Мегалодон

Ночь в церкви прошла тихо и даже уютно. Остаточные ароматы ладана, приглушенное освещение и шмыгающий нос гордого мафиози, не взявшего свое одеяло. Я поднялся со своей импровизированной постели на церковной скамье и накинул половину одеяла на плечи Роберта. Теперь мы с ним стали большим волшебником в мантии. Он мягко улыбнулся, прищурив глаза, и по-хозяйски потянулся за поцелуем. Я остановил его рукой: — Не в храме Божьем, пожалуйста. Роберт состроил обиженную гримасу, по-детски выпятив нижнюю губу. Будь мы в виртуальной реальности, игре с сменой декораций – заменили бы холодную церковь и твердую скамью на побережье океана – и наша история стала бы о медовом отпуске… Но реальность была злым и враждебным местом, не поддающимся изменениям после выбора строки в контекстном меню. В детстве все было проще. Думалось, что умеешь все на свете, будто волшебник по-настоящему. Сила мысли была равна нерушимой силе, управляющей всем миром, а он лишь бережно обнимал мои хрупкие плечи. Стоило лишь подумать о чем-либо, как это сбывалось. Неважно, что руками моих родителей или торжеством случая. В основе стимула была моя требовательная мысль. Разлетающиеся по ветру парашютики одуванчика от простого дыхания и восторг брата, наблюдающего за всем с открытым ртом, подтверждали мои убеждения. В моих руках была сила, способная не только разносить цветочные семена, но и менять мир вокруг. Реальность быстро ударила по голове, отобрав любые намеки на эту силу. Казалось бы, нужно применить более взрослый подход — заново понять структуру, препарируя мир скальпелем и разглядывая его составляющие под микроскопом. Тщательно записать наблюдения и выводы в новую, взрослую тетрадь жизни и правил существования. Однако после сотни исследований не удалось записать и строчки. Все вокруг оказалось лишь случайными перипетиями невидимых хаотических нитей, ведущих непонятно куда и откуда. У хаоса нет языка, у хаоса нет структуры, у хаоса нет правил. — Кем ты хотел стать в детстве? — откашлявшись, спросил я, прогоняя прочь сложные мысли. — Хм. Думаю — вампиром, — Роберт игриво обнажил верхние зубы, пародируя кровопийцу. — А ты? — Оборотни привлекали меня больше, — ответил я, устало улыбнувшись. — Вот ты даешь! По всем канонам нам никогда не быть вместе, — начав шутливо, он как-то подавленно договорил последнюю часть фразы. — Ложись спать? — А ты? — я улегся головой Роберту на колени, подобрав ноги к себе, чтобы оказаться полностью под одеялом, что все еще частично висело на его плечах. — Я не устал, вздремну в обеденный перерыв, — Роберт посмотрел на меня сверху вниз, и я заметил темные круги вокруг его глаз, но спорить не стал.

***

Непроглядная мгла посреди ничего настойчиво бьет в мои анализаторы. Отредактированная картинка с отрицательной яркостью и насыщенностью расстилается до бесконечности. Я лежу на кровати под черным одеялом, пропитанным пылью, либо же полностью сотканным из нее. В углу по-хозяйски цветет кустистая паутина, стараясь занять побольше пространства посреди ничего. Позади кровати, нарушая все законы логики, отсутствует стена. С другой стороны, почему она должна там быть? В дыре виден усеянный серым светом фонаря островок с одинокой трамвайной остановкой на нем. Раз в неопределенный промежуток времени там останавливается старый транспорт, из которого толпой высыпают бесцветные люди, больше похожие на пустые силуэты. Тьма за пределами фонаря поглощает людей, и они тают, словно сахарная вата в луже. Затем трамвай самостоятельно отправляется в пасть черноты вникуда. Я живой? Но что значит жить? Дышать? Не понимаю, какой тут воздух: душный, прохладный, смрадный? Я не дышу. Тепло ли мне в кровати? Нет. Мне никак. Я смотрю на себя сверху. Тогда кто я, если мои глаза принадлежат телу, лежащему в пыльной кровати, но я вижу эти глаза со стороны? В глубине темного помещения без стены такая же темная и глубокая шахта. Слишком мелкая для человеческого лифта, но похожа на старинный кухонный лифт. Раздается неопределенный цокот. Я оглядываюсь на призрачный трамвай. Пусто. А вот из лифта медленно появляется силуэт. В нем есть нечто другое, отличное от трамвайных человечков. Силуэт мне знаком, и тело на кровати двигается, принимая сидячее положение. Мое, но не мое тело. — Тебе надо бы тут прибраться, — шелестяще произносит силуэт знакомым голосом. — Я приберусь, если ты хочешь остаться, — болезненно отвечает мое — не мое тело, перенося ноги на черный деревянный пол у кровати. — Нет, слушай, я говорил — не могу. Есть дела, надо идти, — голос Роберта уносится вдаль, несуществующим ветром. Мое тело пожимает плечами и ложится обратно в исходное положение, пока знакомый силуэт неторопливо исчезает в пустоту, оставляя после себя легкий намек на тень. У меня нет тела, нет сердца, нет глаз, но после ответа силуэта я чувствую всепоглощающее одиночество. Поразительно, ведь я — не я, и до появления силуэта был один. Был одинок. Мимолетное появление Роберта обнажило истинность внутренностей. Я боюсь. Я боюсь и сгораю в одиночестве. Я не знал об этом лишь потому, что ранее никогда не испытывал его отсутствия. Силуэт подарил мне спасение, но на обороте спасительного билета была начертана дорога в ад. Я не могу дышать, у меня нет горла, но мою шею сдавливают каменные оковы. Трамвай. Толстомордый серый человек выходит из открывшихся дверей. Он никуда не смотрит. Он — чмошный запрограммированный НПС, который даже не осознает себя и уж тем более не понимает, куда идет. Я, не церемонясь, хватаю его за горло, приподнимая над землей. Наощупь оно никакое, лицо ничего не выражает, а жирные ножки продолжают шевелиться в воздухе, как будто продолжая идти. Я ахуеть, как зол. Эта бессмысленность заставляет меня впиться зубами в тело карлика. Никакой крови — бесцветное тело сдувается, словно старый воздушный шарик. Сдутая оболочка толстяка падает сквозь мои руки, не задерживаясь на болотном асфальте, а падает еще глубже. Ни следа от карлика. Такие же мерзкие, бездумные воздушные шары толпой идут мимо меня. Ярость. Я раздираю невидимыми когтями каждого тупого придурка, не знающего, кто он и куда. Десятки пустых оболочек падают сквозь текстуры. Двери трамвая закрываются, и он привычно исчезает. Вокруг ничего и никого. Но кто же я?

***

— Р-р-р... — слышу свой хриплый голос. — Роберт! Роберт! Я кричу что есть сил, но из горла вырываются лишь слабые хрипы. — Роберт! — последний крик больше похож на шепот. Пространство медленно меняется, превращаясь в комнатку с двумя кроватями и деревянным полом. На полу валяется одеяло. Смотрю вниз. У меня есть тело. Тело ощущает жар и липкий слой холодного пота. Совершенно невозможно двигаться, будто тело все-таки чужое. Безудержной силы рывком мне удается уйти немного вбок, в результате чего с грохотом оказываюсь на твердом полу. Удар пришелся на голову, комната заходила ходуном, а в ушах зазвенел неприятный писк, как будто брелок для отпугивания бродячих псов. Несколько пар рук подхватывает меня и закидывает обратно на кровать. Обладателей рук я не вижу — комната до сих пор крутится, словно я развлекаюсь в парке аттракционов, но сел на неправильную карусель. — Роберт, — из последних сил шепчу я. — Да у него жар, — узнаю обеспокоенный голос Бернарда. — Будь здесь, я за лекарством. Холодная рука с длинными пальцами сжимает мою руку. Черт, у нас будут проблемы после того, как я назвал "Сэма" Робертом. — Я здесь, — говорит Роберт, оставляя облачко горячего дыхания у моего уха. Я пытаюсь ухватиться за его руку, за остаток тепла, но мои пальцы прокалывает разряд тока, уносящий мою кровь от конечностей неизвестно куда. Когда волна электричества добирается до головы и глаз, я снова и безвозвратно проваливаюсь вникуда.

***

Темнота. Старый деревянный дом с заколоченными окнами. Снова посреди, нигде. — Нужно уходить, здесь плохо, — писклявый голосок за моей спиной принадлежит ребенку лет десяти. Ребенок не бесцветный, он похож на человеческую фигуру, способную мыслить. — Да, — отвечаю я не менее писклявым голосом. Я тоже ребенок. — Сейчас пойдем, подождите здесь, мне нужно кое-что забрать, — грубый низкий голос принадлежит нашему отцу. — Папа, не надо, там плохо, — плаксиво умоляю я, хватая маленькими ручками воздух за спиной уходящего прочь отца. Отец не оборачивается и входит в дом. Мы стоим очень долго одни, пока в доме слышится глухой топот и стоны. Мы оба понимаем: папа не вернется, и надо идти за ним... В поисках двери мы идем вдоль темно-серой стены, каждые несколько метров разрезанной наглухо заколоченными окнами... Никаких углов и поворотов, только прямая стена, покрытая пылью или сажею. Столь же внезапно, сколь и ожидаемо, вместо очередного заколоченного окна появляется старая деревянная дверь. Несмотря на свой возраст, она оказывается непропорционально толстой и совсем не открывается. Сделав очередной рывок, я отрываю верхние петли вместе с дверной ручкой. Дверь косится под своим весом и совершенно неправильно, по диагонали, но открывается. — Останься, — хриплю я своему маленькому спутнику и заползаю внутрь один. Совершенно пустые комнаты, словно сделанные из картона стены, и зловещий желтый свет в конце коридора. За столом в дальней комнате дома сидит отец, он быстро водит ручкой по страницам блокнота перед собой. Скорее черкая, чем записывая. — Пап? — осторожно начинаю я с порога. — Пойдем? — Пошли вон, черти, — истерически кричит отец. — Прочь! — Почему ты нас прогоняешь? — Вы больные. — И чем мы больны? — Полной без...ла... Голос отца прерывают скрежещущие помехи. Пространство растворяется.

***

Открываю глаза. Темно. Темнота другая, не бескрайняя и впитывающая весь свет, а обыкновенно вечерняя. На груди тяжесть. Осторожно скольжу взглядом и замечаю на себе Роберта. Его голова лежит на моей груди. Тяжесть счастья, а не одиночества. Аккуратно кладу обессиленную руку на голову Роберта. Его глаза сразу вспыхивают, а выражение лица становится удивленным, но головы он не поднимает. Так мы и смотрим друг на друга в темноте, не видя деталей друг друга, но ощущая мягкие взгляды на коже.