Полай

      — Да не тюремные это понятия, — Турбо зло пнул смёрзшуюся в комья грязь. — А уличные!       — А разница в чём?       — В том.       — Ответь нормально.       — Слышь! — он развернулся на пятках, встал на месте.       Не ожидавшая резкой остановки Лиля врезалась в него и отрикошетилась на пару шагов. Тоже замерла, хмуро взглянула из-под сведённых бровей. Какая-то она маленькая, подумал Турбо, даже для девятиклассницы. И правда, несмотря на туго стянутый велюровой резинкой высоченный хвост, прибавлявший к росту добрых десять сантиметров, Лилька была ему еле-еле выше плеча. Маленькая и злючая, как сто собак.       — Повежливей давай, — он смягчился, глядя на её припорошенную снегом макушку.       — Да щас, — по-детски ещё пухлые щёки Лилькины надулись пуще обычного. — Ты что, вежливое заслужил? Чем это?       — Сама-то чё? Скажешь, не гнобила её? Как миленькая пошла всем растрясла. Слова ещё погаже выбирала, да? Чтоб наверняка?       Карие вишенки Лилиных глаз слёзно сверкнули. Стыдно.       Она хорошо понимала, почему так поступила, зачем послушалась Турбо, разболтала всем, что Айгуль отхарили. Не из любви к Валерке, стыдно сказать: от страха. Всё от страха. Страшно оказаться на месте бедняжки Айгуль, получить неодобрительных лещей страшно, быть исключённой из привычного уже круга общения, а всего страшней — если твой пацан тебя просто так бросит, устанет, не захочет больше гулять. Все знали, что потом бывает с ненужными уже подружками таких ребят, как Тубро: поймают и сделают с тобой, что захотят. И ничего им не будет за это. Зато пока она с ним — она в безопасности. И от этой безопасности уходить было никак нельзя: Лилька это и головой, и сердцем понимала.       Влюбишься в пацана, попадёшь в липкую паутину их жутких правил — и делаешь, что тебе скажут, ведешь себя, как «положено», не вякнешь лишний раз.       — Ладно, — Лилька спрятала взгляд. — Пойдём уже.       Она сунула руки в карманы мастерки, съёжилась. На улицах плотно лежал ещё снег, дыхание превращалось в пар, покрасневший от холода нос забился, и Лиля шмыгала им на каждом вдохе. Валерка был в куртке, но делиться по-джентельменски, видимо, не хотел. Больно нравился ему этот канадский бомбер, добытый в столице известными методами.       Они дошли до Лилиной пятиэтажки молча, на прощание обнялись.       — А что, если бы это со мной случилось? — тихо и горько спросила она, прижавшись щекой к шершавому свитеру, через который от Турбо валило жаром.       — Не случилось бы.       Лиля подняла на него недоверчивый взгляд. Он трудно вздохнул, поджав губы. Турбо хотел бы быть с ней просто Валерой, без погонял, без незаживающих ссадин на губах, без злых уличных правил. Мелкая она, вся какая-то… Как фиалочка, или вот красные цветы герани у мамки в горшках. Бархатистая и хлипкая. Ну, нежная, в смысле. Или как про девчонок обычно говорят?       Турбо ободряюще похлопал её по лопаткам:       — Я всех за тебя там размотаю, поняла?       — Да конечно, — Лиля отстранилась, отвернулась в сторону, горько хмурясь. — Ты меня тогда за шкварник погонишь. Вот так же, как мы её… И пацаны твои будут в меня камни кидать.       »…В лучшем случае,» — додумал Турбо. Но промолчал. Он дождался, пока Лиля зайдёт в подъезд, поднимется на этаж и зажжёт в своей комнате свет.       Дорога домой вела через неосвещённый гаражный кооператив, в котором вечно было по колено говна. Тряпичные кеды моментально промокли, начерпали талого снега с ледяной крошкой. Турбо тихо матькался, шагая широко и спешно: хотелось, чтобы поскорей кончился вечер и настало завтра. Хотелось оставить позади события сегодняшнего дня, вытеснить их чем-то новым, забыть о своём поступке и обо всей этой позорной канители.       Со двора было видно: на кухне горит свет. Выходит, мать дома, подумал Турбо. Неплохие новости, может, она и поесть приготовила чего?       — Что на ужин, мам? — с порога поинтересовался он, пихая в промокшие кеды скомканные прошломесячные газеты. — Ты готовила?       В светлом, жёлтом дверном проёме кухни показалась уставшая женщина. Невысокий рост, заметная проседь в русых волосах, собранных в култышку, простое синее платье. На лице матери Турбо не мог прочесть ни единой эмоции, такой измученной она вечно была.       — Сейчас начну, — её тихий голос так хорошо шёл ко всему её виду; такая смиренная и несчастная, смотреть жалко. — Пельмени.       — С мясом? — с надеждой уточнил Валера.       — Откуда? — бесцветно отозвалась мать. — С капустой.       Она порылась на незастеклённом занесённом снегом балконе, где в тазу под клеёнкой хранились зимой предназначенные для заморозки продукты. Холодильника у них не было: давным-давно снесли в комиссионку, вместе с пузатым телевизором, квадратной стиральной машинкой без центрифуги, бабушкиной шубой и хоть сколько ценными книжками. Валерка смотрел за ней, за её медленными, слишком старческими для её лет движениями, за тем, как её спина сгибалась, но никогда не выпрямлялась до конца. Смотрел и злился.       Он ненавидел их с матерью тоскливую, блёклую нищую жизнь, ненавидел страну, в которой проще было украсть булку хлеба, чем заработать на неё, пельмени с капустой ненавидел до сблёву. Перед глазами вспыхнуло сочной картинкой свежее воспоминание: московские высотки, кафешки, холёные тёлки за полированными столиками, студентики с ног до головы в фирме, мужики на тачках — во дворах встречались даже «мерсы» и «бэхи». Кому-то бабки и «найки», кому-то — тазик с клеёнкой вместо морозилки.       — Валер, ты где был сегодня? — мать заглянула ему в лицо, отвернувшись от булькающей кипятком кастрюли. — Что делал?       — С пацанами был. В ДК.       — Работу бы поискал, — вздохнула она.       Каждый, сука, день одно и то же. Турбо задвигал челюстями, возя во рту языком, стараясь не сказать ничего непоправимо злого. Спрятанные в карманы руки сжались в кулаки.       — Работу где? На заводе что ли? Где вам с июля зарплату не выдают? А, мам? Туда мне идти надо?       — Не спорь, — беспомощно возразила мать, возвращаясь к кастрюле, чтобы помешать в ней вонючие слипшиеся пельмени. — Ты зря злишься. При работе голодным не останешься, нам хоть консервами, хоть пшёнкой, чем-то да помогают.       — А должны деньги, блядь, платить, — рявкнул Турбо. — Кому нужна пшёнка твоя, если за свет платить нечем?       Может, Адидас кое-что понимал, упрекая его во вспыльчивости, но вы мне скажите, кто в таких условиях не оскотинится? Что он, от хорошей жизни такой психованый? А как бы вы запели, если бы у вас на завтрак, обед и ужин была крупа без соли, если бы ваша скукожившаяся, посеревшая от горя мамаша ходила и причитала, как всё дорого, как тяжело ей жить, как денег нет — и пихала бы вас в лапы той же самой участи, уламывала пойти на завод слесарем, иди, Валерочка, иди, ты с руками, там научат. Научат! Отца хорошо научили: всю жизнь пил как мразь, рыгал и буянил, пока не повесился к хуевой бабушке от безнадёги или по белочке, чёрт его разберёт. Слесарь высшего разряда, ребёнок войны, ударник труда, какой хороший мужик, какой был молодец!       — Помог бы, — слабо вскрикнула мама, брякнув шумовкой о тарелку. — Чем шарахаться с хулиганами, помог бы мне! Ты же умный у нас, знаешь, где деньги брать…       — На, — Турбо выгреб, гневно трясясь, из карманов мятые ассигнации и мелочь; вышло три с четвертью рубля. — На-на, бери, купи хоть пельменей нормальных. Я эту парашу жрать не могу уже.       Не глядя в мамино до тошноты несчастное лицо, Валера прорвался сквозь пельменный смрад в комнату и рухнул на скрипучую и твёрдую тахту. Взгляд впился в запертую на амбарный замок дверь в смежную комнатку. Раньше это была детская. А потом он нашёл там болтающегося на крюке для люстры батю, и мать навсегда заперла эту дверь, переселив сына к себе, в проходную.       Никто не спрашивал, почему в их с пацанами подвале он засиживался допоздна, иногда даже ночевал. Все понимали. Многие жили так же. И так же искали на улице спасения от невыносимой тоски, от этого страшного повторяющегося дня, в котором мать с утра уносит с собой на работу буханку хлеба, чтобы голодный ребёнок её не съел, и было, чем поужинать вечером.       Турбо видел, что не одинок, что так живут почти все, даже Лилька, у которой живы оба родителя, да ещё бабушка пенсию получает — но от этого было не легче. Он мечтал об одном: однажды «Универсам» решится на что-нибудь крупное, разживётся деньгами, и он, Турбо, сможет собрать в кучу свою мелкую вредину-подружку и навсегда оставить позади этот позор, упадок, бедовую эту жизнь.       Ради этого дня он был готов на всё. Без исключений.