Кто - то я ещё для тебя

— Зачем? — Андрей задаёт этот вопрос, глядя, как собеседник захлопывает за собой входную дверь и нагло встаёт в паре метрах от него. Он не знает, кому задаёт вопрос и что хочет сказать дальше. Может быть, хочет спросить Федю, зачем он снова приехал по одному его сообщению, зачем даёт ему надежду на прощение, зачем до сих пор так относится. Может быть сам у себя узнает, зачем парня мучает, в холодные ночи пишет простое «приходи, пожалуйста», зачем отрицает это же и гонит из раза в раз, зачем даёт ему повод надеется. Может быть у судьбы мучительно выпытывает, зачем каждый раз позволяет им увидеться в одиноких потёмках, зачем всё так складывается. Вопросов много, но никто из них двоих ответа не даст. — Вдруг одумался всё-таки, — кидает в какой-то мере грубо, но Андрей не смеет взглянуть обиженно. Ещё бы, он достоин всех оскорблений мира, а эти колкие фразы совсем ничего не весят. Будто самому Федю жалко, что нашёл себе проблем на голову. Несколько раз в месяц. Как минимум дважды в неделю. Тысячу раз в году. Сбился со счёту. Андрей пьяный, забывает собственные установки и правила, пишет, звонит, плачется. А Федя, дурак, всегда по первому зову едет к его дому. Брыкается, юлит, но едет. И стоя на пороге готов в колени бросится, лишь бы снова всё было как раньше. Оба понимают, что не будет: только Игнатьев обладает поразительным оптимизмом, а Андрей — реалист, Андрея не обманешь. Полюбуется и за дверь выставит. Самому жалко, но нельзя им быть вместе. Так уж сложились обстоятельства. Головой трезвой понимает, однако не всегда бывает таковой. — Бедовый ты, — цокает Игнатьев, вростая в пол. Не шевелится, лишний раз не дышит. Картина нередкая: пьяный блондин стоит перед ним так же неподвижно, через пару мгновений оживёт, и ночь пойдёт по обычному плану. Не редкая, но любимая. — Потому и бывший? — успевает задеть, губы расплываются в пьяной ухмылке. Не будет же он напоказ его жалеть, пусть эти чувства сгниют в нём под литрами алкоголя. Привычка. Делать хуже брюнету каждой фразой, напоминать о таком сокровенном и желанном прошлом, одновременно делая вид, что уже давно всё равно. И друзья общие видят, как Федя умирает после подобных выходок, да и Андрей не слепой. Только на такое показательно ухмыляется, злорадствует. Приятно причинять боль. Приятно понимать, что по нему страдают так сильно. Не стоит брать в счёт, что он страдает тоже. Никто не знает, значит этого нет. — Снова набрал, чтобы пререкаться? — вдруг настойчиво проговаривает Игнатьев. Федорович бы давно плюнул. Да таких звонков была сотня, и столько же раз Федя ехал через весь город в эту квартиру. Знал, что не останется здесь больше пяти минут, но всё равно ехал. Зачем? Почему ещё не разозлился, не чертыхнулся при виде нахального юноши, не заблокировал, в конце концов? Всё приезжает сюда из раза в раз, как баран упёртый. — А тебе настоящую причину объяснить? — стоять друг перед другом — глупо. Для обоих это и есть самая сокровенная мечта, друг друга забрать ото всех и никому не отдавать. Мечта, что по ночам спать не даёт, а сейчас руку протяни — твоё. Не дотронуться. — Уж будь добр, — полушёпотом произносит Федя, вскидывая брови. Как раз таки о настоящей причине блондин всегда молчал, и старший сделал небеспочвенный вывод, что цель подобных выходок — издёвка. Андрей сложный — это он узнал ещё за время их коротких отношений, а за момент расставания хлебнул этого сполна, по сей день разгребает. Блондин глаза закатывает обиженно, отводит куда-то в сторону. Стоит ли хоть раз себя выдать? Хоть раз отдать момент чувствам и насладиться собственной слабостью сполна. В конце концов, хоть раз нужно показать Феде, что он не садист, никакого удовольствия от чужих страданий не получает, лишь на мгновение забывает о своих. Стоят близко и так. Федя всегда вставал на том же расстоянии: пару сантиметров. Хватит неосторожного движения, и пальцы случайно зацепятся за чужую футболку или руку, неловкое прикосновение, которое бы выбило из колеи. Именно поэтому Андрей так внимательно следил за жестикуляцией и ни разу лишних движений не сделал. Иначе бы голову сорвало вмиг. Сейчас по-другому. Дрожащая от количества выпитого алкоголя рука вздымается в воздух. В голове Феди мелькает мысль — опасение: «сейчас ударит». Он не знает, насколько бы был доволен хотя бы такому взаимодействию. И думать не хочет. Однако Андреева ладонь ложится на чужую скулу. Федя сквозь зубы выдыхает воздух, что оставался в лёгких. Неужели? Большой палец нежно поглаживает щёку, будто снова они переместились во время их первого поцелуя, в ту одинокую институтскую аудиторию. Будто ничего у них после этого не было, они молодые, горячие и влюблённые, кроме друг друга никто не нужен. Кажется, с того времени ничего так и не изменилось, кроме одного. В тот день они не были настолько разочарованы друг в друге. Андрей замечает, как крупные мурашки проходят по Фединой коже. Столько ждал этого момента, похоронил собственные надежды и вот оно, снова родное тепло. И неважно, что буквально с утра он жалел об их знакомстве. Важно то, что происходит сейчас. Глаза в глаза. Слишком интимно. Никто не отведёт, оба знают. Сердце колотится. Какие выразительные у Андрея глаза. Он ведь только ими сейчас доносит свои чувства. То, как сам мечтал сорваться со всего и приехать, как печатал киллометровый текст в их чат с чувствами и признаниями, но привычно стирал, как после каждой ночной встречи выставлял Игнатьева с тяжёлым сердцем и сам боролся с желанием впустить в квартиру обратно. То, насколько хочет обнять, почувствовать его тепло; то, что он до сих пор живой, даже после всех этих мучений. То, что в Андрее он до сих пор видит свой смысл жизни, свою кончину, смерть, любовь. Что он до сих пор ему нужен. И эти переглядки длятся секунды, возможно часы. — Впусти меня хоть раз, и я больше никогда тебя не отпущу, — шёпотом произносит Игнатьев так боязливо, не отводя глаз. Моргнёт, и всё это пропадёт, словно мираж или сон. Проснётся в своей кровати в холодном поту и неоправданных надеждах снова. Проснётся от пустоты своего дома. — Клянусь, пожалуйста. Андрей смотрит. Смотрит на этот умоляющий взгляд, потерявший всякую гордость и надежду. Смотрит на отчаяние, затерявшееся, как обыденность среди крапинок радужки. Знает, что когда-нибудь его добьёт. Когда-нибудь Игнатьев отрекётся от слова "любовь", не приедет больше посреди ночи к Андрею, да и ни к кому другому. Станет редкостной мразью, забьёт на чужие чувства, как когда-то забили на его. Андрей «убьёт» его неосознанно, нечаянно. Он так хочет обнять Федю. Всё отдал бы, чтобы обнять. Почувствовать то растекающееся по грудной клетке тепло, хоть какую-то надёжность и стабильность, уверенность в чём-то. Кому-нибудь наконец-то поверить, заглушая голос тревоги, упасть с закрытыми глазами снова и быть увереным, что поймают, потому что иначе быть не может. Только иначе уже было. Не хочется заново переживать это, понимать, что предательство пульсирует в том месте, где раньше растекалась любовь. Не хочется самого себя снова по кусочкам собирать, да даже не уверен до конца, а собрал ли он себя с прошлого раза? Снова в глаза. Нервно сглатывает. Он хочет обнять Федю и больше никогда не отпускать. Только перед ним не Федя, а кто-то чужой, другой, совсем незнакомый. Но не Федя. Да и сам Андрей уже давно не тот, кем был. Брюнету напротив можно лишь пожаловаться на то, как больно было, и то, как до сих пор болит, ведь он знает эти чувства так же хорошо. Можно всё, кроме желанного — довериться. Федорович отводит взгляд, а после убирает руку с чужого лица. — Заблокируй меня и не приезжай сюда больше, — он останавливается, чувствуя, как внутри что-то ломается с новым треском. Поднимает взгляд уже другой: холодный, отстранённый, мёртвый. Довольно слабости. — Даже если я напишу. Федя не ответит. Он молча развернётся и хлопнет дверью. Сядет на лестничную клетку и будет ждать — на манеру преданной псине, лишь бы ему открыли дверь. А может будет о чём-то думать. А после этого Игнатьев правда забудет его номер и адрес. Хотя бы постарается сделать вид.