностью не устраивали Сонхва. Как бы много ни значила для него Корона — мужчина уважал другие народы и чувствовал вину за свои действия; и если выпадала такая возможность — старался сгладить последствия. С принцем Кимом это проявилось особенно ярко: герцог сознательно умалчивал о планах наследника, передавая компрометирующую информацию лишь о высших чиновниках.       За своей увлечённостью герцог не заметил, как принц подошёл почти вплотную. Как теплом легла на его плечо чужая ладонь, пока вторая потянулась к выбившимся прядям у висков. Слегка дрожащими пальцами Хонджун завёл непослушные за ухо, задерживаясь подушечками на нежной коже за. А герцог замер весь и только и мог, что смотреть на трепещущие ресницы и сжатые губы принца, пока по затылку растекалось приятной слабостью.       — Вы невозможно красивы сегодня, — совсем тихо и до дрожи приятно.       Хонджун смотрел на него иначе, совсем не так, как восхищённые члены Совета или краснеющие служанки; без требовательности брата и строгой сдержанности канцлера. Принц смотрел на него, как на самого обычного человека — такого же надеющегося, уставшего, но продолжающего следовать указам Короны.       Тогда Сонхва почувствовал себя понятым.       — Я могу рассказать Вам обо всём, чего Вы пожелаете. И отчего-то мне кажется, это останется тайной.       И вот уже герцог тянется к ладоням принца, вкладывая в свои. Не разрывает зрительного контакта — в глазах читает намного больше, нежели можно услышать.       — Я хочу доверять Вам, герцог Пак, — следит за тем, как в некой зачарованности Сонхва подносит ладонь к свои губам, прижимаясь на чуть дольше, чем предписано этикетом.       Рвано выдыхает.       — Но могу ли я?       …И тогда Сонхва говорит «нет»;       и Сонхва просит — «пожалуйста».       Говорит о брате, об угрозе Короне и о своей роли в этом плане. Рассказывает о переданной информации и уточняет, что его — принца — удалось сокрыть от глаз короля. Следит за сменяющимися эмоциями, но продолжает. Правда просится наружу, пускай слова и обернутся против него. И Сонхва говорит, говорит, говорит…       И только когда на глазах принца начинают блестеть слёзы — замолкает. Вина захлёстывает, и герцог не знает, куда деваться.       Опускает взгляд.       Потом передумывает и опускается на колени.       Сверху доносится шумный выдох.       — …Я понимаю, что заслуживаю смерти за всё то, что было очернено моими руками, — не подымая головы, продолжает: — Но прошу, позвольте умереть от Вашей руки.       И Сонхва ждёт.       Ждёт, что принц выхватит шпагу, обвинит его в измене и закричит. Ждёт проклятий и брани в свою сторону; ждёт, что в следующее мгновение его глотку пронзит металл, а сердце остановится навсегда. Знает: не достоин и стоять рядом с этим человеком.       Да и давно пора — ведь так жить невозможно. Неправильно.       Но душа его спокойна.       Герцог ожидает чего угодно, но никак ни того, что принц опустится рядом — совсем не по-королевски (пускай обряд ещё не проведён) рухнет перед изменщиком. Оплетя за шею, прижмётся крепко и — всхлипнет.       — Боже! — прошепчет сбивчиво. — Вы ведь не заслуживаете таких страданий!..       …В тот день герцог принимает новую веру и клянётся покончить со шпионажем — себе. Не произнося вслух, но также принцу — в преданности.       Взгляд Сонхва задерживается на мраморе — теперь посеревшем и в брызгах грязи. Порядок, ранее царивший на небольшом участке, перекручен ураганом. Бьются о камень ветви кустарников, осыпались розы: капли изуродовали их, втоптали в безжизненность вечности. Нет былого спокойствия и тишины, что посещали его каждый раз при мыслях о сакральном для его души месте. Герцог пытается перенестись в июльский вечер, но что-то не пускает: каждая попытка сознания уйти от неизбежного приводит в тупик.       К хаосу вокруг.       Боже, что происходит?..       Утыкается взглядом в макушку принца и — молится.       Пожалуйста.       Пожалуйста, Боже.       Только не его.       Хонджун оборачивается, будто почувствовав, сжимает ладонь ободряюще и у-лы-ба-ет-ся. Так светло, так красиво, так беззаботно — у него то, хорошее, уже настало.       — Не плачь, Сонхва.       Останавливается.       Герцог часто моргает, с удивлением глядя на то, как принц к нему шаг делает. Чувствует, как по щекам проскальзывает, и понимает — всё этот время пространство вокруг затуманивали слёзы. Удивительно, но в раз становится спокойно. Теперь затишье у него.       Хонджун шепчет много разного, просит подождать ещё немного. Совсем скоро они придут, совсем скоро — и будут вместе.       Сонхва ему верит.       Сонхва кивает       Сонхва от-пус-ка-ет.       На мгновение принц пропадает из поля зрения: луна прячется за долгой тучей. И этих секунд оказывается достаточно, чтобы все чувства герцога свелись к одному-единственному — резкому давлению на ладонь.       Что-то разрезает воздух.       Сердце пропускает удар.       Его тянет вниз.       — Хонджун!..       Глухой удар о земь слышится окончанием мира. Резкий выдох перекрывает внезапно усилившимся дождём, и это оказывается сильнее, чем когда-либо представлялось. У Сонхва — перед ним — всё плывёт. Слабеют конечности; отделяется эмоциями от тела. Где-то не здесь — не так всё быть должно. Ведь если правда — то куда идти? К кому?.. Есть только он один; его принц, его душа, его —       нет.       Герцог вниз не смотрит; не может, не хочет — не то, что верить. Думать. Жмурит веки и шепчет в бесконечность «пожалуйста, пожалуйста, прошу!..»       Вздрагивает: вспышка. И после — гром.       Короткого промежутка ясности хватает, чтобы колени подкосило от насильно увиденного.       Боже, почему?       Ведь перед ним же — вот, совсем близко. Вдох, касание — рядом. Склонившись, тянется к лицу; судорожно оглаживает щёки, пока взгляд носится в непринятии. Побелевшая кожа и губы-полосы окропляются солёными каплями; герцог не разбирает, где чьи. Всхлипывает — а принц смотрит удивлённо. Его пальцы всё так же крепко сжимают ладонь герцога. А в груди—       Герцог накрывает губы ладонью, давит крик.       Из груди принца, неестественно бездвижной, торчит стрела.       Позолоченная, острая —       двора королевского.       — Mon âme...       Слабая улыбка проскальзывает призраком. Сонхва смотрит на шепчущие губы, но время больше не идёт. У них его много?.. Ничего не слышит, но понимает каждое из слов — знакомых, по груди вырезанных и оттого кровоточащих. Кажется, укрой своим телом — и всё пройдёт. Кажется, закрой глаза — и пропадёт, и не было ничего. И снова будут долгие взгляды, ночные встречи и колотящиеся сердца. Но Сонхва не решается закрыть — смотрит до конца и изо всех сил пытается — не плакать.       Принц заканчивает свою мелодию — одними губами. А герцог дрожащими руками обхватывает за шею и к уже навсегда спокойному щекой жмётся. Ближе, ближе, бесполезно. Одежда намокает, конечности коченеют, но оторваться — не может.       Ни от тела, ни от души. Как же — отпустить?..       Отпустить — себя.       И рыдания рвутся наружу, и сжимаются пальцы. И так громко, и так отчаянно. Повторяет имя — и после смерти. Ведь видит, ведь на руках держит!.. Ну почему же не слышит?       И почему — пропали все чувства?..       Они так и остаются; одной фигурой, переплетённой и покинутой.       Замерзающей.

***

      — …Герцог, — как из-под воды доносится сбоку.       На плечо опускается тяжёлая рука.       Человек говорит, но слова проходят мимо. Он не чувствует ничего. В голове только одна мысль — незаконченная, из раза в раз приходящая в начало.       Хонджун, его принц, его—       — ...Давно мёртв. Герцог, Вы должны пойти со мной.       Опять — идти. А он чувствовал. Он мог остановить.       И ни-че-го не сделал.       Уже не разобрать, где слёзы, а где капли дождя. Но последний как назло стихает — поздно. Обнажает без того распростёртую на поверхность душу, в пустоте и неподъёмной печали.       Герцог смотрит на застывшее лицо и не может запомнить; размывает черты, сводит к некогда ярким глазам. Теперь — серым. Теперь — смотрящим не на него.       — …Да услышьте же Вы меня! Чем дольше Вы здесь остаётесь, тем больше шансов подставить свою Корону, одумайтесь!..       И он думает: нет больше никакой Короны.       Нет и не будет.       Разбилась.

***

      — …Пейте, пейте, герцог, — плечи скованы холодными ладонями. Давлением небес и грозного взгляда.       И Сонхва пьёт. Морщится от запаха и горькоты, стягивающей язык, расползающейся по всей слизистой. Давится, когда отчего-то жар разрастается в груди и постепенно во весь корпус; окольцовывает горло и душит. Слёзы брызгают из глаз и внезапно щёки заливают. Взгляд взметается вверх; Советник цепляется за опущенные предплечья и беззвучно просит — помочь, спасти, прекратить.       И на расслабленных ладонях, пересушенных пальцах замирает. Видит полосы — протёртые натянутой тетивой следы.       О нет.       Глаза расширяются, но уже не от действия яда. Сонхва понимает, но — поздно.       Жизнь стремительно покидает его тело, но пока у него есть возможность…       Хватается за меч, выдёргивая из ножен—       и им же оказывается пронзён.       В тишине едва освещённых покоев раздаётся лёгкий, совсем безобидный смех.       — Никудышный из Вас советник, герцог Пак, — давит на рукоятку, тяжело углубляющуюся в плоть. — Слишком самонадеянны, слепы и вечно под ногами мешаетесь.       Хмыкает.       — Вернее сказать, мешались.       Герцог прекращает борьбу, замирая. Остекленевшие глаза, уставившись к одну точку, так и остаются широко раскрыты. Будто ища выхода из неизбежности — не знает, что и там, за оградой, у них бы не вышло.       Дар его родного брата являл собой два серебряных меча.       И вручить их должен был палач.

***

      Белая ряса, осунувшиеся щёки; архиепископ потухшим взглядом смотрит перед собой. Его шаги тяжелы, — безжеланно движется к восходящему на престол. Сморщенные пальцы сжимают корону, боятся отпустить; под-пус-тить. Сердце неспокойно: сквозь слои деланого безразличия видит чужую причастность. Но обличить — не может.       Сухими губами он шепчет беззвучно — молитвы за королевство.       У народа с убийцей на троне не может быть светлого будущего.       Под распевы “Deus, qui es iustorum Gloria” плавно приближается к алтарю. Сколько ни оттягивай — неизбежного не миновать.       …А будущий король под лазурно-синим бархатом мантии бледен — ни один порошок не способен сокрыть мешки да сосуды усталые; скулы, ещё более острые в сравнении с обыкновенным состоянием, придают болезненности. Пускай взгляд грозен, а лоб хмур — епископ отмечает потерянность на лице мужчины. Она бессилием обрамляет лик да тянет за собой — в тревоги. В осознание и осмысление, но пока лишь зачаточное. Душа канцлера окутана сомнениями, в то же время — успешно подавляемыми. Канцлер уверен: его действия были необходимостью. Разве можно было иначе?..       И взгляд епископа говорит — «можно»; красные белки глаз подтверждают — беду навлечь много легче, нежели рассчитываешь.       Плотно сомкнутые губы дрожанием идут.       Шаг — один на один.       Руки трясутся, тело противится. Епископ на будущее смотрит, прошлого не отрекаясь. В потемневшие глаза заглядывает в попытке достучаться, прочитать. И безразличием встречаем оказывается. Сердце свинцом наливается, пока закон внутри кричит о прощении. Сомкнув веки, глубокий вдох:       — Пусть справедливость и суд будут приготовлением престола, а милость и истина предстанут перед Вашим лицом.       В минуту король, канцлер тянет руки к холоду металла. Перед глазами проносятся чередой вспышек события минувшей ночи; мужчина проглатывает каждую. Надёжно прячет в закромах сознания, не по-до-зре-ва-я. Ведь ослеплён исполнившимся — ослеплён победой.       Правильно, но неестественно — корона опускается на голову.       И вот король на привычный народ глядит, не в силах оторваться от аргументации своей власти, и в приятном удивлении приходит в гармонию с давними желаниями. Лица на площади различны — им нужно время. Не сразу рассеится печаль утраты; ведь принц был любим.       Всё так же льётся музыка, всё так же разносятся пения; но теперь он — тот, о ком будут говорить. Теперь-то он выведет королевство их кризиса, разрушит воздвигнутую стену на пути к расцвету.       Король мыслям улыбается, перед собой глядя.       И вдруг — холодеет.       В момент сердце замирает, всё падает вниз. Кожа холодными каплями покрывается; скопившаяся слюна комом в горле застывает. Не даёт ни вздохнуть, ни слова вымолвить. Рой страхов и метаний вспыхивает в душе, физически лишая устойчивости; подставленные руки слуг единственно удерживают на ногах.       Из самой гущи толпы, непрерывно и едино —       на него смотрят       чёрные       глаза.