Мегалодон

Выматывающий разговор закончился, я в одиночестве курил на заднем дворе. После воссоединения с отцом мне бы не хватило и блока выкуренных сигарет для осознания, а главное принятия новых правил игры. Хрупкую душонку затягивало прямиком в готовую бесцеремонно сомкнуть челюсти пасть мегалодона, а я безуспешно хватался за плавающие в мутной воде водоросли в жалких попытках спастись. В очередной раз за последние дни мой мир перевернулся. Казалось, что это уже просто невозможно с точки зрения физики. Не может же быть у моего мира неисчисляемое количество граней, чтобы он беспорядочно вертелся как флюгер в ураганный ветер. Должен же быть разумный предел. А важнее всего, сколько еще эмоциональных потрясений, вытряхивающих все внутренности до последней песчинки я выдержу, прежде чем окончательно провалюсь в едкую трясину безумия. Фантазия рисовала постыдные образы, будто я потерянно брожу по сырым улочкам города. Из неухоженной бороды торчат ветки, на ногах лишь пляжные тапки с дырявыми носками, а зловонная драная одежда отпугивает прохожих в радиусе нескольких метров. Буду ли я помнить себя прежнего? А Роберта? Или он останется лишь идеальным образом в воспоминаниях, покрытых плотной дымкой? Неясный свет, к которому я стремился бы словно мотылек, окончательно потерявший ориентацию в пространстве. Глаза достаточно привыкли к ночному мраку. Я чувствовал себя на своем месте, окружающая темнота органично продолжала темноту внутреннюю. Ни единой спички, свечи или фонарика, чтобы осветить путь. Самого понятия “путь” не существовало здесь. Я оглянулся будто в поисках скрытых камер или ниндзя. Пусто. Тишина дополнялась стрекотом саранчи, но не переставала быть тишиной, а наоборот приобрела еще более монументальный вид. Прохладный воздух, вперемешку с горьким табачным дымом, лезвием царапал горло. Воображение рисовало мутные картины на черном холсте вокруг. Смешалось хаотичное прошлое, вероятное будущее и желанное будущее. Настоящего не существовало, я оказался в абсолютном нуле, наблюдая за историей своей жизни со стороны, предварительно поставив ее на паузу будто ролик в сети. Сейчас как никогда, я понял каковы размеры пропасти между вероятным и желаемым. Затушив сигарету о ступеньку крыльца, я щелкнул пальцами отправив окурок в черную бездну. В кармане потной рукой нащупал заветный блистер с колесами, не раздумывая выдавил две таблетки в ладонь и закинул в рот. Горько-сладкий вкус наполнил рот, я усилил его на максимум разжевав пилюли и проглотив используя лишь собственную слюну. Закурив очередную сигарету, чтобы перебить мерзкий вкус, продлевая причину оставаться в спокойном, окутывающем мраке, а не переться в дом с принятым решением и ответственностью. Нестерпимо захотелось позвонить Роберту завыть в трубку и попросить помощи. Уколы страха плясали на затылке, я боялся разрушить свой образ сильного человека, готового потом и кровью защищать собственное право на любовь. Однако, вспомнил то несметное количество раз, что представал перед ним жалким беспомощным щенком, и сколько из этих раз меня спасал сам Роберт, совершенно не меняя своего отношения ко мне после. Уговорив сам себя, я достал телефон из соседнего с валиумом кармана и с досадой обнаружил, что он разряжен и теперь даже не включается. Разочарованный хриплый возглас отчаяния вырвался совершенно автоматически. Я глубоко вдохнул, охлаждая пылающие легкие. Уличный свет вспыхнул и обжег глаза, я стал беззащитной мухой под ослепительной вспышкой фонаря. Из глубин дома по нарастающей застучали тяжелые шаги отца. Я напрягся и было собрался произнести придуманную ранее речь, составленную максимально аргументированно и корректно. Дверная ручка щелкнула, дверь мягко закрылась за спиной отца. Я открыл рот, чтобы начать свое выступление, но в этот момент неприятный разряд тока ударил в кончики пальцев и пробежал до самой макушки. Именно так настигает осознание чего-то довольно очевидного подсознанию, но тщательно задвигаемого в дальний угол сознанием. Я опешил и закрыл рот, так ничего и не сказав. Валиум укрыл меня мягким пледом, забрав с собой тревожность, но сила осознанного была могущественней химии. Руки возбужденно задрожали. — Курт... — положив руку на плечо начал отец. — Ты знал, — хриплым шепотом проскрежетал я, не давая договорить. — Слушай, я могу объяснить, дело в... — в голосе Генри заплясали нотки отчаяния. — Ты знал где был Роберт все это время, — уже громче сказал я, резким движением стряхивая ладонь с плеча и медленно поднимаясь на ноги. — Да, и, слушай, сынок, — отец не оставлял попыток вступить в диалог. — Ты знал где был Роберт все то время, что я искал его, — в третий раз повторил я и снова ошеломился действительности этого факта, — Ты просто наблюдал, как я распадаюсь на части, как моя личность расщепляется, но вместо помощи обзывал психом и унижал. Чтобы сохранить свой драный авторитет, да прикрыть жопу, ты принес меня в жертву. Спасибо, блять. Я тебя ненавижу. Я ненавижу твой чертов “Ренши”, чтоб вы все сгорели в адском пламени и сгнили в безвестности и одиночестве, сраные ублюдки! Не дожидаясь ответа я бросился в темноту. Сердце колотилось от ярости, руки тряслись, но в ногах появилась уверенность и сила олимпийского бегуна. Я несся как ошалелый, спотыкаясь о ветки и чужих садовых гномов будто от этого зависела вся моя жизнь. Всеми фибрами души я чувствовал, как оставляю после себя след из чистой ярости и не дай бог, кто-то попадется на моем пути, сейчас я не отвечал за свои действия разумом. Я жил в обмане. Я жил вобмане и сходил с ума в нем. Я был просто марионеткой своего отца, призванной в этот мир лишь помочь ему реализовать собственные желания. Я ебучий инструмент! Господи, я просто гаечный ключ, суть существования которого заключалась лишь в закручивании гаек! Истерический громогласный хохот полился из меня, а горячие слезы обиды резкими потоками хлынули из глаз. Легкие пылали огнем, голова закружилась от недостатка кислорода и поддавшись своему организму я остановился, устало оперевшись о дерево. Я упал рядом с деревом на колени, словно в молитве перед божественным идолом. Хохот превратился в кашель, затем в приглушенный крик боли. Все мое естество содрогалось, не выдерживая подобной перегрузки и я стал задыхаться жадно глотая воздух. Упав на холодную землю плашмя, я уставился в небо. Мрак и темень. Ни следа звезд. Именно так сейчас ощущалась моя жалкая жизнь. Я перевел взгляд на дерево и сразу узнал его. На самой мощной ветке висела полусгнившая веревка, когда-то на ней были самодельные качели, что я самостоятельно смастерил для брата. Пространство вокруг залилось ярким полуденным светом, вместо саранчи зачирикали утренние птицы, на месте гнилой веревки выросли качели, а на них с громким хохотом появился темноволосый кудрявый мальчуган — мой брат Эдди. Я вернулся в самый страшный день своей жизни, что старательно пытался похоронить под тоннами камней внутри себя. В первую очередь именно от этого дня я бежал отсюда без оглядки назад. Сейчас у меня не осталось сил ни бежать, ни ползти, ни подавить воспоминания психологически, и я просто подготовился снова увидеть одну из самых травмирующих вещей в моей жизни. Нет, самую страшную. 20 лет назад, 30 июня Вездесущий солнечный свет по-хозяйски заливал детскую спальню. Плотные шторы на окнах совсем не спасали. Когда вместо черноты под закрытыми глазами появилось яркое оранжевое пятно, я наконец проснулся. Соседняя кровать была пуста и аккуратно заправлена. Наверное, Эдди уже позавтракал и ждет когда мы пойдем на улицу. Гонимый этой мыслью, я воодушевленно вскочил с кровати. Надо поторопиться, вчера мы не закончили строить город для муравьев. Нам предстояло построить вокзал, кафе-мороженое и выложить импровизированные дорожки мелкими камешками. Выглянув в коридор я почувствовал что-то неладное: с первого этажа раздавались недовольные родительские голоса. Посреди кухни стоял заплаканный брат, обиженно выпятив нижнюю губу и утирая слезы своим маленьким кулачком. Он плакал совершенно беззвучно, словно ему специально отключили звук. Мне стало невыносимо обидно за Эдди. Я ощутил жаркую волну стыда, что оставил его один на один с неизвестной проблемой, а сам сладко сопел в постели. Пробившись сквозь грозных отца и мать я подбежал к Эдди, обняв его настолько крепко, насколько только мог обнять шестилетка. К братику вернулась способность произносить звуки и он заревел в голос, воя как маленький побитый щенок. По моей щеке тоже скатилась слеза, сочетавшая в себе и боль, и обиду, и сочувствие. Мы стояли как два маленьких птенца, стараясь вжаться друг в друга посильнее. — Курт, научи уже своего брата самостоятельности! — послышался отцовский рев, — От тебя как от няньки совершенно толку никакого! Сколько уже можно, вроде взрослый пацан, а все рыдает как девчонка! Слова отца больно ударили мне в спину, я надеялся, что Эдди ничего не слышал за своим жалобным воем. Я схватил его маленькую, влажную от слез ладошку и помчался в открытую входную дверь. Вдогонку отец бросил еще одну совершенно идентичную по смыслу реплику, а мать свойственно себе лишь молчала. Усадив Эдди на качели, я встал перед ним на колени и заглянул в лицо. Из его ясных глаз перестали литься слезы, но личико оставалось красным. Я аккуратно вытер остатки слез рукавом своей кофты. Поднявшись на ноги, я заботливо погладил брата по голове и принялся раскачивать качели. Собрав все свои силы в кучу, я что есть мочи громогласно запел: «Жук по травке ходил, яркий фрак себе носил. Вдруг споткнулся о травинку, и упал в свою корзинку!» На лице Эдди появилась улыбка, а изо рта вырвался первый хриплый смешок. Неудивительно, ведь песенку про жука он придумал самостоятельно, чем очень гордился. При виде изменений в настроении брата, я глубоко выдохнул и тоже хихикнул. Внутри снова стало легко и беззаботно, как это было всегда, пока мы дурачились с Эдди. Весь день мы обустраивали муравьиный городок, придумывая снующим вокруг насекомым разные роли. Время летело незаметно, мы были полностью поглощены своим невероятно важным детским занятием. Утреннее происшествие мы не обсуждали, да и незачем. Теперь я был рядом и был готов защитить своего младшего друга от любых обид. — Пить так хочется, — сказал Эдди, задумчиво потирая лоб перепачканной в земле рукой. — Давай сбегаем домой? — предложил я, вытирая пятно с его лица. — Сходи один, я тут посижу, — Эдди насупился. Откуда-то я догадался, будто он хочет оправдать папины ожидания и вопреки своему страху все-таки побыть взрослым мужчиной. Такой мужчина совершенно не боялся остаться на несколько минут в одиночестве. Я хотел было возразить, но решил довериться брату и начать делать маленькие шаги в сторону его самостоятельности. Не то чтобы я собирался рано или поздно его бросить, но очевидно, что я не мог гарантировать всегда быть рядом в трудные моменты. Как например, это случилось сегодня утром. Ободряюще улыбнувшись я кивнул и побежал в сторону дома. Наше дерево с качелями находилось буквально в пяти минутах от дома. Довольно близко, правда от дерева было невозможно разглядеть дом, а от дома дерево, так как их разделял крутой поворот, соединяющий проселочную деревенскую дорогу с выездом на шоссе. Обычно тут было тихо, максимум одна машина в час проедет и сегодняшний день не был исключением. Добравшись до дома я побежал на кухню, но не смог дотянуться до полки с водой, пришлось тащить табурет. Эта проволочка заставила меня нервничать, казалось будто все дозволенные временные лимиты я уже израсходовал. На обратном пути я мчался что есть сил, не жалея себя. Хотелось скорее увидеть Эдди, скромно сидящего на качелях или увлеченно роящегося в муравьином городе в ожидании меня. Залетая за поворот я практически лицом к лицу встретился с выезжающей на шоссе машиной. Миновав поворот я в непонимании замер. Возле дерева никого не было. — Эдди! Эдди! — взволнованно закричал я, продолжая путь к дереву шагом, — Эдди, ты где? Я принес водичку! Совершенно сбитый с толку я ходил вокруг дерева, вертя головой словно обеспокоенная сова. От чего-то неосознанного по щекам потекли слезы, будто им уже было известно то, чего я на деле еще не понимал. Дальнейшие события смешались в адский ком, я помню их лишь эпизодически, словно кто-то сделал снимки и показывал их мне, а не лично я был свидетелем происходящего. Первый кадр: ко мне бежит отец, а на его лице совершенно белая маска ужаса. Следующий кадр: вся деревня в дождевиках и с фонариками ходят по окрестностям, заглядывая в канавы. Дальше: наша соседка держит двумя пальцами черный от грязи, но на деле бывший ярко желтым ботинок Эдди. Последнее: отец рыдает, а мать падает рядом с ним без чувств. На этом поиски Эдди для меня окончились. Приехал мужчина на дорогом авто, папа усадил меня на заднее сидение и мы укатили к бабушке. Не помню, сколько я прожил у нее. Не помню, сколько раз я плакал в истерике, вопрошая: «Где Эдди?» Бабушка, да и все взрослые вокруг сочиняли какие-то сумасшедшие небылицы, якобы Эдди уехал в летний лагерь, а когда лето кончилось, то к родственникам заграницу кататься на верблюдах. Когда фантазия иссякла, бабушка отвела меня в местную церковь, где внушающий доверие священник мягко рассказал мне о жизни и смерти. Закончив свой рассказ, он заглянул в глаза, зачем-то положив ладонь на мою коленку. Я молча встал и вышел из церкви. Лишь дома, закрыв дверь комнаты и оставшись в одиночестве я бесшумно разрыдался. Прямо как мой любимый, но уже мертвый братик Эдди стоявший посреди кухни, в тот день, когда я видел его в последний раз. Кажется, мы никогда не встретимся на этой земле. 20 лет спустя, наше время Несмотря на тот факт, что не найдено никаких останков, совокупность улик указывала на его гибель. Дело закрыли. Так сказал отец. Мог ли я ему верить? Теперь я совершенно уверенно отвечал — нет. Отец медленно разрушал мою жизнь с самого детства. Это он виноват в смерти брата. Если бы не его агрессивный выпад, Эдди бы спокойно продолжал жить и развиваться рядом со мной, под моей защитой. Этот мудак не принял одного сына и загубил его жизнь, затем не принял второго и пытается загубить уже мою жизнь. Я должен бороться, я должен не опускать руки ради брата. Я возьму этого чертового мегалодона за пасть и просто разорву ее на две части. Пока я жив, пока я дышу, пока есть Роберт, я буду сражаться. На меня накатила усталость, а в голове запушилась вата. Желая расплакаться я лишь приглушенно застонал. Слезы не шли. На темном небе сверкнула точка. Одна единственная звезда в поглощающей черной пучине. Звезда будто улыбалась мне и хотела обнять. Я понял, она здесь чтобы меня направить. — Привет, Эдди, — прохрипел чужой голос из моего рта, — я скучаю.