Кто - то я ещё для тебя

В тишине отельного номера слышится только тихо работающая вытяжка. Федя отдыхает — день тяжёлый, новости нерадостные, сил не хватает уже. Скроллит ленту, пытаясь не заглядывать в политические паблики и расслабиться. За дверью слышатся шаги, постепенно и уверенно становятся громче. Тихо открывается, щёлкает ручка. — Федь, — почти сонный голос Андрея звучит из коридора, а после из проёма выглядывает его макушка, — не спишь ещё? — Нет, — поднимает беспокойный взгляд на парня, а после возвращает к гаджету, — заходи. Поездка оказалась сложной, особенно попытка скрыть их взаимоотношения от друзей. Лишний раз не дотронуться, слова не сказать. В разных номерах заселили, по канону, как настоящих друзей. По ночам только мелькала белобрысая голова в отельных коридорах, в семнадцатый номер постоянно направлялась абсолютно случайно. А в семнадцатом номере всё по классике: Федя ждёт верно, а если визит внезапный, то всё равно он довольный. Ночью спать вместе, пытаться друг другом надышаться на день вперёд, а если с утра ещё и в дорогу, то на неделю сразу. Сложно, с каждым днём сложнее. Андрей валится рядом с Федей, растягивается по всему матрасу, голову кладёт на чужие колени. Брюнет, как полагается, начинает гладить чужие волосы, аппонент о руку трётся. Федорович… Странный. Очень уставший, будто вот-вот вырубится, но слишком тактильный и ласковый. Федя сбрасывает всё это на невыносимую разлуку и плотный график. Федорович отдавался концертной программе по полной, чем добивал себя каждый раз. В гримёрке на пару секунд уткнуться лбом в Федино плечо, уставше зажмурить глаза, а после выскакивать на сцену после короткого перерыва. — Спать ведь хочешь, — говорит Федя, не отвлекаясь от телефона. Пару взглядом кидает на чужое лицо, такое умиротворённое и довольное чересчур. — Без тебя не усну, — бормочет, полузакрытыми глазами глядя на партнёра. Его взгляд заботливо-тревожный манил и путал одновременно, — да я вообще много чего без тебя не могу. Игнатьев улыбается и на секунду убирает телефон в сторону, глядит на блондина вопросительно. Андрей не реагирует, гнёт свою линию слабым голосом. — Знаешь, я вот никогда не думал, что смогу, — его голос будто льётся мелодией, тягучей и приятной, раздаётся эхом по номеру. Эти мгновения правда стоят всех этих мучений в туре, чтобы наконец отдохнуть от всего друг с другом, — вот так, с кем-то до конца жизни. — Ещё далеко до конца жизни, — фыркает, но улыбку сдержать не может. У Феди мелькает в голове мысль, что никто не знает, когда этот самый конец настанет. Может завтра, может через пару десятков лет? Прогоняет размышления прочь. «Но пока рано, дорогой, нам на покой», — вспоминается строчка собственной песни, и впервые так рад её вспомнить. — А ты бы хотел? — будто игнорирует предыдущую реплику Андрея, продолжает размышлять вслух. Глаза уже более тревожные, и Федя даже улыбается, думая о том, что блондин правда переживает. Неужели не видно, насколько Игнатьев его любит? До сих пор нужно тревожиться? — Конечно, — Андрей улыбается, но тревога уходит не полностью. Заметно, что с каждой минутой голос становится более сонный, а глаза перестают бегать по чужому лицу. Уснуть на коленях — не романтично ли? — В последнее время… Я хочу, чтобы ты знал, что мы со всем справимся, хорошо? Федя замечал чужое странное поведение. Песни в странном мыслительном направлении, настроение, диалоги и подобное. Всё это укатывалось куда-то в рефлексию, которой Андрей почему-то не делился. Игнатьев пытается быть рядом и во время подобных срывов не отходил ни на шаг, однако лучше, кажется, не становилось. — Я хочу, чтобы справился ты, — довольно тихо говорит он. В полудрёме его глаза всё равно бегали и забавно дёргались под закрытыми веками. Федя рукой спускается к шее, гладит заботливо. — А я как-нибудь рядом, окей? Я всегда рядом. — Забились, — усмехается, умиляясь картине. Странные ощущения: Федя искренее влюблён в действие напротив: сонный Андрей бормочет всякую любовную чушь, пока брюнет гладит по волосам — но глубоко в груди вырывалась паника. Слишком уж не нравился контекст. Глупая тревожность. — Прости, — говорит шёпотом, а после смыкает губы и, кажется, засыпает совсем. Федя вопросительно хмурит брови, но в смысл сказанного не вдаётся. Чужое тепло почти обжигает руку. *** Андрея трясёт. Он решался на это давно, но сил не хватало примерно около полугода. Каждый день — день сурка с попытками разнообразить жизнь концертами и чужим присутсивем, разбавить ими серые мысли. Даже любовь к Феде не доставляла, стала обыденностью, перестала быть удовольствием. Это нужно было закончить, и Федорович думал об этом по вечерам, ночью особенно, продумывая некоторые детали. В один из вечеров решил для себя дату, а потом постепенно продумывал план. Таблетки, естественно удобные для подобных планов, лежали в левом кармане рюкзака. Он высчитал дозировку, которая была бы смертельной. Андрей прочитал побочки и то, что с ним будет. Сначала вывернет пару раз, потом будет темнеть в глазах и закружится голова. Когда уже организм смириться со своей кончиной, отпустит на минуты две, после чего глаза закроются насовсем. Федорович стоит перед зеркалом. В глазах потемнело минуту назад, а сейчас даже не падает в обмороки. Хороший знак? Мелькает мысль. Федя слишком много сделал для него, да и Андрей его любит больше всего на свете. Простая записка будет слишком банальная. Мозг в нетрезвом состоянии принимает лучшее решение: почему бы не зайти к Феде в номер и не попрощаться лично. В конце концов, что может быть романтичнее, чем умереть на коленях своей любви? Правда любовь так не посчитает от слова совсем, но… Андрею уже плевать. После короткого «прости» он не откроет глаз, и никто не сможет его отчитать. А Феде придётся лишь справляться впоследствии, надеясь, что Андрей и вправду «рядом». Рядом, насколько это возможно.