Oh Holy Night

      Вермонт, 1853, приют при церкви Святой Марии.

             Мальчик ворочался на узкой кровати под тонким одеялом, которое совсем не грело. Но это нормально, тут так было всегда, все уже привыкли. Лунный свет проникал в комнату, позволяя Феликсу разглядеть, что только один он не спит. Снова. Он выпутывается из одеяла и аккуратно слезает с кровати, стараясь скрипом старых досок не разбудить других детей.              Тихие шлепки босых ног по каменному полу. Как всегда холодный. Неважно, зима за окном, как сейчас, или лето — всегда одинаково холодный. Коридоры были тёмные и жуткие, свет сквозь небольшие мутные окна почти не попадал.              Сейчас он немного походит и вернётся, обычно это помогает заснуть.              Он был слишком маленьким, когда умер единственный близкий человек — мать, поэтому каких-то тёплых воспоминаний не было. Он не помнил, что жить можно иначе, но знал об этом. А ведь некоторые здешние дети и вовсе не помышляли, что жизнь бывает другой, отличной от их жизни в приюте. Его детство, как и у любой другой сироты, было горькой смесью секретов и разговоров за закрытыми дверями, которые не должны были дойти до детских ушей, грубого насилия и лишений, постоянных наказаний и часов, проведённых в молитвах или безмолвном обращении к Богу.              На самом деле, спать Феликсу не дают дурные сны. Большинство его ночей были холодными, удушливыми и наполненными навязчивыми кошмарами. Едва ли от такой жизни они могут не сниться, но, тем не менее, другие дети же сейчас спят. Только он неприкаянно разгуливает по пустым коридорам приюта.       

      «Не спится?»

             Феликс готов поклясться, что только что услышал кого-то. Но, замерев, прислушавшись, не слышит вокруг ни звука. Тишина. Давящая и пугающая, только негромкие завывания ветра. Может, он просто не до конца проснулся.       

      «Кошмары замучили? Ну что за очаровательный малыш».

      

      Мальчик резко оборачивается. Он судорожно оглядывается по сторонам, всматривается в темнеющие концы коридора, пытается услышать хоть что-то, кроме его собственного, ставшего таким громким, сердцебиения. Никого, но кто-то с ним говорит.              — Тут кто-то есть? — неуверенно спрашивает мальчик, поджимая губы. Наверное, знать ответ он не так уж и хочет.       

      «Сейчас ты не так одинок, как думал».

             Нет, такое ему совершенно не нравится. Хочется вернуться обратно, когда в комнате есть другие люди — хотя бы не так страшно, но мальчик замечает какую-то тень, скользнувшую по стене за угол. Страх борется с интересом и явно проигрывает, Феликс же ещё ребёнок как-никак. На носочках он следует в направлении, как ему показалось, куда исчезла тень.       Он явно отстаёт, замечая, что всё никак не может догнать тёмное, быстро перемещающееся пятно, и приходится перейти на бег.

      «И, если захочешь, вскоре перестанешь быть одиноким вовсе».

      В босую ногу неприятно впился мелкий камушек, но не порезал, лишь заставил остановиться, чтобы чертыхнуться и выкинуть его куда подальше. Бежать больше не пришлось — перед Феликсом была прикрытая дверь. Он отчётливо слышал, что за ней кто-то был. Глухо играло пианино. Феликс аккуратно крадётся к двери, заглядывая в щель.       Старая пластинка крутится в граммофоне, чуть хромая, извлекает музыкальную композицию, а слева шатается простенькая деревянная кровать, на которой маленькую девочку всем весом придавил незнакомый мужчина преклонных лет. Феликс хмурится, рассматривая происходящее.              Феликс знал эту девочку. Заплаканный, корчащийся на кровати ребёнок — Мэри, возраст мальчик особо не помнил, но точно знал, что происходящее с ней явно произошло слишком рано. Происходящее с ней вообще не должно было происходить ни с кем. Он с отвращением смотрел, как мужчина с кряхтением и глухими стонами вдавливал хрупкое тело в кровать. Звуки пианино сплетались с рыданиями, заглушаемыми подушкой ровно до момента, пока песня не остановилась. Мужчина одной рукой схватил за волосы и вжал голову девочки в подушку, худые пальчики хватались за всё вокруг, узкие ладони били по кровати, пока ребёнок не выбился из сил. Только когда маленькое тело окончательно прекратило дёргаться и брыкаться, мужчина расцепил пальцы с её затылка.       «Господи», — Феликс зажимает рот рукой и отшатывается назад, вжимаясь спиной в холодную каменную стену. Нет, он знал не понаслышке, что происходит в этом приюте и для чего сюда ночами приходят взрослые, о чём свидетельствуют многочисленные следы на его собственном теле, но только сейчас для него дошло, что это за таинственные пропажи детей в последнее время.              Феликс с самого начала подозревал, что все эти рассказы о Крампусе слишком нелепы, чтобы быть правдой. Кто-то из матушек рассказала эту старую удобную Рождественскую легенду. «Монстр, весь покрытый шерстью, с копытами и огромными рогами, язык его заострён и свисает меж не менее острыми клыками, а запястья обмотаны цепями…» — если подобное рассказать низким голосом, полушёпотом с мрачными нотками детям, некоторые из которых даже и не подозревают, что есть такая вещь, как «ложь», то это заставит поверить в правдивость даже самого нелепого мифа.              Феликс не помнил, когда ещё маленькие местные обитатели молились так искренне и часто. Надеялись, что Бог смилостивится и простит им их оплошности, чтобы Крампус посчитал их достаточно хорошими и послушными и не засунул в свой мешок. Приют казался раем в сравнении с логовом мохнатого монстра.              Звона цепей, о котором им то и дело напоминали, не было. Но был скрип старых досок кровати и медленные шаги, заставляющие мальчика в ужасе сорвался на бег, стараясь как можно быстрее покинуть чёртовы коридоры места, которое давно оставил Бог, и наконец оказаться в кровати в окружении других детей. Хватит с него, погулял. Думал, нагуляет себе сон, но его остатки как рукой сняло.              Матушка не соврала, монстр и правда существует. Только у него нет ни рогов, ни копыт, и каждый раз он меняет своё обличье: очаровательная женщина средних лет, молодой мужчина, морщинистые старики… Тот крупный мужчина, которого Феликс только что видел, — не единственный, кто регулярно посещает их приют.              Запрыгнув в кровать, Феликс замечает шевеление на соседней кровати. Видимо, случайно разбудил кого-то. Но этот кто-то быстро проваливается обратно в сон, чего не сказать о Феликсе. Мальчик долго ещё не мог сомкнуть глаз, в страхе ожидая, что вот-вот кто-то появится на пороге по его душу. Но рассвет, к счастью, он не встречал — сумел провалиться в недолгий тревожный сон.              Ранним утром из очередного кошмара Феликса выдернули, тряся за плечи.              — Ты в порядке? — голос блондина звучал обеспокоенно. — Выглядишь совсем уж неважно. Снова кошмары?              — Что? Да, — Феликс не сразу понимает, что перед ним стоит Кристофер, — где все? Я долго спал?              — Все уже убежали умываться, я сказал, что сам разбужу тебя, — пожимает плечами парень, медленно прибирая свою кровать, — малышка Эллиз очень расстроилась, когда я не позволил ей запрыгнуть на твою кровать и разбудить тебя.              — Как ты мог, — Феликс смеётся, прикрывая рот рукой.              Он уже привык, что младшие постоянно будят его, с разбега запрыгивая к нему на кровать, особенно часто этим промышляла Эллиз. Феликс никогда не злился, ей, как и другим детям, было не больше шести лет. Весили всего ничего, а так хоть пусть немного повеселятся.              — Ты снова вставал ночью? — спрашивает блондин, заправляя кровати уже других детей. Все должны были прибираться самостоятельно, но он, будучи самым старшим, просто не мог не позаботиться о малышах.              — Я тебя разбудил? — встрепенулся Феликс, вспомнив, что тогда и правда слишком громко забежал, случайно задев держащийся на одном гвозде порог, который издал приличный стук. — Прости.              — Всё в порядке, — Кристофер треплет рукой по чёрным, слишком отросшим волосам мальчика, — если ты снова плохо спишь один, всегда можешь прийти ко мне, только подушку захвати себе.              — Да брось, я уже не ребёнок! — возмущается Феликс, но руку, гладящую его по голове, не спешит скидывать.              Вода в тазах, как обычно, была холодной. Но все, особенно старшие, привыкли к такому положению дел, спокойно сносили водные процедуры, даже не морщась. Почти не морщась. Матушки то и дело строго убеждали, что всё это помогает укреплять здоровье, считай, дар Божий — грех жаловаться.              Следующим даром Божьим, так любезно ниспосланным свыше, был завтрак. Сомнительный, невкусный, но съедобный. Сидя длинными рядами за деревянными столами на таких же деревянных лавках, дети тихо молились и благодарили Бога. Так было принято, даже если кто-то не знал слов, должен был старательно изображать, что молится с остальными, если не хочет, чтобы ему отходили прутьями по рукам и оставили без еды.       «Громче, слишком тихо, чтобы было искренне», — хрипловато прикрикивает женщина в чёрном, и дети начинают неразборчиво бормотать уже чуть громче. Закончив с отчётливым «аминь», можно наконец взять столовые приборы в руки и притронуться к еде. Повезло, это не смена Феликса, потому что браться за вонючую тряпку он сегодня особенно не хотел, как и перемывать огромную гору посуды. Когда попадалось дежурство в столовой — это был Ад, прости Господи.              А вот помогать в церкви Феликсу нравилось. Да и сама церковь ему нравилась. Она была гораздо приятнее и чище приюта. Небольшая, но тёплая и светлая, с естественной религиозной красотой. Окна были сделаны из разноцветных витражей, так что попадавший в них солнечный свет заливал всё вокруг радужными потоками. Пол был устлан ковром, и звук слегка приглушался, когда люди шли по проходу к скамьям. Скамьи были деревянные и старые; ужасно расшатанные и опасно скрипящие, когда на них ложится какой-либо вес — будь то человек или Библия, но прихожане свято верят, что с Божьей помощью деревяшки их выдержат. В золотых канделябрах обычно горит множество свечей, свечами тут усеяна любая плоская поверхность. На сцене, примерно на шаг выше остального пола, находится огромный деревянный крест с такой же деревянной статуей прибитого главного сына Божьего.              Феликсу нравилось делать такую незамысловатую работу, как вытирать подсвечники и смазывать маслами, протирать рамы и другие всевозможные поверхности от пыли, носить книги и священные писания, свечи, бегать по мелким хозяйственным поручениям, а к праздникам помогать с подготовкой, преображать помещение. Но самое любимое, обычно редко происходящее по самым важным праздникам — пение в церковном хоре.       Феликс любил петь так же, как и другие дети, единственное, что отличало его — он умел это делать. Его никто не учил, он сам, что особенно впечатляло людей, слышавших его пение. Скоро, совсем скоро снова соберут хор, чтобы дети для толпы исполнили несколько рождественских песен. А пока он с энтузиазмом гасит и собирает огарки свечей.       Не все прихожане понимают, что это делается по наставлению, а не от детского желания и глупости, частенько незнакомые с местными порядками люди одёргивали Феликса, ругались и возмущались, что это он с их свечками делает, не затем они их ставили. Объяснения никто и слушать не хотел, помогало только вмешательство священнослужителей. Вроде и делаешь доброе дело, делаешь всё правильно, как велено, а вечно прилетает, ещё и осадок неприятный остаётся. Святой отец постоянно говорит просить прощения у нагрубивших, дабы не брать грех на душу. И Феликс исправно делает, как велено, но каждый раз не понимает, зачем произносит эти слова.       Он ни в чём не провинился, вины не чувствует, так к чему разбрасываться пустыми словами? Или это с ним что-то не так, если он не чувствует своей вины? Но священник не раз говорил, что обидам и гневу нет места ни в храме, ни в душе. Так почему же никто из тех неотёсанных людей ни разу не извинился за свои грубые слова?              — Святой отец, могу я кое-что спросить? — Феликс неловко мнётся.              — Конечно, сын мой, что тебя беспокоит? — пожилой мужчина оборачивается в сторону мальчика, закрывая книгу.              — Мне кажется, — Феликс делает голос тише и чуть подаётся вперёд, — меня преследует дьявол.              — Что же такое ты говоришь, сын мой, — мужчина в чёрных одеждах обеспокоенно всплёскивает руками, — почему тебя преследуют такие мысли?              — Я слышу голос, — Феликс осекается, — и вижу что-то, что ночами водит меня по коридорам… А сегодня я видел страшное… Господи…              — И что же ты видел?              — Сквозь щель ночью… задушили Мэри, Святой отец, — Феликс сглатывает, говорит тихо и неуверенно, — мне кажется, дети не пропадают…              — Верен Господь, который утвердит вас и сохранит от лукавого, сын мой, верно показалось тебе, быть такого не может. Нечистое взывает к тебе от слабости духа и силы плоти, молись, молись и глубже внимай Божьим словам.              — Разве Бог позволил бы случиться подобному? Но я видел! Собственными глазами видел. И ведь не просто её задушили, там был мужчина… Он…              — Хватит, — прерывает священник, — не вступай на стезю нечестивых и не вынуждай плеснуть в тебя святой водой.              — Но это неправильно! — возражает парень. — Она так молода… Она была так молода.              — Божье спасенье снисходит тем, кто чтит его пути и стремится к смирению, — священник говорит своими давно заученными фразами, — Бог наставляет только на путь истинный и не посылает испытание свыше того, с чем мы можем справиться. Явно дьявол пытается сбить тебя с пути верного, заселяет ложью глаза и уши. Мэри ушла в хорошее место и сейчас пребывает в добром здравии. Бодрствуй и молись, чтобы не впасть во искушение: дух бодр, плоть же немощна; молись Всевышнему, чтобы Он управил путь твой в истине.              «Не посылает свыше того, с чем мы можем справиться» — вот только каким образом Бог определяет то, что людям под силу? Разве что-то настолько великое не может ошибаться? Что, если не получается справиться с посланными трудностями? Когда спрашиваешь об этом, что святой отец, что матушка отвечают, мол, сам виноват, недостаточно крепка была вера, недостаточно просил Бога о помощи или просил не так, как было нужно.              Феликсу кажется, что в таком подходе есть какая-то беспощадная жестокость, обвинение тех, кто и так уже разбит и вот-вот сломается под грузом, оказавшимся непосильным, слова эти звучат несправедливо, лишь добивая тех, кто уже на грани отчаяния. И ведь нельзя, не выдержав, сдаться, вскинуть руки к небу и взмолиться: «Господи, я не могу, я не справляюсь, такое я ничтожество, так что не бросай меня и помоги».              — Хорошо, святой отец, — Феликс сдаётся, — я Вас понял. Спасибо.              — Спасибо, что поделился своими переживаниями, Феликс, — рука треплет чёрные спутанные волосы, — помни, дитя божье, очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чьё сердце предано Ему. Молись и верь — вот ключ к покою и благодати.              «А также не задавай лишних вопросов», — проносится в голове Феликса шальная мысль, которую озвучить он бы никогда не решился. Последнее время дети стали исчезать всё чаще, на что никто не спешил давать никаких пояснений, рассказывая нелепые истории или отмахиваясь и бросая размытое «уехали в лучшее место». Что это за «лучшее место» расспрашивать было бесполезно, да и казалось, что любое место за стенами приюта — лучшее.              Как и никто не спешил объяснять, что это за воля Божья — заниматься тем, что запрещено им самим. Кто бы мог подумать, что служить Богу так страшно и больно, Феликс всё чаще задумывался, что это за Бог такой, который наслаждается детскими страданиями. Конечно, все вокруг то и дело твердили, что Всевышний не посылает испытаний свыше сил человека, но эти испытания были словно слишком жестоки, слишком отвратительны и нелепы. Настоящий Бог, искренне любящий детей своих, таких бы не послал — Феликс был в этом уверен. И всё больше разочаровывался в вере, когда гематомы на теле начинали неприятно ныть.       

.・⋆｡✧｡❅｡✧｡⋆・．

             «О, хвала Небесам», — раздался голос одной из матушек, которая обеспокоенно расхаживала из угла в угол небольшой комнаты. Феликс неловко снимает с себя подобие куртки и отряхивает от снега.       «Мистер Джозеф ждал тебя полчаса, дорогой мой, ну же, быстрее проходи», — немолодая женщина причитала, подталкивая ребёнка к дивану, на котором сидел пожилой мужчина.              — Так ты у нас Феликс? — мужчина похлопал по своему бедру, приглашая мальчика присесть.              Феликс замер и не собирался ни на шаг приближаться к неприятному старику, вот только матушка схватила за руку и насильно поволокла.              — Да, я, — Феликс пытался улыбаться, сидя на чужих коленях, но получалось с трудом.              — Я слышал, ты хорошо разбираешься в точных науках, так ещё и красиво поёшь, — мужчина гладил узкую спину Феликса, заставляя парня напрячься, — матушка Элизабет посоветовала принять в семью именно тебя. Как ты на это смотришь?              Как Феликс на это смотрит? Со злостью и отвращением, точно так же, как на эту чёртову, храни Господи её душу, матушку Элизабет. Но разве у него есть право выбора? Разве может он взять и отказать? На вид монахиня, но внутри та ещё змея. Феликс не забудет момент, когда вместо того, чтобы подать половую тряпку ему в руки, она кинула ему её в лицо.              И этот человек служит Богу? Нелепо.              И как ставить на соль — тоже она первая, как розгами проходиться по провинившимся — тут же появляется матушка Элизабет. «Дьявол в юбке» — как её за глаза называли дети. Всегда прикрывает свои редкие седые волосы и уродливое морщинистое тело плотной чёрной тканью, пряча гнилую душу за молитвами и книгами, написанными пророками и апостолами по вдохновению Духа Святого.              — Как великодушно, — выдавливает мальчик, когда чувствует, как рука, очерчивая позвоночник, спускается ниже, поглаживая копчик, так и норовя скользнуть ещё чуть ниже. Феликс сглатывает.              — Я уже брал нескольких сирот, думаю, они будут рады новому члену семьи, — мужчина скользнул рукой под рубашку, заставляя Феликса вздрогнуть и поджать губы. — Ты же рад наконец найти дом?              Феликс пытается улыбнуться, потому что так надо, потому что, если этого не делать для милых взрослых, это минимум пять ударов по рукам и столько же по спине. Пытается выдавить из себя хоть слово, но не может. Губы дрожат, но расползаются в кривой улыбке. Он больше не может так жить. Он устал проходить это снова и снова. Избиения кажутся цветочками после того, как приходится уединяться с мерзкими взрослыми. Но если раньше это было нечасто, то теперь ему предстоит мириться с этим каждый день. Он не может. Он не вынесет этого, это ужасно. «Рад», — выдавливает тихое Феликс, опуская взгляд на собственные колени.              Когда шершавая рука скользнула под штаны, Феликс не выдерживает и вскакивает. Мужчина смотрит непонимающе то на мальчика, то на матушку, которая метает искры в сторону Феликса, но пытается сгладить ситуацию. Феликс чувствует, как ногти женщины впиваются в кожу, с трудом расцепляет хватку и бежит к двери, вытирая слёзы.              Была холодная, ветреная январская ночь. В ночном небе не было звёзд, но то и дело рассыпались снежинки, сияя в лунном свете. Феликс протянул руку, наблюдая, как снег понемногу копится в его руке и мгновенно тает. Он остановился и посмотрел, как его дыхание вылетало клубами белого пара.              Огни пекарен, ювелирных магазинов и различных других ярко горели тёплым светом. Мальчик останавливается напротив одного из магазинов и подходит ближе, кончиками пальцев прислоняясь к стеклу. По ту сторону ярко сияли гирлянды, переливались блестящие подарочные упаковки, стояли ростовые куклы в шикарных кружевных платьях, сидели огромные плюшевые медведи… Он смотрел, пока отсутствие обуви не напомнило о себе покалыванием от холода.       Стоять босым в снегу — явно плохая затея, так что Феликс решил не стоять, а двинуться дальше, с интересом разглядывая празднично украшенные улицы. Развешанные гирлянды весело переливались, вывески приобрели соответствующий наступающему празднику вид, люди быстро ходили вокруг, дети бегали с запакованными подарками в руках и смеялись. Эта атмосфера почти помогала Феликсу забыть о том, что на нём сейчас всего лишь лёгкая рубаха и штаны — слишком простенькая одежда, не для зимы от слова совсем. И полное отсутствие обуви. Он чувствовал, как под его ногами снег не просто продавливался и похрустывал, а ещё и таял, после примерзая к ногам.              Женщины носили дорогие многослойные платья и шубы, меховые и другие тёплые накидки, а мужчины — плотные пальто поверх нескольких слоёв одежды. Феликс слишком выбивался из общей картины, ему было неловко, но, а что делать? Вариантов у него не было.              Он чувствовал, что действительно замерзает, он трясётся, бродя по улицам, а сесть на порог какого-нибудь дома или заведения ему не дают — тут же прогоняют, бранясь, так некоторые ещё и мётлы используют. Мальчик растирает руки и дышит на них горячим дыханием, пытаясь согреть еле сгибающиеся, покрасневшие пальцы. Выходит плохо. И пусть его кости сгниют, но Феликс ужасно завидует всем тем, у кого есть перчатки и возможность чем-то прикрывать руки. Всем детям в приюте не раз говорили, что завидовать — грех, где зависть — там всё худое. Но что ещё остаётся делать, когда так безумно холодно? Когда зубы стучат, а ноги перестают чувствовать дорогу?              Мальчик срывается на бег, надеясь, что хоть это сможет его немного согреть. Он бежал по мощёным улицам, не обращая внимания на других прохожих; его тёмные волосы развевались от лёгкого ветерка, пока он не споткнулся об особенно высокий камень, упав лицом в снег. Больно, но кровь на снег не стекла, только растаявший снег и слёзы, значит, всё нормально.       Взглянув должным образом на мужчину, стоявшего перед ним, на лице мальчика появилось восхищение. Мужчина был красив. Он был гораздо выше не только него самого, но и всех, кого Феликс знал: святого отца, его друзей, любой из матушек и мужчин и женщин, которые приходили уединиться с сиротами. Только Иисус на кресте всё же был выше. Ни один священнослужитель или прихожанин не был таким высоким. На лице незнакомца была чуть обеспокоенная улыбка, которая очень шла его лицу. Глаза мужчины были темно-карими. После неловкого молчания мужчина протянул Феликсу руку. Мальчик неловко похлопал глазами, посмотрел на большую ладонь в перчатке и протянул руку в ответ. Его резко подняли.              — Хван Хёнджин, — голос у мужчины мягкий и приятный, не то что у святого отца — режущий уши скрежет, кажется таким знакомым…              — Феликс, — неловко выдавил мальчик и опустил глаза в пол. Он был в восторге от того, как правильно выглядело лицо мужчины перед ним, словно было вылеплено руками самого Бога.              — Почему в канун Рождества ты один скитаешься по улицам? — мужчина звучит обеспокоенно, словно его и правда волнует какой-то бездомный ребёнок. — Не хочешь составить мне компанию за ужином?              Феликсу кажется, что он спит. Всё слишком хорошо.              Не встретив сопротивления, мужчина берёт ребёнка на руки и несёт всю дорогу, отпустив только на небольшом деревянном крыльце перед одним из домов, выстроенных в длинную линию. Повернув массивным ключом в замке, дверь отворилась, открывая взор на то, о чём Феликс мог только мечтать.              Было тепло, нет, даже жарко, не так, как в приюте или церкви, совсем нет. Всё выглядело таким необычным, таким богатым. Особенно этот огромный каменный камин у стены — Феликс такой в живую видел впервые и, не сдержав интереса, побежал к нему. Поленья были чёрными и тихо похрустывали, огонь был таким горячим, обжигал, не подпуская ребёнка к себе слишком близко. Мальчик трогает кончиками пальцев тёплые камни, восхищённо наблюдает за мерцающими языками пламени: красные, жёлтые и местами белые изгибаются, подрагивают. Он вытягивает руки вперёд, чувствуя, как ладони обжигает теплом.              «Пожалуйста, не сиди слишком близко, ты можешь обжечься», — на плечо Феликса, заставляя вздрогнуть, опускается рука Хёнджина. Мужчина берёт несколько тоненьких поленьев из сложенной по левую сторону высокой стопки и подкладывает в огонь. Теперь Феликс с интересом разглядывает нарубленные дрова. Он касается пальцем, чувствуя, как неровный край древесины покалывает кожу. Хёнджину такой повышенный интерес к обычной поленнице кажется странным, но он не мешает ребёнку продолжать изучать убранство квартиры, уходя на небольшую кухню.              Выходить из дома он не планировал, но так уж вышло, что хлеба дома не оказалось. А без него ужинать — как-то не по обычаям людским. На накрытый стол добавляется ещё одна тарелка и стакан.              Когда Хёнджин вышел позвать мальчика к столу, тот уже вовсю расхаживал вокруг ёлки. Традиция такая у людей — к Рождеству украшать дом и наряжать вечнозелёное дерево. Весело же, так почему бы и не соблюсти все тонкости миропорядка. Пышная и тёмная ель во все стороны раскидывала свои длинные, колючие лапы. Вся зелень дерева украшена сияющими шариками разных размеров, горящими свечами и чем-то блестящим.              На столе была большая золотистая курица, нарезан сыр и овощи, отдельно лежали фрукты, по тарелкам разлито рагу. Феликс нечто подобное видел только через окна домов, когда, пока он мёрз на улице, по ту сторону в тепле с улыбками принимали трапезу счастливые семьи. В приюте их кормили чем-то похожим на кашу. Разнообразие, конечно, было: вот есть серая, вот желтоватая, а вот и странного зелёного цвета. Даже каша одного и того же цвета, к примеру, серая — самая частая гостья сиротских обеденных столов, никогда не была на вкус одной и той же. С одной стороны, это вызывало интерес, но с другой — пугало. Но никто не жаловался. А кому? И какой прок. Просто все как празднику радовались дням, когда давали картошку и овощи, что-то похожее на крупы. Что матушка, что сёстры ели и даже не морщились. Может, потому что их-то еда была не еле тёплой.              Феликс ложкой подцепил немного рагу, с интересом рассматривая и принюхиваясь. Какие-то цветные кусочки… Да и сама еда вся была слишком цветной и красивой. Непривычной, даже пробовать было немного страшно. Но голод и манящий запах заставили отправить первую ложку в рот. Феликс удивляется, понимая, что еда может иметь приятный вкус. Он съедает ещё несколько ложек. Вкусно, горячо, но не слишком, и ароматно пахнет. Он чувствует, что вот-вот заплачет, это всё выглядит словно сказка. Можно же из неё не возвращаться? Пожалуйста, Господи.              Хёнджин отделяет куриную ножку и кладёт на чистую тарелку, придвигая к Феликсу. Мальчик даже понятия не имеет, как с этим быть. Ложкой есть вязкую жижу его научили, а что делать с крупным куском мяса на кости? Мужчина подпирает кулаком щёку и улыбается, наблюдая за ребёнком, подсказывает, что это можно не тыкать столовыми приборами, а просто взять и откусывать куски. Феликс чувствует, как по рукам стекает сок, масло, мясо приятно греет пальцы и неприятно липнет к рукам, забивает нос ароматом, заставляющим слюну выделяться, а вкус… Феликсу даже сравнить не с чем, но он с уверенностью может заявить, что лучше в своей жизни не пробовал и не попробует.              Феликс скромно ведёт себя, но его просят быть чуть наглее, есть столько, сколько он хочет, не стесняясь. Но от подобных слов мальчик лишь ещё больше смущается, но, понимая, что это, вероятно, его первый и последний шанс, пробует содержимое всех тарелок. Сыр им по праздникам давали, но только по самым-самым великим, которые бывали чуть ли не раз в никогда, или угощали, когда приезжали важные гости. Но тут был только один знакомый вкус из шести. О чём-то сладком — ягодах, фруктах и конфетах — мальчик только слышал, никогда не пробовал и даже не видел. Непривычно, но вкусно, определённо вкусно.              А Хёнджин молча наблюдал за хорошим аппетитом ребёнка, который, казалось, начинал чувствовать себя всё комфортнее в чужом доме, не мучая лишними расспросами. Как всё-таки мало для счастья бывает нужно.              — А Вы же, — Феликс подавился недожёванным хлебом. Даже хлеб в этом доме был вкусным, гораздо вкуснее того, что иногда давали в приюте. — Вы не из этих мест?              Мужчина помедлил с ответом, заставляя Феликса усомниться в правильности своего вопроса. Не слишком ли личное он спрашивает?              — Нет, — медленно тянет Хёнджин, переводя взгляд на окно. Темнеет, вот и фонари зажглись. — Не из этих. И, пожалуйста, говори, когда прожуёшь, подавишься же.              — А откуда? — с интересом спрашивает Феликс, который только хотел откусить ещё один кусок, но воздержался. Он явно не знал ничего, кроме города, в котором жил, может, краем уха слышал. Хотя и город-то он не знал особо, всё, что он видел — знакомые стены монастыря и церкви. Но интересно же спросить, интересно, даже если ответ ни о чём не скажет.              — Далеко, — уклончиво отвечает Хван, — очень далеко, но ничего интересного. Ты ешь, не останавливайся.              — А как давно Вы тут? — Феликс решает не допытывать своего благодетеля, если тот не хочет рассказывать. Обидно, конечно, немного, но дело такое.              — Недавно, — лениво начинает Хёнджин, заставляя Феликса подумать, что на разговоры он не настроен, но спешит исправиться, — совсем недавно, думаю, пару дней.              — Вот как, — тихо удивляется мальчик, рассматривая куриные кости на своей тарелке. Кажется, он всю жизнь никогда не был настолько сыт. — А Вы один живёте? Где Ваша семья?              — Семьи как таковой нет, но вот несколько приятелей осталось там, откуда я родом, — пожал плечами мужчина. — Всё равно скоро обратно.              — Вот как… — Феликсу вдруг стало так непередаваемо грустно. Он понимал, нет, он совершенно точно понимал, что эта сказка всего лишь на несколько часов, если повезёт. Он знал, что всё хорошее непременно заканчивается, причём быстро, чего не скажешь обо всём плохом. Но так больно осознавать, что вот-вот придётся покинуть этот радушный тёплый дом с уютным убранством, вкусной едой и таким хорошим Хёнджином, а после никогда не вернуться. Останется лишь лелеять волшебные воспоминания. На душе так скребёт от этих мыслей… Может, ему изначально не стоило соглашаться на неожиданно свалившееся счастье?              Не знавший тепла человек, однажды встретившись с ним, больше не сможет так легко мириться с одиноким холодным существованием. Начинается настоящее выживание.              — Хочешь ещё рагу? — предлагает Хёнджин, замечая, что ребёнок перед ним приуныл. — Или ещё молока?              — Нет, спасибо, — тихо отказывается Феликс, поднимаясь со стула.              Сексуального влечения, нет, его не было. К мужчине тянуло от отчаяния и одиночества, он был таким тёплым и добрым, не хотелось его отпускать.              Зудящее, постыдное чувство, которое сворачивалось узлом где-то под рёбрами, уже не посещало. Феликс начинает медленно расстёгивать рубашку. Со стороны тихо похрустывают дрова в камине, вкусно пахнет недавним ужином.              Он должен.              — Что ты делаешь? — в недоумении спрашивает Хёнджин, подскакивая и, не отрывая глаз, смотря на обнажённые плечи мальчика.              Худые, слишком худые плечи и руки, отчётливо выражены ключицы и рёбра. Множество синяков украшают всё тело — большие и маленькие. Синие, жёлтые, чуть зелёные, но сглотнуть заставляют фиолетовые и тёмно-красные. Ссадины и царапины, отпечатки пальцев и шрамы.              — Спасибо Вам, — Феликс шепчет и неловко мнётся, собираясь с духом, и быстро подбегает к мужчине, — пригнитесь, пожалуйста, я не достаю.              Даже когда Хван непонимающе наклонился, Феликсу пришлось встать на носочки, чтобы коснуться губ мужчины. Мальчик обхватывает ладонями искажённое в удивлении лицо, жмурится и неумело целует. Пока его не отталкивают.              Феликс чуть было не упал, но сумел сохранить равновесие. Он удивлённо округляет глаза и непонимающе хлопает ресницами. Он что-то сделал не так? Неужели он что-то сделал не так?              — Я… — мальчик не может подобрать слов, мысли путаются, а сердце неприятно сжимается. — Я… простите, я Вас обидел? Я думал… Думал… Я всего лишь хотел отплатить за доброту… Простите.              Из глаз Феликса начинают катиться слёзы, которые он быстрее вытирает, чувствуя себя ещё более неловко. Оценив ситуацию, Хёнджин подходит ближе и садится перед ним на корточки, руками держа за худые бёдра.              — Ты не должен… — Хван не знает, как лучше выразиться, какие слова подобрать. — «Спасибо» было уже достаточно.              — Нет, — мальчик шмыгает носом и заикается от слёз, — нет, недостаточно. Взрослые говорили, что за хорошее надо платить и слов недостаточно.              — Взрослые бывают разные, — Хёнджин заглядывает Феликсу в лицо, — я тоже взрослый. И я говорю, что это лишнее.              — Вы не понимаете, я должен, — мальчик всё не мог остановить слёзы, неловко размазывая их по опухшему лицу, — я должен Вас отблагодарить. Я бесполезный и кроме тела у меня ничего нет, пожалуйста.              — Ты не должен так говорить о себе и заставлять себя делать всякие непристойные вещи, — Хёнджин поднимается и устало вздыхает, рукой потирает лоб и висок.              — Я не заставляю себя, я правда хочу, — мальчик поднимает глаза, которые кажутся такими большими и блестящими, в которых плещется искренность и надежда, — пожалуйста.              Хёнджин кусает губы и взвешивает все за и против. Недолго подумав, он подхватывает почти невесомое тело и несёт на кровать. «Я согласен на твои благодарности, — выдыхает мужчина, опуская Феликса на мягкую кровать, — но мы сделаем это по-моему, хорошо?». Мальчик согласно кивает и старается сдержать волнение.              Мужчина мягко толкает его на подушки и нависает сверху. Феликс чувствует приятный запах и чуть подаётся к чужой шее, желая почувствовать его ещё ближе. Мальчик вздрагивает, когда чувствует, как горячая рука коснулась его снизу.              Хёнджин, конечно, пытался сохранить собственные тонущие моральные принципы, но приглушённые стоны Феликса, его рваное дыхание не оставляли и шанса.              Феликс содрогается и пачкает чужую руку. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с волной неуверенности, которая стала неумолимо подниматься внутри, стоило дыханию немного выровняться. Он ждал, напряжённый, чувствовал, как Хёнджин поднимается с кровати, слышит, как тот куда-то уходит.              Мужчина вытер сперму салфетками и вернулся к мальчику, чтобы просто лечь рядом, плечом к плечу. Феликс лежал тихо, не издавая ни звука, но грудь рвано вздымалась и опадала. Мальчик понять не мог, почему ему приятно, а не больно. Это было слишком хорошо, не так, как происходило бесчисленное количество раз до.              — Я должен идти, — Феликс медленно садится на кровати.              — Как это? — удивляется Хёнджин, подпирая голову. — Поздно уже, куда ты так пойдёшь?              — Если поймут, что я убежал, то накажут всех детей, — Феликс нехотя поднимается с мягкой поверхности, — я так не могу.              Феликс чувствовал, что если задержится в этом доме ещё хоть на минуту, то точно не сможет его покинуть, даже когда придётся.              — Тогда позволь я тебя провожу, — Хёнджин начал подниматься следом, но его попросили зря не вставать.              — Не надо, я как-нибудь сам доберусь, — отмахивается Феликс.              — Я серьёзно, я не могу тебя так отпустить, — Хёнджин быстро поднимается с кровати, — дай я хотя бы обувь тебе достану.              У Хвана не было такого же маленького размера, как стопа Феликса, поэтому он нашёл самое подходящее, натолкал в носки ботинок тряпок и для надёжности подвязал голени. Мальчик всё время причитал, что он, вероятно, не сможет вернуть надетую на него одежду, что это всё не нужно, он и так сможет дойти, но Хёнджин лишь принудительно надел на него что-то, напоминающее плащ, длиной доходящее до самого пола.       

.・⋆｡✧｡❅｡✧｡⋆・．

             Мальчик тихо вошёл в двери приюта, которые никогда не запираются, видимо, никто не волнуется здесь о безопасности. Конечно, дети же тут разменная монета, может ли быть иначе.              Он тихо пробирается в свою комнату, снимает всю одежду, аккуратно складывает и убирает под кровать. Если будет шанс — он всё вернёт. Но шанса не будет, в этом он уверен, так хоть на память оставит, пока подаренное не найдёт какая-нибудь сестра и не отберёт.              Утром Феликсу прилетело только так.       И словесно, такой-растакой он, мистер Джозеф был так добр и великодушен, а Феликс поступил как последняя неблагодарная свинья, грешник, коего не исправить. Так и физически прилетело. Он не любил, когда бьют по лицу, он вообще не любил, когда его бьют, но лицо потом долго болит, больно жевать и пить, да даже спать. И на соли стоять не любил. Когда на эти белые крупинки ставили, так и хотелось закричать, чтобы лучше избили. Да хоть по лицу — лишь бы не на соль. Совсем не сладко, пытаешься сбежать от постоянной и монотонной боли, перемещая вес с одного колена на другое, как-то менять позы, насколько это возможно, но даже на руки опереться нельзя — дольше простоишь. Начинаешь пытаться думать обо всём возможном, лишь бы не отсчитывать минуты. Соль больно впивалась в кожу, после надолго оставляя напоминание о себе в виде уродливых следов.              Феликс так провёл где-то полчаса? Может, дольше, за временем следить не получалось, он пытался в голове отсчитывать, но быстро отказался от этой идеи, да и боль не давала сосредоточиться на чём-то конкретном. К нему подошла сестра Изабелла и сказала, что можно подниматься. Хорошая женщина, добрая и молодая. Может, потому и добрая, что молодая — не успела очерстветь и обозлиться на жизнь. Детей никогда не била, говорила, рука не поднимается, и пыталась останавливать других, когда раны под розгами начинали кровоточить. Но с зачастившими порочными взрослыми ничего не пыталась сделать. Не пыталась вмешаться, молилась, крестилась и списывала всё на волю Божью. И правда, легче жить, сваливая всё на кого-то. Что бы ни происходило — всё воля Божья, и живёшь себе свободно, не замечая плохого.              Феликса отправили в церковь читать молитвы. Полуденная литургия давно закончилась, людей было немного. Матушка Элизабет попросила святого отца проследить, чтобы эта заблудшая душа не отвлекалась и не поднималась с места, пока небо не начнёт розоветь. Святой отец и правда был святым — жалел Феликса, а может, относился попустительски, то и дело куда-то уходил, отвлекался, позволяя мальчику спокойно выдохнуть, когда тот просто молча сидел. Даже не ругался, не говорил ничего, взглядом давая понять, что всё понимает и ничего никому не расскажет. Правильно ли это было с его стороны? Феликс хоть и жил в ужасно религиозной обстановке, но совершенно запутался, что хорошо, а что плохо. Написано одно — делают иначе, говорят сначала так, потом по-другому, взрослые трактуют заветы как им угодно.               — Ты и правда собираешься сидеть тут до вечера? — на лавочку подсаживается Кристофер.              — Да, — отрезает Феликс, читать молитвы в присутствии друга как-то неудобно, не продолжает.              — Это глупо.              — Матушка Элизабет сказала, что Бог всё видит и будет следить за мной, пойти против наказания — грех, — шепчет мальчик, наблюдая, как немногочисленные безучастные люди ходят по церкви.              — Это мужик, прибитый к кресту, Феликс, — Кристофер скрещивает руки на груди, и Феликс просит его не богохульствовать, когда священник недобро глянул в их сторону, — какая, чёрт возьми, религия поставит в своём храме вот это?              — Ты попадёшь в ад, — грустно заключает Феликс, мотая головой из стороны в сторону, — прости его, Господи.              — Если приют при церкви — это не значит, что обязательно быть религиозным и верить во всё это, — вполголоса отмахивается блондин, — это всё просто нелепо.              — Не говори так, — мальчик смотрит умоляюще, хотя понимает и даже согласен с другом, — так надо, на всё воля Божья. Лучше помолись.              — Спасибо, мне за завтраком и обедом хватило, в печёнках сидят эти молитвы, — Кристофер берёт Феликса за руку и задирает рукав рубахи, оголяя шрамы и синяки, — это тоже воля Божья?              — Ты не понимаешь! — шипит Феликс и выдёргивает руку, стыдясь, обратно поправляет рукав. — Бог не…              — Если ты хочешь сказать эту чушь про испытания, то воздержись, меня это сводит с ума, — раздражается парень, — ты же и сам всё понимаешь. Явно понимаешь. Это место давно прогнило, как и люди, а вера — лишь удобное оправдание.              — Даже если и понимаю, — сдаётся Феликс, — что остаётся? Предлагаешь не грех пойти и убить себя?              Повисает молчание. Да никогда бы Феликс не смог самостоятельно убить себя — духу не хватит, страшно, даже страшнее, чем насилие, которое приходится переживать по единственной причине — он всё ещё живой.              — Такой себе вариант, — выдыхает Кристофер, — и это я не из-за страха оказаться в аду. Мы уже в нём: ад здесь, на земле. Другого не существует, нет чертей, которые будут в тебя вилами тыкать и подкидывать дрова в костёр под котлом.              — Возможно, — соглашается Феликс, смотря на терновый венец Иисуса, — тогда и рая нет, получается?              — Верно.              Хочется, отчаянно хочется верить, что ты страдаешь при жизни не зря, хочется верить, что в конце тебя ждёт нечто хорошее, что-то способное излечить все нанесённые мирской жестокостью раны. Но если нет ада — нет и рая.              — Получается, вся наша жизнь бессмысленна? — Феликс наклоняет голову в бок, рассматривая кровоточащие стигматы статуи. — Рождаемся, живём, страдаем и умираем просто так?              — Получается, так.              От этого разговора у Феликса остался неприятный осадок вплоть до самого празднования Рождества. Вот-вот наступит момент, когда ему, как и другим облачённым в белое детям, предстоит выйти и петь в хоре.              Свежий снег падал с сумеречного неба, образуя морозные узоры на витражных окнах. Свечи и лампы освещали полумрак комнаты священным, уютным светом, ласковым и гостеприимным.              Пение в церковном хоре — это больше, чем простое пение — так говорили все служители Богу. И поначалу Феликс пытался проникнуться этой благодатью, но в итоге сдался и просто пел. Ну не считал он это невероятной привилегией, не служил и не возносил хвалу Господу — просто пел, потому что ни варианта отказаться, ни возможности иначе развлечься нет.              Детей учили, что хор должен петь глубоко и проникновенно, так, чтобы даже человек маловерующий или подверженный страстям, услышав их пение, ощутил действие благодати молитвы.              Поскрипывая старыми досками, рядами сидели счастливые и весёлые, чего не сказать о выступающих сиротах, дети в своих новых блестящих рождественских нарядах, красивых платьях и костюмах рядом с родителями. Хорошо одетые мужчины и ухоженные женщины заполнили скамьи, всё для того, чтобы посмотреть на рождественское выступление бедных маленьких сирот.              «O holy night! The stars are brightly shining»              Поначалу тихие голоса детей становились громче. Дети изо всех сил старались петь, как ни один раз было велено — ровненько, подобно тоненькому ручейку. У многих голоса были высокие, у некоторых и вовсе как сломанный колокольчик на санях, у Феликса же голос был замечательным, такой хотелось слушать не отрываясь, так он завораживал. Все сироты были наряжены в эти симпатичные одежды — чистые и белые, целые, ведь доставались они только на Рождество, и держали по зажжённой свече в руках.              Все старались, что было неудивительно: сирот наставляли, что понравившихся могут и в семью забрать, так что все пытались ухватиться за этот прозрачный шанс, но получалось не у каждого. Кто нарочито подчёркивал каждый слог, не отвечая смыслу, кто пел излишне страстно, нечувственно и навязчиво. Из раза в раз таких поправляли, говорили, что следует вникать в смысл и контролировать себя. Хоть к Феликсу никогда и не было вопросов, он всё равно не понимал ни как пение может являться молитвой, ни как оно должно помогать правильно само себя исполнять. Просто пел. Также говорили, что нельзя ничего специально выделять интонацией или ударением, но и монотонность не приветствовалась — молитва должна быть живой.       

«The King of kings lay thus in lowly manger,

In all our trials born to be our friend»

             Детские поющие голоса были по-своему красивыми, но Феликс отчётливо слышал, как среди них проскакивает фальшь, которую, казалось, ни один из улыбающихся прихожан не слышал. Все в часовне с удовольствием продолжали сидеть и слушать. Феликс старался слишком много не думать, поют и поют, сам он поёт тоже не идеально, очевидно. Тянуть гласные было утомительно и скучно, хоть песня и звучала красиво, но хотелось чего-то побыстрее и повеселее. И так постоянная тоска на душе.       

«Truly He taught us to love one another;

His law is love and His gospel is peace»

      

      Феликс пел, пока не заметил, что на него смотрят пара знакомых карих глаз. Таких красивых, таких добрых, заставляющих натянутую кривую улыбку стать искренней и широкой. Мальчик от неожиданности сбился, но быстро подхватил мелодию подрагивающими губами и снова влился в хор. Он совершенно не ожидал увидеть здесь Хёнджина, но был невероятно рад пришедшему мужчине. Теперь он пел свободнее и действительно стараясь.       

«O night divine, O night when Christ was born!

O night, O holy night, O night divine!»

      

      К тому времени, как выступление закончилось, по лицам некоторых детей текли слёзы, которые они боялись вытирать, чтобы не намочить красивую ткань дорогих платьев. Прозвенел одинокий звонок, возвещая об окончании. После недолгого молчания толпа разразилась громкими аплодисментами.              Скрипучий голос святого отца и голоса прихожан возносили хвалу рождению Иисуса. Громкий, оглушающий звон колоколов.              Феликс пытался глазами найти знакомое лицо, но его не было. Мальчик судорожно оглядывался, ходил сквозь оживлённую толпу, но никого и близко похожего не было. Неужели ему показалось? Но он же видел! Он совершенно точно видел и не мог перепутать.              Феликс выбежал из церкви, под бдительным оком Иисуса на кресте. Однажды Бог простит все его грехи.              А если нет — без разницы, не нужна Феликсу эта всеобъемлющая любовь Господа, у него появилась своя, пускай и безответная.              Недолго детские слёзы замерзали на морозе, а в лицо летели крупные хлопья снега.              Феликса никогда по-настоящему не спрашивали, хочет ли он уехать с этим неприятным незнакомцем, оставить свою неряшливую семью из приюта и ставшую привычной жизнь, чтобы отправиться в ад. Другой ад, к тому, в котором он пребывал всю свою жизнь, мальчик уже привык, и вот теперь его выдёргивают, чтобы отправить в самое адское чрево. Феликс был просто бедной маленькой сиротой, которая, как говорили взрослые, не знала, что для неё лучше. Слава богу, что эти доброжелательные люди пришли, чтобы помочь ему. Мальчик опустил голову и на всё кивал, не сводя глаз с того места, где грязный и чуть потрёпанный подол чёрной юбки матушки Элизабет соприкасался с полом. Оформление документов и поспешные прощания, тёплые руки Кристофера, обнимающие его. Феликс никогда не видел, как его друг плачет. Порой даже думал, что тот просто не умеет этого делать. А нет, умеет.              Мистер Джозеф сжимает его руку и улыбается. Со стороны, пока мужчина не делает странных и мерзких вещей, он кажется обычным приятным старичком. Но руку сжимает слишком крепко, видимо, боится, что ребёнок снова попробует сбежать от него. И не зря.              Феликс просто не может смириться, смотрит в упор на прикрытую дверь перед ним, которую вот-вот распахнут, открывая путь в мир новых страданий. Как бы ни старался, что бы себе ни придумывал — не может. Если он сейчас выйдет и сядет в стоящую перед ним карету — всё будет кончено. Он устал от своей жизни, уж лучше он умрёт, но с тёплыми воспоминаниями о лучшем человеке в его жизни — Хёнджине, чем позволит и дальше использовать себя, как всем вокруг вздумается.              Мальчик, недолго думая, кусает пожилого мужчину за кисть под удивлённые вздохи окружающих, получает удар по щеке, но быстро вскакивает, распахивает дверь и убегает, получая вслед оскорбления и приказы разгневанных взрослых. Куда этому старику до молодого и почти полностью здорового подростка? Пару метров пробежал и сдался, махнув рукой. Действительно, другого купит, может себе позволить.              А Феликс бежал, бежал, обрывисто дыша и выдыхая густые облака пара, пока не выбился из сил. Резкий рождественский ветер хлестал по лицу, белые пальцы немели и краснели.              Крупные белые пушистые хлопья летели в лицо, Феликс потирает нос рукавом тонкого платья, глядя на огромное количество снега вокруг. Сегодня Рождество. Мальчик шёл навстречу толпе, став одним из тысяч на центральной площади. Тёплый, довольный смех наполнял холодный воздух.              Люди носили согревающие одежды, в то время как Феликс бежал по вымощенной дорожке в ночной сорочке и снова босой. Ноги до боли щипало холодом от заснеженных улиц. Но даже так было лучше. Он не вернётся, будет дрожать от холода, но не вернётся.              На главной улице, где вовсю царила атмосфера праздника, смеялись и радовались люди, Феликс наконец остановился. Он смотрит на свои покрасневшие руки — пальцы еле сгибаются. Ноги щиплет от холода, они тоже замёрзли, покраснели вплоть до подола ночной сорочки.              Толпа людей на главной улице не позволяли разглядеть главное рождественское чудо — украшенную ель. Феликс мог видеть лишь её кусочки, проглядывающие сквозь щели, когда толпа шевелилась.              На него не показывали пальцем, не окликали — его совершенно не замечали. Люди были счастливы встречать праздник с близкими, с возлюбленными, с семьёй. Им было не до чужого горя, никто не обязан беспокоиться о тех, кто сам-то о себе не беспокоятся, никому нет дела до чужих одиноких душ. Сироты, будучи частым явлением, лишь мозолили глаза. Даже блюстители порядка отворачивались, чтоб не заметить мальчика.              На плечи Феликса опустилось что-то тёплое.              — Тебя взять на руки? — широко распахнув глаза, мальчик обернулся на знакомый голос.              За ним стоял Хёнджин. Он так хотел увидеть мужчину ещё хоть раз, хоть один раз. Неужели в Рождество и правда случаются чудеса? Неужели Господь сжалился и послал им ещё одну встречу.              — Я, — неуверенно начал Феликс, руками крепче сжимая ткань накинутого на его плечи пальто, — не надо, я тяжёлый.              — Не придумывай, — отмахнулся Хёнджин и, когда мальчик снял с себя чужую одежду и попытался вернуть, вновь накинул на него пальто. — На ёлку посмотришь, сквозь толпу не особо хорошо видно, не так ли?              — Я не в том возрасте, — продолжал отнекиваться Феликс — он всё равно уже не чувствует боли, как и самих стоп и кистей рук, — я слишком взрослый, чтобы меня на руки брать.              Хёнджин не стал дослушивать отговорки, чуть присел и подхватил мальчика на руки. Феликс вяло сопротивлялся, ужасно смущаясь и нервничая. Он слишком не хотел приносить неудобства Хёнджину, даже несмотря на то, что тот сам предложил и вокруг было много таких же людей с детьми на руках.              Зато теперь ему и правда хорошо видно главную ёлку. Феликс в восхищении приоткрыл рот.              Это дерево было огромным, в разы больше того, что не так давно мальчик видел в доме Хёнджина. Шире и выше, темнее и припорошено снегом. Оно всё светилось и сияло, шары крутились, свечи ярко горели. А на самой верхушке сидела фигурка ангела. Распростёртые белые крылья стремились вверх, руки приветственно раскинуты в стороны, а белое платье развивалось от ветра.              В пальто Хёнджина, на его руках слишком тепло и хорошо. Феликс поудобнее зарывается в безопасность, защищаясь от холода и окружающего мира. Хёнджин был знакомым, успокаивающим и понятным. Не делал плохих вещей, не пытался никак навредить. Сейчас он прижимал мальчика к себе и был единственным, кто позволил почувствовать что-то тёплое, что-то, чего Феликс не знал и до конца понимал.              Феликс слишком устал от этого всего, но в руках Хвана было так хорошо… Мальчик закрывает глаза, прижимаясь сильнее. У него нет сил говорить, хотя так хочется выразить всю свою благодарность, нет сил шевелиться. Веки такие тяжёлые, голова гудит, но больше ничего не болит и не щиплет холодом. Если, открыв глаза, всё вернётся обратно, если Рождественскому чуду суждено будет закончиться, то уж лучше он не поднимет веки, застынет в этом моменте. Это всё, о чём сейчас мечтает Феликс, всё, о чём он в последний раз молит Бога.              Мальчик чувствует, как по босым ногам стекает растаявший снег.