Наши сердца разобьются этой зимой

2018 год. Москва

      Мокрые комья снега осыпались на ступени, пока я поднималась по ступеням, сжимая в руках пакеты с продуктами. Пластиковые ручки впивались в пальцы, притягивая меня к земле. Тяжело вздохнув, я остановилась на лестничном пролёте между пятым и шестым этажом и смачно выругалась себе под нос. Прокляла ремонтников, которые проигнорировали требование целого подъезда починить лифт. Канун нового года, а я уже в пятый раз забираюсь на восьмой этаж с огромными пакетами и каждый раз хочу распластаться на ступенях, высунув язык.       Ещё на пороге я почувствовала запах гари и, щёлкнув выключателем, увидела, что вся в квартира в дыму. Сердце в тревоге забилось под самым горлом, а руки похолодели.       Неужели пожар?       Но я не успела толком испугаться — дверь в кухню распахнулась и в прихожую с оглушительным воплем выбежала дочь, размахивая над головой полотенцем.       — Мама! Курица! Горим!       — Что случилось?! — заорала я в тон ей и, не сняв сапоги, понеслась в кухню. Пакеты с продуктами громко шлёпнулись на пол, и я услышала, как лопнул тетра-пак с молоком.       Кухня вся была в дыму, и в нос ударил удушающий запах сгоревшего мяса. Серые клубы вырывались из приоткрытой духовки, где на противне горела курица.       — Ты как умудрилась? — воскликнула я, хватаясь за прихватку.       Вынув раскалённый и полыхающий огнём противен, я швырнула его в раковину и включила холодную воду. Обугленная курица зашипела, заворчала, и пламя мгновенно потухло. Тяжело выдохнув, я развернулась к зарёванной дочери и сурово сдвинула брови к переносице.       — Вот одного понять не могу: почему рожала тебя я, а пошла ты в дядю? Знаешь, кстати, почему он не дожил до этих дней? Потому что не следил за плитой.       — Она сама! — пуще прежнего заныл подросток, размазывая новогодний макияж по красным щекам. — Ну, то есть... — Громкий судорожный всхлип. — Я отошла всего на минуту, ответить на сообщение! Вернулась, а тут!       — А тут курица устроила акт самосожжения, — кивнула я, стягивая с головы вязаный платок. — Угадай, что ты будешь делать прямо сейчас?       Шмыгнув сопливым носом, дочь посмотрела на меня таким жалобным взглядом, что маска строгой родительницы едва не слетела с моего лица. Но я выстояла, и ребёнок горестно выдохнул.       — Иду в магазин за новой курицей.       — Так точно. Марш умываться и одеваться.       Дочь резво подпрыгнула и широко распахнула большие голубые глаза.       — Мой макияж! — завыла она дурниной и пулей вылетела из кухни. Спустя несколько секунд квартиру сотряс новый вопль: — Я делала этот сраный макияж два часа, мама!       — С чем я тебя и поздравляю! — откликнулась я, уже не скрывая усмешки.       Вернувшись в прихожую, я стала снимать верхнюю одежду, сапоги и собирать раскиданные по полу продукты. Дочь пыхтела в ванной, приглушённо матерясь. Ей уже шестнадцать, и я прекратила попытки отучить её от ругательств ещё два года назад. В конце концов, и сама могу время от времени чертыхнуться, когда что-то очень сильно выводит меня из себя.       Пакет из-под молока пришлось выкинуть, а белую лужу протереть тряпкой. Пара яиц из десятка тоже разбилась и полетела в мусорку. Через двадцать минут, когда порядок был наведён, а каждый продукт нашёл своё место в холодильнике и морозилке, я плюхнулась на кухонный стул и вытерла лоб тыльной стороной ладони.       М-да, не так я себе представляла последний день уходящего года.       — Мам, — впорхнув на кухню, дочь запела соловьём, — мамуля, а ты деньги дашь?       — Я тебе утром на карту сбрасывала, — ответила я, откинувшись спиной на спинку стула.       Наглый подросток, взмахивая ресницами, смотрел на меня умилительным взглядом кота из Шрека. Дочь тыкала указательными пальцами друг в друга и часто-часто моргала. Меня осенило.       — И на что же ты их потратила?       Медленным сапёрским движением дочь вынула из кармана телефон в ярком переливающемся чехле и продемонстрировала мне.       — Новый чехол? — удивилась я, вскинув брови. — У тебя их уже сколько, сорок штук?       — Всего двадцать шесть, — оскорблённо ответила девочка. — И я не только чехол купила. А ещё и защитное стекло. Знаешь, какое оно крутое? Противоударное! Ну и... Помаду новую купила...       Простонав, я опустила локти на стол и накрыла ладонями лицо. Не знаю, в кого моя дочь уродилась такой транжирой, но, когда я проверяю транзакции по карте, у меня глаза на лоб лезут. К счастью, она не тратит их на сигареты и алкоголь, чему стоило бы порадоваться. Но я каждый день захожу к ней в комнату и вижу, как та медленно, но верно превращается в барахолку со всевозможными вещами. Например, летом она на накопленные карманные деньги купила телескоп и так и не достала его из упаковки. Или пакет с двумя тысячами воздушных шаров, который лежит на верхней полке в шкафу с прошлого февраля.       Когда дочь решит съехать от меня, ей понадобятся десятка три грузовых автомобиля. И, если она не перестанет так бездумно тратить деньги, я выгоню её из дома ещё до совершеннолетия.       С самым невозмутимым видом дочь подошла к барной стойке, шурша болоньевыми штанами, и, схватив из вазочки конфету, сунула барбариску в рот. Громко чавкая, она шмыгнула носом и развернулась ко мне.       — Так что, мать, где мои бабки?       — Иди обуваться, — приняв своё поражение, сказала я и махнула рукой. — Сейчас переведу.       Счастливо подпрыгнув и ударив пятками друг о друга, дочь упорхнула в прихожую, оставив на столе фантик от конфеты. Я даже встать не успела, как дверь громко хлопнула, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Скинув деньги с запасом, потому что знаю, что дочь купит вдобавок ещё чего-нибудь, я протянула пальцы и схватила обёртку. Повертела в руках и прижала к носу, вдыхая сладкий знакомый запах.       Я барбариски не ем, покупаю только потому, что ребёнок их обожает и готов грызть горстями, оставляя после себя гору фантиков по всей квартире. Не знаю, откуда в ней эта любовь. Но иногда я тоже могу закинуть одну-другую, чтобы просто почувствовать вкус. По этой же причине в сумке всегда лежит пачка самых дешёвых сигарет. Не курю, просто вдыхаю знакомый запах, возвращающий меня в прошлое на много-много лет назад. Не потому что не отпустила, а потому что скучаю.

***

      Входная дверь хлопнула в самый разгар приготовления селёдки под шубой. Отряхнув руки от свёклы, я кончиками пальцев схватилась за ножку бокала и отпила немного вина. Из колонки играла очередная песня из новогоднего плейлиста, и я пританцовывала в фартуке посреди кухни, выкладывая салат слоями.       — Мам! — заорала дочь, влетая на кухню с большим пакетом, подозрительно полным для одной курицы. — Я обошла все магазы возле дома! Прикинь, ни в одном не было курицы! Поэтому я проделала долгий и изнурительный путь до Перекрёстка! Я молодец?       Я демонстративно потёрла тыльной стороной ухо и скривилась.       — Если бы ты не орала, вообще цены бы не было.       — А я не ору! — ещё громче завопил ребёнок. — Я просто громко говорю!       Плюхнув пакет на стул, дочь умчалась в свою комнату переодеваться, оставив после себя запах морозной свежести после улицы и шлейф моих духов, которыми она надушилась перед выходом. У неё своих флаконов полная полка, но она упорна тащит мои, засранка.       Вымыв руки от свёклы, я стала разбирать покупки. Помимо целого цыплёнка в пакете, как и ожидалось, была куча всего, что я не просила покупать: чипсы, сухари, газировка и целый брикет мороженого. Ладно, мороженое для меня — фисташковое. Решила задобрить мать после своего фиаско с новогодним ужином. Я с трудом оттёрла копоть в духовке и уже прикинула, во сколько обойдётся покупка новой, потому что эта держится из последних сил после всех кулинарных порывов моей дочери.       Хлопнув дверцей холодильника, я крикнула:       — Если хочешь получить подарок на новый год, живо мой руки и иди помогать мне с готовкой!       В конце концов, те дорогущие наушники стоят того, чтобы за них поработать. Ножом и разделочной доской.       Мы слушали музыку из колонки, переругиваясь, чья следующая очередь выбирать песню. Дочь осушала стакан с газировкой, я пила вино из дешёвого тетра-пака и понимала, что даже казус с курицей не способен испортить канун нового года. Новый цыплёнок уже отмокал в «экстренном» маринаде — любая хорошая хозяйка знает, как спасти праздник, даже если главное блюдо неожиданно сжигают, — ребёнок старательно закручивал рулетики из ветчины и сыра с чесноком, протыкая зубочистками и попутно подъедая «неудачные» попытки. Мои руки были по локоть в муке — я готовила тесто для перемячиков. Как бабушка делала.       Вечер до прихода гостей должен был пройти дальше без происшествий, но в нашей семье такого не бывает. Из гостиной донёсся пронзительный, полный ужаса кошачий вопль, а затем жуткий грохот вперемешку со звоном. Дочь уронила на пол нож, а я чуть не опрокинула на себя таз с перекрученной в фарш бараниной.       — Я щас прибью этого хвостатого гада! — заорал подросток, сверкнув глазами, и пулей вылетел из кухни, вооружившись полотенцем для посуды.       Я вздохнула и направилась к раковине, чтобы вымыть руки.       «Хвостатым гадом» дочь называет нашего престарелого рыжего кота Фёдора, толстого, как бочонок медовухи. Несмотря на преклонный возраст, Фёдор хулиганит, как молодой кошак, из-за чего они с ребёнком постоянно дерутся. Точнее, дочь пытается прибить кота, а тот отбивается острыми когтями, оставляя длинные кровавые полосы на её руках и ногах. Думаю, их война началась, когда моя пятилетняя малышка зачем-то укусила беднягу Фёдора за хвост.       Ну точно — когда я вышла в гостиную, то увидала прелестнейшую сцену. Фёдор забрался на буфет и яростно оттуда шипел, сверкая красными глазищами, пока дочь пыталась достать до него, размахивая полотенцем, как саблей. А в углу, где всего пять минут назад стояла яркая наряженная ель, царила разруха. Должно быть Фёдор, соблазнившись разноцветной гирляндой и шуршащей мишурой, запрыгнул на ёлку и сшиб её с поставки. По всему полу валялись разбитые игрушки, наконечная звезда отлетела на диван, а обрывки белой мишуры хлопьями снега валялись по всей комнате.       — Вот сейчас я тебя точно пущу на чучело! — визжала дочь, не оставляя попыток достать до кота, который огрызался под самым потолком. — Расхреначил! — Прыжок. — Ёлку! — Ещё прыжок. — Как ты мог!       — Оставь, — посоветовала я, присаживаясь, чтобы собрать то, что осталось от старых игрушек. — Фёдор теперь до Рождества не спустится. Лучше помоги собрать.       Швырнув со злостью полотенце на пол, дочь плюхнулась на пол рядом с поверженной ёлкой и сгребла в ладонь осколки от золотого Деда Мороза. Я хотела сказать, чтоб она была осторожной и не поранилась, но осеклась, увидев мокрые дорожки на её порозовевших щеках.       — Доченька, ты чего? — испугано спросила я, дотронувшись до её плеча. — Почему ты плачешь? В шкафе есть ещё игрушки, нестрашно, что эти разбились.       — Но эти — папины, — со всхлипом ответила дочь, и слёзы градом полились по лицу. — Все разбились. Абсолютно все.       И тут я поняла. Действительно, в этом году она настояла на том, чтобы украсить ёлку игрушками, которые остались от её отца. Ни одной в запасе не осталось. Я растерянно огляделась, будучи в замешательстве. Не знала, как утешить рыдающего ребёнка. Золотые новогодние игрушки — одна из немногих вещей, что остались у нас от её отца.       Дочь качала головой и ползала по полу, собирая в руки осколки и на колени белые огрызки мишуры. А я сидела и молча смотрела на неё, не зная, что сказать. Такую потерю словами не восполнить. И игрушки не склеить — они разбились вдребезги.       Я решила поднять ёлку и вернуть на подставку. Схватилась за пластиковый каркас и потянула на себя, но остановилась, потому что увидела запутавшуюся в сетях гирлянды... русалку. Русалку из золотого набора. Аккуратно высвободив игрушку, я осмотрела девушку с хвостом и улыбнулась — целая.       — Милая, — позвала я дочь, разглядывающую горсть осколков, — смотри, кое-что уцелело.       Она вскинула голову и сощурилась красными от рыдания глазами. Разглядев то, что у меня в руках, дочь резко подскочила и выхватила русалку, прижав к сердцу. Плачь усилился, но в нём уже слышалось облегчение. Хоть что-то осталось.       — Доченька, — я протянула ладонь, чтобы погладить ребёнка по золотистым взъерошенным волосам, — игрушки, пусть и памятные, — это всего лишь вещи. Они могут ломаться и разбиваться. Важнее, что у тебя здесь. — Я опустила ладонь ей на грудь, где под рёбрами трепыхалось юное сердечко, и ласково похлопала.       — Да я понимаю, — жалобно всхлипнула дочь, — но всё равно жалко...       Мне хотелось найти нужные слова, чтобы спасти портящееся новогоднее настроение, но я не успела. Дочь покачнулась и опёрлась рукой на комод и случайно задела локтём рамку, стоящую на нём. Та грохнулась на пол, и у меня защемило сердце. Только бы не разбилась.       — Ой, мам! — испугано залепетала дочь. — Я не специально!       — Знаю.       Подняв упавшую на пол рамку, я внимательно осмотрела стекло. Целое. С ним никогда ничего не случалось даже за десятки переездов. Фотография почти такая же, какой я помню в тот день, когда Лампа передал её мне у подъезда. Только немного выцвела от времени. На ней запечатлены четыре человека на фоне главного здания МГУ. Четверо, трое из которых давно мертвы. Марат единственный, кто узнал, какого стать взрослым человеком и прожить целую жизнь.       — Мам, почему ты никогда не рассказываешь, кто остальные двое на этой фотографии? — поинтересовалась дочь, просунув любопытную голову у меня под рукой.       — Ты знаешь их имена, я говорила.       — Ну да, — фыркнув, прогнусавил подросток. — Какой-то лысый хрен Вахит, и какой-то петух Валера.       — Почему петух?! — вспыхнула я от негодования.       Дочь ткнула пальцем в улыбающееся лицо Туркина.       — Шапка петушиная. Странно, что ему в вашей Казани за неё ноги не переломали.       — Тогда такие много кто носил, — ответила я, отмахнувшись.       Дочь, бубня себе под нос, полезла в комод, чтобы спрятать последнюю уцелевшую игрушку, а я вернула рамку на место. Юные Миша, Марат, Вахит и Валера взирали на меня через объектив фотоаппарата, возвращая в прошлое.       Не могу сказать точно, почему не рассказываю дочери подробностей о Зиме и Турбо. Мне проще, что она знает — когда-то в моей жизни были и эти два человека, и они очень сильно повлияли на меня. Особенно второй. Но не хочу рассказывать те самые страшные подробности из прошлого. Дочь думает, что её дядя Миша погиб от рук грабителей. Ни слова о том, что он сам состоял в группировке.       — Мам, — позвала дочь, ползая на коленях с небольшой метёлкой, — а можно мы с Веней после курантов сгоняем на площадь? Там массовые катания будут.       — Ты что, забыла, как Вене в прошлом году чуть не сломали позвоночник?       — Обещаю, мы будем держаться подальше от пьяных стакилограммовых мужиков. — Сложив ладони лодочкой, дочь вскинула руки перед лицом и с мольбой посмотрела на меня снизу вверх.       Закатив глаза, я кивнула.       — Хорошо, если вы оба будете отвечать на звонки. У меня нет желания в час ночи нарезать круги по району в поисках ваших проблемных задниц.       Дочь захихикала, но осеклась, заметив мой сощуренный, полный нехороших подозрений взгляд. Вскинув руку, я выставила перед собой палец.       — Никакого секса до совершеннолетия, зависимая от меня материально барышня.       Девочка недовольно скривилась и опустила голову, ведя метёлкой по полу.       — Сами не трахались, и нам не даёте.       Возмущение горячим воздухом застряло в груди: я не знала, за что первым начать отчитывать подростка — за такой разговор или за то, что она собралась в новогоднюю ночь переспать со своим парнем. Ей всего шестнадцать! Я не готова стать бабушкой из-за их импульсивных поступков, провоцируемых гормонами.       Мелодичная трель дверного звонка разлилась по квартире слишком внезапно, заглушив музыку, играющую на кухне. Мы с дочерью одновременно покосились в сторону прихожей, а затем переглянулись.       — Это же не соседи? — спросила она. — Ёлка, конечно, знатно бабахнулась, но не настолько, чтобы снизу люстра отвалилась.       — Не думаю, что это они, — покачала я головой. — Пойду посмотрю, а ты возьми нормальный веник и совок. Прибери мусор. Потом вместе вернём ёлку на место. И, бога ради, смотри под ноги.       Быстрым шагом я пересекла гостиную и вышла в коридор.       — Мам, вообще-то умные люди давно придумали пылесос! — крикнула мне вслед дочь, на что я только отмахнулась.       Прошло уже много лет: я закончила школу, институт, родила и вырастила ребёнка, но страх перед неожиданными звонками в дверь никуда не делся. Он преследует всех, кто пережил страшные девяностые и никогда не забудет времена, когда бандиты расстреливали двери из автоматов.       Прижавшись к дверному звонку, я увидела лишь мужскую фигуру — рослую и крепкую. Но из-за плохого освещения на лестничной площадке лица было не разглядеть, поэтому я громко спросила:       — Кто там?       — Рита Тилькина здесь живёт?       Хриплый прокуренный голос показался мне знакомым, отголоском далёкого прошлого, но воспоминания, покрытые плёнкой времени, вяло ворочались на задворках сознания.       — Кто спрашивает?       — Старый друг из Казани.       Казань... Как много времени прошло, и столько же воды утекло. Все, кого я тогда знала, давно мертвы, а Марат бы не пришёл без предупреждения. Но что-то всё-таки подстегнуло меня повернуть сначала верхний замок, затем нижний и толкнуть дверь.       Сердце пропустило сразу несколько ударов, и я отшатнулась, больно врезавшись в стену. На пороге, держась за дверную ручку, стоял образ из прошлого. Высокий, широкоплечий, в зелёной куртке и чёрных спортивных штанах. На ногах разношенные найковские кроссовки. Тёмные волосы у виска от влаги вились колечками, а когда-то гладкое лицо покрылось возрастными морщинами и старыми шрамами. Но я узнала глаза. Живые и хитрые, как и тогда, молодые и насмешливые. Зелёные, как трава в поле поздней весной. И улыбка. Широкая, от уха до уха. Никто больше не умеет так улыбаться. Никто, кроме него.       — Валера? — прошептала я и провела рукой перед собой, уверенная, что галлюцинация, вызванная дешёвым вином из тетра-пака, тотчас развеется.       Но он никуда не исчез, а сделал широкий шаг, переступая порог.       — Привет, Тилькина, давно не виделись.       Мои ноги, резко ставшие ватными, подкосились, и я съехала по стене на пол. Голова загудела, под рёбрами закололо так, будто между ними что-то застряло. Нож, например. Последнее, что я запомнила перед тем, как отключиться, тёплые руки, подхватившие меня и не позволившие голове встретиться с подставкой для обуви.

***

      — Мамочка, я буду себя хорошо вести, только, пожалуйста, очнись!       В нос ударил резкий запах спирта, и я дёрнулась, отмахиваясь от ваты у лица. Раздался облегчённый выдох и громкий всхлип. С трудом расщепивший веки, я попыталась сесть, обнаружив себя на диване с подушкой под головой, но дочь тут же опустила ладони мне на плечи, вынудив лечь обратно.       Перед глазами всё плыло и расплывалось, и мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы справиться с головокружением. Дочь, словно наседка, возвышалась надо мной, по прежнему держа в руке вату, смоченную спиртом. Поморщившись, я повернула шею и огляделась. Всё та же наша гостиная с обрушившейся ёлкой на полу. Ничего не обычного. Ничего из того, что мне привиделось.       — Если ты ищешь того мужика с фото, — громко зашептала дочь, склонившись надо мной, — то он на кухне. Воду тебе наливает. Мам, я уже набрала сообщение Вене. Ты только скажи, и он тут же позвонит ментам.       Я отмахнулась от её слов, всё ещё чувствуя слабость после потери сознания. Последний раз от переизбытка нахлынувших эмоций я упала в обморок почти тридцать лет назад. С тех пор больше такого не повторялось, и вот снова.       — Значит, он мне не привиделся? — прошептала я, глядя на дочь слезящимися глазами — над её головой ярко горели лампы, ослепляя.       Лицо ребёнка перекосилось от ужаса.       — Мам, ты чего? Конечно не привиделся. Я тоже его видела. И это он тебя на диван принёс.       — Он был мёртв, — прохрипела я, вновь попытавшись сесть. Горло перетянуло сухостью, и я едва могла говорить. — Он... Я видела свидетельство о смерти.       Мгновение дочь молчала, в упор глядя на меня, а потом тяжело вздохнула и закатила глаза.       — Мам, человек мёртв только в том случае, если ты лично видела его труп. То же мне, свидетельство. Такую бумажку я тебе могу состряпать за две минуты. Помнишь, я справку из поликлиники нафигачила?       — Помню, — кивнула я, наконец сев и спустив ноги на пол. — Больше так не делай.       — Не буду, не буду, — не слишком убедительно заверила меня дочь. — Короче, я это к тому, что свидетельство о смерти — просто бумажка. А вот этот петух Валера, уже без шапки, прямо сейчас находится в нашей квартире. И он очень даже живой. Только старый.       Словно услышав, что говорят о нём, Валера Туркин вошёл в гостиную, держа в руке стакан с водой. Увидев его, я вновь ощутила лёгкое головокружение. Ладони вспотели, и я машинально вытерла их о диван. Зелёные и такие знакомые глаза быстрым взглядом скользнули по нме, словно проверяя, в порядке ли я, и кончики моих пальцев защипало от волнения.       Он здесь. Человек, которого я похоронила двадцать восемь лет назад, жив и пришёл ко мне. Или за мной?       — Голова как? — Это было первое, что он спросил. Как моя голова.       — Порядок, — кивнула я, дотронувшись до висков. Они ныли от напряжения, и я не могла найти в себе сил справиться с тревогой и судорогой в теле. — А ты... — Слова застряли в горле, я даже не знала, что первым хочу спросить. Что вообще спрашивают у человека, внезапно восставшего из мёртвых?       Губы мужчины, уже не парня, скривились в усмешке. Он протянул стакан, но его перехватила дочь и сунула мне в руки. Я тут же прижалась к краешку, заглатывая ледяную воду сухими губами.       — Впервые вижу, Тилькина, как ты не знаешь, что сказать. Фантастика.       — Будто вы вообще знаете мою маму, — раздражённо ответила дочь. Она поднялась на ноги и загородила меня собой. Я дёрнула её за руку, но та даже не отреагировала. — Явились, как к себе домой, женщину в возрасте до инфаркта довели...       Договорить она не успела: согнув ногу в колене, я пнула вредную дочурку пяткой под зад. Дочь взвыла, подпрыгнула и схватилась за ушибленную пятую точку, поворачиваясь ко мне. В её глазах плескалось непонимание и удивление. Надо же, она ещё и не врубается!       — Иди к себе, — попросила я, махнув рукой.       — А как же салаты? — прищурилась дочь. — Гости через три часа соберутся. И курица опять сгорит, пока вы тут лясами точите.       — Лера, — прошипела я, — иди в свою комнату. Пожалуйста.       — Ну, — поджав губы, дочь дёрнула плечами, — как скажете, маменька. Негоже же нам, крепостным, с баринами спорить. Мы люд простой — что сказали, то и делаем.       — Да бога ради! — не выдержала я и повысила голос. Иногда Лера не понимает, что её саркастичные фразочки просто неуместны. — Прекрати паясничать и иди к себе!       — Да больно надо мне ваши разговоры слушать. — Прижав руку к животу, дочь откланялась. — Пойду я, маменька, почту проверю. Вдруг голубь к окну подлетел. Или гонец карету возле подъезда припарковал.       Она двинулась в сторону своей комнаты, но была остановлена Валерой.       — Эй, малая, я не расслышал, как там тебя зовут?       Дочь смерила мужчину долгим взглядом, и ни один мускул на её лице не дрогнул. Подчёркнуто холодное спокойствие и пренебрежение.       — Во-первых, старичок, — заговорила она язвительным голосом, не сулящим ничего хорошего для этого вечера, — я вам не «малая». А во-вторых, меня зовут Валерией. И, — она резво вскинула указательный палец и тоном учительницы продолжила, — прежде, чем вы распушите хвост: мама назвала меня так, потому что я родилась шестого мая. А это именины святой мученицы Валерии. Вот так вот.       И, гордо взмахнув светлыми волосами, Лера прошагала в свою комнату, не забыв напоследок хлопнуть дверью так, что Фёдор, по-прежнему сидящий на буфете, выругался на своём кошачьем. Я бросила на Валеру виноватый взгляд, но он, кажется, нисколько не смутился от грубости моей дочери. Он улыбался, глядя на запертую дверь её комнаты. И я, почему-то, тоже начала улыбаться. Хотя поводов не было — я пребывала в ужасе и не понимании.       Мир стал воздушным, как сахарная вата. Нереальным. Стоит мне только дотронуться до вновь ожившего Туркина, как он растворится. Как растворяется вата в воде.       Хмыкнув своим мыслям, Валера повернулся ко мне, и улыбка на его лице стала только шире.       — Валерия значит?       В его голосе было столько скрытого намёка, что я почувствовала, как мои щёки заливает румянец. Я давно не юная девчонка, но стоило моей первой любви появиться на пороге, как я вновь смущаюсь, как красная девица.       — Красивое же имя, — буркнула я, глядя на свои ноги, обутые в розовые меховые тапочки.       — Даже и не думал спорить.       В голосе парня сквозила ничем не прикрытая нежность. И я даже знала, как он на меня сейчас смотрит, хоть и не видела этого. Просто помню, как это было тогда. И словно не было всех тех лет. А я-то думала, что всё прошлое давно похоронено вместе с воспоминаниями и чувствами.       Вскинув голову, я встретилась с взглядом пронзительных зелёных глаз. У многих мужчин моего возраста они давно потускнели, стали не такими живыми, как в молодости. Марат Суворов и вовсе смотрит на мир глазами дряхлого старика — блёклыми и равнодушными. А глаза Валеры остались такими же, как я их помню. И такими же красивыми.       Несмотря на возраст, морщины и шрамы, он всё ещё был красавчиком. Наверное, он давно женат... Зачем же тогда Туркин пришёл сюда?       Прокашлявшись, Валера вдруг смутился и негромко проговорил:       — Я с дороги. На улице дубак и... — Почесав гладко выбритый подбородок, он спросил: — Не нальёшь мне чайку?       Резко выдохнув, я вскочила на ноги и засуетилась. Ну конечно же! Где моё гостеприимство? Я так погрузилась в собственные чувства, переживания и воспоминания, что напрочь позабыла об элементарной вежливости.       — Конечно, — кивнула я, стараясь удержать тело на ватных ногах, и выпрямилась. — Пройдём на кухню?       Мужчина вновь улыбнулся, и в моей груди разлилось приятно тепло. Будто выпила горячее молоко с мёдом.       На кухне я принялась в спешке прибираться — обеденный стол был завален продуктами, разделочными досками и тарелками. Часть из них я убрала в холодильник, потому что они уже готовы, а остальное расположила на кухонных тумбах. На барной стойке стояли бутылка с газировкой и почти пустой тетра-пак из-под вина. На него и обратил внимание Валера, войдя следом за мной на кухню после того, как снял в прихожей куртку.       — Не думал, что кто-то всё ещё его пьёт, — с усмешкой сказал он, тряхнув жидкостью на дне. — Пойло ещё то.       — Ага, — неловко затеребив рукав блузки, кивнула я. — Но мне почему-то нравится. Напоминает о студенческих временах.       Валера кинул — то ли в ответ на мои слова, то ли в такт своим мыслям — и поставил коробку назад. Затем он повернулся к стене над обеденным столом и, сунув руки в карманы штанов, стал изучать прибитые на гвоздь рамки. Там были фотографии: мои и Леры. Мы улыбались на снимках, и Валера тоже улыбнулся, разглядывая наши лица.       — Она так на тебя похожа, — сказал он наконец и повернулся ко мне лицом. — Совсем как ты в её возрасте. Хотя, — мужчина вдруг шагнул вперёд, сокращая между нами расстояние, и сердце в груди взволнованно затрепетало — как тридцать лет назад, — ты и сейчас такая же. Почти не изменилась.       Мы стояли в центре моей маленькой кухни и дышали в унисон, во все глаза глядя друг на друга. Я всматривалась в каждую морщинку на его лице, каждую ресничку, обрамляющую зелёные глаза и, не выдержав, протянула вперёд ладонь. Пальцы коснулись мягкой ткани чёрного свитера, а затем ощутили крепкую мужскую грудь. Валера возмужал за столько лет, стал шире в плечах, даже спина приосанилась. Моя ладонь полностью упёрлась в грудь мужчины и почувствовала эхо от биения сердца. Настоящий. Живой. Здесь, на моей кухне.       Когда ладонь Туркина накрыла мою, я вздрогнула от неожиданности. Очень тёплая, широкая и надёжная. Он привычным жестом переплёл наши пальцы, а по моим щекам потекли слёзы. Давно я не ощущала этого — надёжного спокойствия. Словно одним прикосновением с меня сняло груз взрослости, а теперь я вновь стала той шестнадцатилетней девочкой, которая ещё не знала жизни, но уже нахлебалась горестей, которых многие люди не испытывают и за всю жизнь.       — Не верю, что снова вижу тебя, — негромко произнёс Валера, глядя на меня сверху вниз. — Могу снова дотронуться.       — Не поверишь, — я слабо улыбнулась, — я хотела сказать то же самое. Я думала, что ты умер.       Глаза Туркина, в которых только что плескалась нежность и радость от встречи, подёрнула пелена грусти и тревоги. Его рука сползла с моей и повисла вдоль тела.       — А я думал, что ты меня бросила. Решила забыть.       Я даже вздрогнула от его слов. Словно по лицу ударил.       — Я... Эм... Что? — Поток нечленораздельных звуков вырывались из моего рта. — Не понимаю, с чего ты это взял?       Протянув руку, Туркин кивнул в сторону обеденного стола, на котором остались крошки еды.       — Давай присядем?       Я качнула головой и послушно плюхнулась на стул. В голове творился полнейший бардак. Непонимание дезориентировало, и мне срочно требовалось делать хоть что-то, чтобы сконцентрироваться. Поэтому я схватила салфетку и принялась собирать грязь со стола. Валера сел напротив и скрестил пальцы в замок, уперевшись локтями в стол. Он следил за моими суетливыми движениями, а я всё больше и больше нервничала. Глаза опять начали слезиться, и я утёрла их тыльной стороной ладони.       — Рита, — позвал меня мужчина, но я даже голову не подняла, продолжая вытирать стол. — Рита, пожалуйста, посмотри на меня.       В его голосе появились властные нотки — я послушно замерла и подняла на него глаза. Он смотрел на меня внимательно, будто сравнивал ту шестнадцатилетнюю девочку с взрослой женщиной перед ним. Отложив салфетку в сторону, я повторила за Валерой — скрестила пальцы в замок и с силой сжала.       — Ты сказал, что я тебя бросила, — хрипло проговорила я. — Почему?       — Когда меня перевели в колонию, — откашлявшись, начал Туркин, — мне разрешили отправлять письма где-то через два месяца. Я писал тебе почти каждый день, но так и не получил ответа.       Я растерянно моргнула. У меня совсем другие воспоминания из того времени.       — Но... — Я качнула головой и яростно замотала, отказываясь принимать то, что он говорит. — Я писала тебе! Мне не разрешали посещения, я была несовершеннолетней. Но я тебе писала! Постоянно!       — Об этом я узнал только через десять лет, — сказал Валера и криво усмехнулся. — Охранники в колонии выполняли особые поручения за бабки. Например, не передавали почту тем, чьи имена были в чёрном списке.       — Ах! — От удивления я широко раскрыла рот и накрыла губы ладонью. — Это ужасно!       — Не то слово, — громко хмыкнул мужчина. — Они даже не уничтожали письма — просто складировали их в коробках. А потом в колонии сменилось начальство, и всех уёбков отправили в другие места. Новая охрана нашла те коробки и раздала письма тем, кто ещё сидел или был жив. Тогда я и получил твои тридцать четыре весточки. Прочитал и перечитал каждую.       Краска стремительно заливала мои щёки. Потупив глаза, я провела кончиками пальцев по скатерти. Я помнила содержимое каждого письма. Я была подростком, безумно влюблённым, и верила, что смогу ждать своего любимого и десять, и двадцать, и тридцать лет. Сейчас же мне сорок пять, и я реалистка. Я прожила большую часть жизни без Валеры и узнала, что это возможно. Жить без того, кого когда-то ты безумно любил.       — Я писала тебе, даже когда оказалась в Москве. Писала до тех пор, пока спустя год после твоего ареста майор Байбаков не вызвал меня к себе в отделение и не показал бумагу. Свидетельство о смерти, подписанное твоим отцом. — Уперевшись руками в столешницу, я подалась вперёд. — Понимаешь? Твой отец опознал твоё тело, и весь мой мир рухнул.       Валера коротко хохотнул и провёл пальцами по линии челюсти. Нервный и злой жест.       — Байбаков хотел меня похоронить, — сказал он после недолгого молчания. — Чтобы я исчез для всех, кто мог бы меня ждать. И хоть как-то поддерживать. Это он запретил передавать мне письма, а потом подсунул бате ту фикцию. А папаша и подписал. Когда я «умер», он смог продать нашу квартиру, так как остался единственным наследником. — Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку стула и провёл пятернёй по волосам. — Я вышел из тюряги человеком, которого давно нет в живых — из одежды то, в чём меня арестовали, за душой ни гроша, ни хаты.       — Как давно тебя выпустили? — тихо спросила я, ощущая, как на сердце опускаются тяжеленные плиты. Валера все эти годы был один, похороненный заживо собственным отцом.       — Три года назад.       — Тогда... — Я неловко откашлялась, не зная, как спросить. Да и должна ли вообще спрашивать. — Почему ты пришёл только сейчас, а не сразу после освобождения?       — Честно? — Губы мужчины скривились в невесёлой усмешке. — Мне было стыдно. Кого ты увидишь? Человека, отсидевшего за убийство двух человек? Человека, которого ты знала когда-то, но давно забыла?       — Я не забыла! — вскинулась я от возмущения.       Как он может так думать? Я дочь его именем назвала. Это было последнее, что я могла сделать для этого парня. Хотя иногда мне кажется, что не стоило идти на поводу раненных и болезненно пульсирующих чувств. Отец моей дочери же не Валера.       — Теперь я это знаю.       Туркин внимательно смотрел мне в глаза, и я отвечала тем же. Прямо и пронзительно, без желания отвернуться. Пусть он увидит в моих глазах, что я была ему верна даже после того, как увидела свидетельство о смерти.       — Почему у тебя нет обручального кольца? — вдруг спросил Туркину, указав пальцем на мою правую ладонь.       Я машинально на неё посмотрела и сжала пальцы в кулаки. Он не первый, кто задал этот вопрос. Но первый за долгие годы, кого не хочется отшить словами «не твоё собачье дело».       — Я так и не сходила в ЗАГС.       — Серьёзно? — От удивления брови мужчины поползли вверх, и небольшой шрамик нал левым глазом, почти незаметный, резко побелел. — А отец Леры?       — Мы не успели пожениться, — спокойно ответила я. — Он погиб незадолго до того, как я узнала, что жду ребёнка.       Теперь брови Туркина сошлись в грустном «домике». Он протянул было раскрытую ладонь, но одёрнул себя и сделал вид, что собирает крошки в кучу.       — Соболезную. — Помедлив, он спросил: — А что с ним случилось?       Я не люблю рассказывать об отце Леры, потому что его смерть — несчастный случай. Он не должен был умереть, не сделал ничего такого, что привело бы его к этой участи. А самое ужасное, что у меня и его семьи не было тела, чтобы похоронить и проститься.       — Он был известным актёром, — наконец проговорила я, совсем тихо, чтобы только Валера услышал. — И режиссёром. Летом две тысячи второго он поехал со съёмочной группой в Северную Осетию, чтобы снимать свой второй фильм. Я тоже там была. — Почесав кончик носа, я устремила взгляд на окно, за стеклом которого на землю падал пушистый крупный снег. — Приезжала в отпуск и уехала всего за несколько дней до трагедии. Обвал ледника. Отец Леры и вся съёмочная группа была в тот момент в ущелье. Никого не нашли.       Закончив, я перевела взгляд на задумчивого Туркина, который помутневшим от раздумий взглядом пялился на скатерть.       — Кажется, я слышал об этом... И что, спустя столько лет не нашли даже тел?       Я покачала головой.       — Нет. Они все до сих пор считаются пропавшими без вести. А в их могилах лежат пустые гробы.       — Мне очень жаль, — совершенно искренне сказал Валера, подняв на меня свои зелёные мальчишеские глаза.       Хотя... Я пригляделась внимательнее. Нет, нет в них ничего мальчишеского. Давно уже. Они только казались на первый взгляд такими же, какими я их запомнила. Долгие годы заключения наложили на них свой отпечаток. Но Туркин научился хорошо это скрывать.       — Скажи, — начала я и протянула руку ладонью вверх, чтобы Туркин смог её накрыть своей, — какого тебе там было?       — В тюряге? — уточнил Валера, и я кивнула. — Да по-разному. Точно не могу сказать, что каждый день проходил в адских мучениях. Но приятного там мало. Большую часть времени ты просто сходишь с ума. Особенно, если попадаешь в изолятор.       — А ты там часто оказывался?       Скептично хмыкнув, Валера крепче сжал мои пальцы в своей ладони.       — Да постоянно. Первые года четыре я почти только там и жил. Жуткое место, на самом деле. Вроде, кажется, что там такого? Четыре стены, койка, унитаз. Жрачку носят. Но там с тобой никто не говорит, даже окраина, поднос передают через узкое отверстие в двери. Никаких окон — голые серые стены и слишком яркая для такой маленькой комнаты люстра. Нет ни книг, ни шахмат, ни карт — ничего. Ты можешь только спать и пялиться в одну точку. Через время замечаешь, что начинаешь тупеть. Превращаешься в овоща. — Проведя кончиком пальца по прикрытому веку, Валера нехотя продолжил: — После того, как я провёл в одиночке три недели и вернулся в обычную камеру, чуть не свихнулся. Столько людей, все шумят, говорят, стучат ложками по тарелками и шаркают ногами по полу. После долгих дней в абсолютной тишине реальный мир, наполненный людьми, кажется ещё более враждебным.       Жалость обвила моё сердце колючей проволокой. Невыносимо было слушать рассказ Валеры, но я сама спросила. А он, возможно, впервые за три года хоть кому-то об этом рассказывал. О том, что пережил.       — Но почему ты так часто там оказывался?       — Чаще всего за дело, конечно. — Туркин так искренне расхохотался, что я вздрогнула. Веселье в этом смехе не имело ничего общего с приятным искрящимся чувством, которое заражает тебя настолько, что и самому хочется смеяться. — А иногда и подставы были. — Поймав мой непонимающий взгляд, мужчина перестал улыбаться и ответил уже серьёзно: — По молодости я был взрывным и глупым. А в тюрьме стал очень одиноким. Я постоянно дрался и чаще всего сам нарывался, а не меня провоцировали.       — Зачем же ты это делал? — тихо спросила я, проведя языком по пересохшим губам. — Тебя могли убить.       — Возможно, подсознательно я этого и хотел, — пожал Туркин плечами. — Но, когда мне били морду, это отвлекало от того, что происходило в душе. Хотя, раз за разом оказываясь в одиночке, я жалел о своей тупости. — Он выпустил мою ладонь и провёл пальцами выше, до сгиба локтя и задирая рукав кофты. Мурашки послушными насекомыми последовали за теплом его руки. Моё сердце застучало чаще и тяжелее. Я ведь почти забыла его прикосновения и какую реакцию они на меня оказывали. — Потому что, оставшись наедине со своими мыслями, я постоянно думал только о тебе. Любил тебя и ненавидел, потому что считал, что ты оставила меня. Обещала, что всегда будешь рядом, а при первой трудности просто сбежала. — Я открыла рот, чтобы запротестовать, но он собственнически накрыл мои губы своей ладонью и покачал головой. — Знаю я, знаю. Но тогда не знал. И пиздец как сильно скучал.       Мне пришлось проморгаться, потому что выступившие на глазах слёзы, размыли образ мужчины. С трудом сглотнув, я хриплым голосом сказала:       — Когда тебя арестовали, мне казалось, что всё кончено. Что жизнь и дальше будет такой — жестокой и тяжёлой. Но я решила, что дождусь тебя. — Слабо улыбнувшись собственным воспоминаниям, я продолжила: — Мне оставалось полтора года до совершеннолетия. В восемнадцать мне бы разрешили изредка тебя навещать. И я верила, что мы — мы оба — с этим справимся. А потом Кирилл Евгеньевич, отец Марата, решил меня забрать вместе с бабушкой в Москву.       Валера удивлённо хмыкнул, а его ладонь продолжала гладить меня по руке, большим пальцем повторяя контур голубых вен на сгибе локтя.       — Неожиданно, конечно. Значит, твоя бабушка тогда выжила?       Я кивнула.       — Да, её перевели в обычную палату через три дня после твоего ареста. Но я долго не могла её навестить, потому что меня положили на принудительное лечение в психиатрическое отделение.       Спира мужчины резко выпрямилась, будто он проглотил палку, а глаза недобро прищурились.       — В психиатрическое? За что?       Я в смущении поджала губы. Не самые приятные воспоминания.       — Скажем так: я была не в порядке. Думаю, твой арест стал последней каплей. Не только ты сходил с ума.       — А ведь всё могло быть иначе, успей мы тогда сбежать.       Сказанные Валерой слова грозовым облаком повисли над нашими головами. Я вновь вернулась в тот день: слышала страх в голосе Туркина, видела его глаза, полные мольбы, вспомнила хруст сломанной шеи Захарова. Господи, как же давно это было.       — Да, наша жизнь была бы другой.       — Но кто сказал, что она была бы лучше?       — Этого мы уже никогда не узнаем, — кивнула я.       — Так что с твоей бабушкой было? — Валера придвинулся ещё ближе и чуть припал к столу, заглядывая мне в глаза. Я машинально вскинула руку, чтобы поправить чёлку, но одёрнула себя — у меня давно её уже нет.       — Ничего хорошего, — мрачно выдала я. — После инфаркта она почти не ходила, а деменция прогрессировала так быстро, что уже через два года она не узнавала меня. Звала своего сына и не помнила, что у неё были внуки. Она умерла пятнадцать лет назад.       — Но почему батя Суворовых забрал вас в Москву? Зачем ему это?       — Ты же знаешь, что Вова умер? — вопросом на вопрос ответила я.       — Да, его зарезали на железнодорожном вокзале, — кивнул Валера. — Это одна из немногих новостей, которая дошла до меня в тюряге.       — Кирилл Евгеньевич так и не объяснил, почему он взял надо мной опеку. — Я тяжело вздохнула, нехотя погружаясь в воспоминания. — Но после смерти Вовы в нём что-то надломилось, работал, как проклятый, без выходных. У него оторвался тромб в восемнадцатый день рождения Марата.       — Пиздец, — ошарашенно выпалил Валера, глядя на меня широко раскрытыми глазами.       — Угу, — кивнула я. — С тех пор Марат не отмечает свой день рождения.       — Вы до сих пор общаетесь?       — Да. Первое время, как мы все переехали в Москву, он со мной даже не разговаривал. Просто игнорировал моё существование. Но после смерти его отца мы сблизились. Он стал крёстным Леры, а я крестила двоих его сыновей.       — Марат папашка, — вдруг хохотнул Туркин и потёр переносицу, прикрыв веки. — Удивительно, как всё изменилось.       — Ещё бы, — хмыкнула я, — за тридцать-то лет. Марат сейчас владеет несколькими зданиями в городе и сдаёт их в аренду — под студии, магазины и склады.       — Женат?       — В разводе.       — Принял.       — А про Зиму ты знаешь? — спросила я, накрыв ладонь мужчины поверх своей ладони.       — Знаю, — кивнул он.       Мы умолкли, глядя друг на друга. Вахит погиб в девяносто пятом году, был застрелен в подъезде своего дома. Убийцу так и не нашли, но все знали, что это как-то связано с его подпольным казино.       — Почему Лера?       От неожиданности вопроса я вздрогнула. Следовало ждать от него этого, но я не думала, что он всё же решится спросить.       — Красивое имя, — коротко ответила я, пожав плечами. — Мне нравится.       — И это никак не связано со мной? — Лёгкая полуулыбка тронула губы Валеры, но глаза сказали больше — он был благодарен, что я не забыла его.       Потупив взор, я не сумела сдержать ответной улыбки.       — Она выросла настоящей красавицей. Вся в тебя. И… — Он запнулся, но я и так всё поняла.       Лера могла бы быть нашей дочерью.       — Знаешь, — я прикусила щёку, глядя на контур синей татуировки, выглядывающей из-под рукава мужской кофты, — есть песня, очень популярная когда-то. Называется «Вселенная бесконечна?». Когда я её слушала, то думала, как бы у нас всё могло сложиться в другой вселенной. — Договорив, я моргнула, борясь с собственной эмоциональностью, вызванной Валерой и пакетом дешёвого вина. — Жаль, что этого мы не узнаем.       — Наверное, в этом и прелесть жизни, — задумчиво произнёс Валера. — Мы можем прожить её лишь раз, и других шансов у нас уже не будет.       — Мам! — Лера, как и всегда, вихрем ворвалась в кухню, и Валера поспешно убрал свою руку с моей.       Игнорируя присутствие гостя, подросток затараторил, размахивая телефоном в руке:       — Веня спрашивает: у нас есть оливковое масло, чтобы заправить их овощной салат?       — Есть, — кивнула я. — Даже две бутылки.       — Слышал? — заорала дочь в трубку. Веня на том проводе что-то ответил и, радостно взвизгнув, Лера унеслась прочь. — Придёшь — засосу!       Валера несколько раз моргнул, провожая мою шебутную дочь удивлённым взглядом.       — Это она своему парню?       Глядя на его ошарашенное выражение лица, я расхохоталась. Да так, что слёзы выступили на глазах. Валера обиженно покосился на меня, и я замахала руками, давясь смехом.       — Прости, просто твоё лицо!.. — От смеха я даже хрюкнула, накрыв рот ладонью, и Валера усмехнулся. — Веня, то есть, Вениамин — молодой человек Леры. И ты в жизни не догадаешься, как они познакомились.       Туркин распрямил плечи и, скользнув ножками стула по полу, придвинулся ближе. В его глазах вспыхнул нешуточный интерес.       — Ну-ка, расскажи мне все сплетни.       Я захихикала и, понизим голос, заговорила:       — Лера с подружкой шла со школы через парк, а Веня возвращался из библиотеке с кучей книг. Это было зимой, и он поскользнулся на льду. Шлёпнулся под ноги моей дочери, раскидав свои книжки.       Широкая ухмылка украсила лицо мужчины.       — Какая знакомая история. А у него с собой порножурнала не было?       — Ха-ха, — я закатила глаза. — Как смешно. В общем, Лерка втрескалась в Веню по уши и бегала за ним, пока тот не сдался. Она упёртая, когда чего-то хочет.       — Ох уж эти подростки, — хохотнул Туркин. — У них всё так просто.       Кухня погрузилась в приятную ностальгическую тишину. Я смотрела на Валеру, он смотрел на меня. Я могла бы сказать, что вижу того же самого человека, каким он был тридцать лет назад, но это была бы ложь. Я тоже уже давно не та бойкая комсомолка, нырнувшая головой в уличную жизнь только потому, что влюбилась в пацана.       — Я же тебе чай обещала! — спохватилась я и поднялась на ноги. — Сейчас сделаю.       Пока я возилась с чайником, кружками и заваркой, чувствовала на себе пристальный взгляд зелёных глаз. От него мурашки ползли по спине. Вдруг я испытала резкое желание подойди к нему и обнять. Прижаться всем телом, как когда-то. Только для того, чтобы до конца поверить, что Валера здесь. После стольких лет.       Поставив две дымящиеся от кипятка кружки на стол, я взяла в руки конфетницу с барбарисками и протянула Туркину.       — Ты всё ещё их любишь?       Взяв в ладонь сразу горсть, Валер откинулся на спинку стула и, раскрыв, сунул красную конфету в рот.       — Всегда любил.       Улыбнувшись, я села за стол и открыла пачку с овсяным печеньем. Отпив глоток чая, Валера вскинул указательный палец и поднялся с места.       — Погоди, я тебе тоже кое-что принёс.       Он быстрым шагом скрылся в прохожей, а я развернулась, дожидаясь его. Мужчина пробыл там несколько долгих секунд, а затем вернулся, протягивая мне… плитку шоколадки.       — Алёнка? — хихикнула я. — Наконец-то ты мне её принёс. А то столько обещал.       — Да, тебе пришлось немного подождать.       Я развернула обёртку и отломила кусочек. В последние года я не так часто ела шоколад, потому что каждый лакомый квадратик откладывается жиром на боках и бёдрах. Возраст, всё-таки, — теперь приходится тщательно контролировать своё питание.       — Чем ты занимался после того, как освободился? — поинтересовалась я, когда Валера сел на место и схватился за кружку.       — Ничем полезным, — скривился Туркин. — Мотался по работам. Никто не хочет брать сидевшего. Сейчас я работаю на рынке разнорабочим.       — Всё также в Казани?       — Да, — кивнул Валера. — Не видел смысла куда-то уезжать. Ничего нового меня нигде не ждёт.       Я понимающе кивнула. Наказание для преступников не только в том, что они теряют годы жизни за решёткой. На свободе они становятся отбросами общества, которые никому не нужны. И если человек провёл большую часть жизни в заключении, он с трудом может социализироваться в новом мире. Чаще всего они возвращаются обратно, ведь там им всё знакомо.       Пока Туркин сидел в тюрьме, мир вокруг менялся. Появились сенсорные сотовые телефоны, электробусы, интернет и музыкальные колонки. Новая музыка, кино, книги. Не представляю, какого выйти в мир, где не осталось ничего знакомого.       — А чем ты занималась все эти годы? Кроме воспитания ребёнка.       Вскинув глаза к потолку, я стала перечислять, загибая пальцы:       — Отучилась на детского психолога в университете, поработала по профессии несколько лет — в школе, — затем решила вспомнить о своей детской мечте и открыла небольшое ателье по пошиву одежды. Лере тогда уже четыре года было, и я смогла выйти на работу. Сейчас ателье всё ещё небольшое, я и три сотрудницы, но на хорошую жизнь с дочерью-подростком мне хватает. Наверное, но это скучно для кого-то, но я счастлива.       — Ничего скучного, — улыбнулся Валера поверх кружки с ароматным чаем. — У тебя замечательная жизнь нормального человека. Ты её заслужила и сделала всё, чтобы обрести спокойствие.       — Ты тоже заслужил, — тут же выпалила я, ставя кружку на стол. — Хотя бы знать, что ты не один.       В ответ Валера только кивнул и потянулся, чтобы отломить дольку от шоколадки.       — Я, на самом деле, приехал с одной целью. — Откусив шоколад, он сделал глоток чая и отряхнул руки перед тем, как поднять на меня глаза. — Извиниться.       Глупо моргнув, я уставилась на мужчину, забыв сделать глоток чая из кружки, которую поднесла ко рту.       — Извиниться? — от удивления я икнула. — А как же главное пацанское правило?       Валера снисходительно усмехнулся.       — Рита, я давно уже не пацан. Тогда я был идиотом, верил в тупые правила, которые только разрушали мою жизнь. И жизни тех, кто был мне дорог. Поэтому, — он поднялся на ноги, подошёл ближе и протянул мне раскрытую ладонь. — Встань, пожалуйста.       Повиновавшись, я вложила ладонь в его и встала. Между нами почти не было расстояния, и я задрала подбородок, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Да?       — Я прошу у тебя прощения за то, сколько горя я принёс. Ты не заслужила всего того, что с тобой сделали.       — Это не твоя вина, Валер, — тихо сказала я, взяв его за вторую руку. — Я считаю, что в нашей жизни всё предрешено. От нас зависит лишь то, хватит ли нам мужества перенести все тягости и невзгоды, оставаясь человеком.       — Ты всегда была умнее меня, Тилькина, — усмехнулся Валера и, неожиданно, наклонился ко мне, чтобы оставить тёплый, пахнущий барбарисками и сигаретами поцелуй на щеке.       Я застыла, окутанная таким знакомым и родным запахом, будто пуховым одеялом. И, поддавшись вперёд, обняла мужчину за крепкий торс, прижавшись щекой к широкой груди. Немедля, Валера накрыл меня своими объятиями и опустил подбородок на макушку.       Прошло столько лет, а одно осталось неизменным — мне всё так же хорошо и надёжно рядом с ним.       — Я скучала, честно, — прошептала я, уже не борясь со слезами, покатившимися по щекам и заливающими кофту мужчины. — Не описать словами, насколько сильно.       — Я тоже скучал, солнце.       Он не добавил «моё», потому что знал — я давно уже не его.       Мы так и стояли, обнявшись, в центре моей маленькой кухни, в нашей с дочерью небольшой квартире. В воздухе витал головокружительный аромат еловых веток, мандарин и чесночного маринада для курицы. За окном на землю оседало снежное пушистое одеяло, переливающееся под светом уличных фонарей. Под потолком весело подмигивала разноцветная гирлянда, а телефон, лежащий на барной стойке, постоянно вибрировал, ловя приходящие на него поздравления с наступающим новым годом. В комнате у Леры колонка проигрывала рождественский плейлист, которым мы вместе составили неделю назад.       Я была счастлива. Даже после всего, что подкинула мне жизнь, после всех её лишений и всех похорон, я могла с уверенностью сказать, что счастлива.       В жизни нет трудностей, которые человек не может преодолеть. Пока мы живы, каждая минута дарит нам новый шанс, новую возможность. Можно плакать и страдать, а можно подняться на ноги и продолжить свой путь, каким бы трудным он ни был. Любить тех, кто рядом, прощать тех, кто однажды нас предал. Помнить о тех, кто ушёл, и заботиться о тех, остался. Не сетовать на судьбу, а влиять на неё. Быть благодарным и честным, добрым и мудрым.       В конце концов, со всем можно справиться, если знать: нам не даются испытания, которые нам не по силам. Неприятности и горести не вечны, они рано или поздно заканчиваются. А чёрные полосы, как и белые, есть только у зебры. У человека же это всё называется жизнью.