Полай

      Подъём заполдень в пустой квартире был для Турбо важной частью исцеления от душевных и физических ран. Мать отчаливала на завод в невообразимые семь утра, а он мог позволить себе продрыхнуть до обеда, лениво потасовать потёртую колоду игральных карт с сисястыми голыми женщинами, полчасика покуковать в ванной, собраться, не спеша, под радио.       Так и наутро после ДК Валера начал день в районе часа. Совесть, обида, злость больше не терзали его, как накануне: отходчивость его давно обросла легендами. Турбо редко на кого держал обиды и, в отличие от многих, запросто мог шутковать через полторы минуты после мордобоя. Мурлыча что-то себе под нос, Турбо включил «отжатый» ещё в прошлом году радиоприёмник, покрутил настроечное колёсико, ища в ворохе новостей, чтений и каких-то чушпанских образовательно-пропагандистских передач музыку. Краем глаза заметил: выскобленные намедни из кармана рубли всё ещё лежали, мятые, на столе, а вот мелочи не хватало. Очевидно, мать не смогла запихать свою пролетарскую гордость достаточно глубоко, чтобы не взять у уркагана-сынишки на проезд. Турбо только цокнул: брала бы и не выпендривалась, у него ещё найдётся.       На завтрак ничего готового не было, поэтому Валера влез в верные треники и чистенькую родниково-синюю мастерку с гордыми буквами СССР поперёк груди — и вышел на улицу прямо так, без шапки, чтобы проветрить ещё не зажившую после стычки в видеосалоне рассечённую голову. Уходя, уловил он ухом, как в приёмнике «Комбинация» и Корнелюк уступили Шевчуку со злым «Предчувствием гражданской войны».       — Когда о предательстве каркает ложь, когда о любви визжат тормоза, — бормотал Турбо, спускаясь бегом по покатым «сталинским» ступенькам. — А те, в кого верил, ушли далеко, и движения их не видны…       В гастрономическом магазине возле дома Турбо вежливо выстоял небольшую очередь за хлебом и маргарином; срать — то есть, беспределить — там, где живёшь, он избегал, держась ещё неосознанно за строгое воспитание. Сам себе такое неуважаемое смирение он аргументировал так: если мать узнает, что он «хулиганит» прямо возле дома, она вообще вся изойдёт и рехнётся, как вон у Пальто. Навещать мать в дурке он не хотел. Поэтому — очередь.       Едва начавшийся день, чуть подпорченный хабальским рылом продавщицы, всё же обещал быть отличным. Родная Казань радовала пасмурной, но тёплой погодой, в ноздри била весна, сердце выдавало адреналиновый спотыкач — не то от радости, не то в предчувствии — не гражданской войны, но — чего-то. Турбо нёс подмышкой булку белого хлеба с хрустящими горбушками, а в кармане — упаковку маргарина. Он предвкушал, как намажет одно на другое, сыпнет сверху сахарного песка и сточит этот деликатес с горячим крепким чаем — краснодарским, конечно, без изысков, но и без жалоб.       У подъезда Валеру, выспавшегося и радостного, встретил понурый и бледный от недосыпа Зима.       — Сәлам, — протянул руку Турбо, перехватив буханку. — Чё ждёшь?       — Тебя, вестимо, — из-за оттопыренного уха Вахита торчала сухонькая неначатая Marlboro.       — Насчёт чего?       — Давай мы щас с тобой поднимемся, чайку попьём, потолкуем, да?       Не поняв, что к чему, Турбо пожал плечами и кивком указал на подъездную дверь:       — Ну пошли.       — Пошлить не будем, — пробормотал никогда не теряющий желания состроумничать Зима. — Пойдём.       Валера закатил глаза. Опять ему досталась роль октябрёнка, который не в курсе чего-то, о чём всем известно. Как же бесило это, прямо до гуденья в ушах; он ещё не простил Зиме молчание в ответ на вопросы об Айгуль, а этот говнюк опять что-то там знает и не говорит. Ещё умничает: пошлить не будем!       Пацаны поднялись в молчании, разулись, втиснулись в кухню. Турбо поставил чайник и принялся изготавливать заранее запланированные сахарные бутерброды.       — Так что там случилось-то, — не выдержав, бросил он, не глядя на Вахита. — О чём толковать будем?       — Айгуль наша из окна с утра пошла сигать.       Турбо замер на секунду, чувствуя, как внутри забулькала вина, которую он надеялся оставить во вчерашнем дне. Он моргнул, зажмурившись, в попытке привести себя в чувство, и решительно вонзил нож в брикет маргарина:       — Насмерть?       — Да нет.       — Откуда знаешь?       — Кошка дворовая на хвосте принесла, — до Валеры донёсся запах недешёвого курева: Вахит засмолил свою припасённую импортную сигаретку. — Чё думаешь?       Бережно насыпая сахар на масло, Турбо порывисто вздохнул. Что он мог ответить?       — Ничего. Не думал, что так будет.       Наверняка и Лилька скоро узнает. Заистерит, как пить дать, вся извоется. Соплячка она, даром, что старается казаться взрослой. Вчера ещё стало понятно, что вся эта история больно ударила по ней, фасад удержать не вышло. Лезет же всякая параша в башку: а вдруг со мной, а что тогда… Да ничего. Не будь соплёй, и ничего с тобой не случится. И дома сиди. Пусть хоть до усрачки Лиля на него обижается, что он её никуда не берёт, окромя дискотеки: Турбо не просто так это решил. Лучше ей при мамке сидеть, чем это…       — А я, ты представляешь, именно так и думал, — притворно доверительно поведал Зима. — Я бы даже сказал, что это было на поверхности.       — Ты чё хочешь этим сказать? Я виноват, по-твоему?       Турбо резко развернулся, готовый прописывать в длинную Вахитову харю. Но тот не подорвался, как обычно, просто нечитаемо смотрел и курил забугорную сигу. Стряхивал в блюдце.       — Да ничё я не хочу сказать. Но — некрасиво получилось. Маратик сдурел. Сам понимаешь.       — Ничего не поправить всё равно, — мотнул головой Валера. Он поставил на стол тарелку и разлил по кружкам кипяток прямо поверх сухой заварки. — Что он делать хочет? «Дома быта» нет уже, я вчера пацанов оттуда видел, все перепришились. Вопрос не с кем решать.       — Вопрос давно не с кем решать, Адидас виновных сразу наказал, — Зима докурил и одним укусом отхватил половину бутерброда. — Но ты поди объясни молодому. Старший, кстати, пропал со своей девчонкой, не вернулся пока домой. Никто за младшим не следит, короче. Надо его вразумить маленько, а то он посыпется, и мы все с ним.       — А с Айгуль-то что? — как же заебало задавать этот вопрос изо дня в день. — Покалечилась?       — Да ничего с ней, — Зима пожал худыми плечами. — Не успела прыгнуть, скорлупень наш подоспел. Вовремя.       Турбо вдохнул. Плечи расправились, свободные теперь от груза вины, и в голове стало уже не так тесно от громоздких мыслей. Захотелось сгонять к Лильке. Вчера нехорошо вышло, зря он на неё жогнул. Не стоило закипать. Понятно, она не в себе была. Всё-таки, как ни храбрись, как злюкой не прикидывайся, девчонка — она и в Африке девчонка; сердцевинка у неё мягонькая.       — Ну, — Турбо вопросительно кивнул Зиме. — Я так понял, сбор будет на этот счёт?       Вахит помотал в ответ лысым куполом:       — Завтра, наверно. Говорю же, Вовы нет пока, а без него — сам понимаешь.       Турбо понимал.       Они попрощались на перекрёстке; Вахит двинул куда-то по своим делам, Валера — в сторону Лилькиного хруща. Подходило четыре, она вот-вот должна была вернуться домой.       По пути Турбо зарулил в аптеку за гематогенкой в ярком жёлтом фантике: по четвергам у Лили бывала гимнастика, и с её анемичной комплекцией ей частенько бывало не по себе после занятия. Настроение держалось на высоте, несмотря на говённую пасмурную погоду, на предстоящие внутренние разборки с Адидасом-младшим, на неизбежную вечернюю тоску в обществе печальной маминой мины. В кармане шуршало лакомство, под ногами хрустели подмёрзшие вчерашние лужи, а в груди колыхалась тёплая радость. Лилька точно приободрится!       Хоть не в Валериных правилах было рассуждать такими абсолютами, как «любовь», Лиля ему очень, очень нравилась. Обыкновенно пацаны предлагали гулять любой симпатичной девчонке, а если откажет — шли и предлагали другой. К Лильке Турбо подходил раз шесть. Тогда он уже окончил школу и третий год ходил гордо пришитым к «Универсаму», а она ещё училась в восьмом классе и среди всех своих подружек была самая мелкая. И самая борзая.       Он звал её в кино, а она говорила: «Перебьёшься!» Предлагал проводить, а она воротила нос.       Он просил:       — Телефон дай?       А она ему:       — Полай!       И он, не поверите, лаял. Прямо так: гав!       Наверное, её в конце концов подкупило его упорство: карандашом на оторванном уголке тетрадной страницы она нацарапала номер. Получив заветные цифры, Турбо победно поднял в небо сжатые в кулаки руки с содранными в драке костяшками. Он наяривал Лиле на домашний каждый день, бросал трубку, попав на её батю или вечно ругающуюся мать. С третьего или пятого оборвавшегося звонка Лиля догадывалась, что это её и подходила к аппарату сама. Турбо радовался, как ребёнок; она всякий раз здоровалась с ним одинаково:       — Сәлам, матур малай, — и это звучало как песня.       Дома у Лили говорили на татарском. Когда Валера, осмелев, стал заходить к ней в гости, она шёпотом переводила ему родительские кухонные сплетни. Он, очарованный этим языком, заучивал слова, отдельные выражения, повторял, щеголял при случае, мол, зырьте, чё могу. Кто теперь скажет, что Туркин неуч — вот же, целый полиглот!       У Лильки был мягкохарактерный сдыхля-папаша, а мать, наоборот, огниво. Лиля в неё пошла. И Турбо всячески в ней это холил и поддерживал: пусть кусается, пусть всем дерзит, только его называет кадерлем, татлы. Только к нему пускай ластится.       Послушный дворовому кодексу Валера берёг девчонку, с которой ходил, и ждал, когда ей исполнится шестнадцать, чтобы сделать её, наконец, своей. В программу мероприятий по сбережению Лилькиной чести входила обязательная дрессировка с зубрёжкой немногочисленных строгих аксиом: ты сама за себя, ну, и я за тебя, а если меня рядом нет, и придётся драться — лупи первой. Силы нет — дави на глаз. Мамке, бате, мне и моим пацанам не ври. Остальных — наёбывай нахуй. Не будешь слушаться, начнёшь кому попало улыбаться, кому попало доверять, и тебя сразу же сцапают и расчихвостят, и тут уж никто тебе не помощник.       Турбо подробно объяснял Лильке, что к чему на улице, как всё устроено, как нужно себя вести, чтобы избежать беды. В нежные пятнадцать она узнала, что такое «пускать по кругу» и выучила больше десяти синонимов к слову «шлюха». Он регулярно втемяшивал ей перечень причин, по которым не брал её с собой никуда и проводил с ней время отдельно от пацанов и вопросиков, которые они вечно решали.       Он знал, что балует её, и знал, что портит. Видел, как девчонка становится злей, дёрганней, гаже — и гордился.       Послушная Валере Лиля соглашалась со всеми его правилами.       Она не говорила ему, и он понятия не имел, как она поначалу его боялась. Не знал, что очаровавшая его когда-то дерзость прятала ужас. Чай не под камнем жила, без Валериних уроков прекрасно знала, чем черевато общение с парнями в смешных спортивных шапочках. В день их знакомства Лиля бежала домой, оглядываясь: думала, новый знакомый подловит её в переулке.       Только со временем стало понятно: Турбо её не обидит.       С ним Лиля научилась многому. Например, материться, свистеть, сунув в рот пальцы, плеваться сквозь сжатые зубы. Целоваться. Она усвоила пацанскую географию и выучила новые дорожки в школу, в магазин и на секцию — такие, чтобы ходить только по «Универсамовскому» асфальту. Никто не спрашивал, нравилось ли это ей, и сама она никому не жаловалась.       Приклеились к Лиле и новая мода с олимпийками и кроссовками, и привычка говорить через губу, и надменное выражение лица. Совсем редко теперь через наросшую броню пробивалась прежняя, дерзкая, но незлая, кокетливая, весёлая девчонка, папина дочка, ещё не забывшая, что такое сочувствие и дружба.       Вчера вот пробилась. Правда, поздно и всего на минутку — и тут же спряталась снова за матерную наглость, плотно подбитую стекловатой недоверия к миру и тревоги.       Когда накануне дискотеки в подвал, где Лилька ждала, пока Турбо окончит тренировку, ввалилась окровавленная троица, и Марат, прижав к уху дрожащую ладонь, лихорадочно бормотал, орал и стонал имя Айгуль, она почувствовала, как внутри неё гаснет едва теплившаяся девическая наивность. Обрабатывая кровоточащие Маратовы раны, она пыталась отогнать назойливое: в какой момент вот таким к ней придёт и её Валера? Она не соображала, что произошло, за что пацаны отхватили, услышала только, что девочку забрали куда-то — и понимала, что с похищенной теперь будет, и надеялась, что ошибается.       А сегодня на секции Лиле девочки из французской школы рассказали, что Айгуль-то, слышали, обалдеть! Она же серьёзно скинуться хотела, а этот парень, ну, мотальщик, но хорошенький, он её спас. Откуда знаю? Да мне Дина рассказала, а ей Нура, а ей Геля, а ей Виля, а Виля своими глазами всё видела.       «А меня бы Валера спас?» — только и подумала в ту минуту Лилька.       Глупый вопрос — или, как говорят училки, риторический. Что сделал бы Турбо, ей было известно заранее. И, что хуже всего, она понимала его. Потому что знала, как всё устроено.       Слушая вздохи мечтавших о бандитской романтике однокашниц, Лиля глотала подступавшие слёзы.       Он ждал её в подъезде. Напугал, дурак, вышагнул резко из темноты с вытянутой рукой. Лиля решила: мужик с ножом, всё, пришли убивать. А тут — всего лишь Валера с гематогенкой.       — Жаным, — широко раскрыл кошачью свою улыбку Турбо. — Как жизнь? Я заждался!       Он ждал своего законного «матур малай», но услышал просто:       — Привет. Нормально.       В лицо будто брызнули холодной водой со свежепомытых рук. Неприятно-отрезвляюще. Валера протянул гематоген ещё дальше, прямо в Лилины руки. Она взяла. Печально вздохнула:       — Спасибо.       В подъездной темноте Лилино лицо, не накрашенное, без подрисованных бровей и склеенных в паучьи лапы тушью-поплюйкой ресниц, казалось каким-то серым, даже с голубоватым отливом.       — Чё здесь сидишь? — она кивнула на дверь. — Не пускают?       — Да там только бабка твоя, не открывает, как обычно.       — Потому что ты барабанишь, как больной. Она боится, — Лиля вынула из кармана своей коричневой парки ключи, с усилием и толчком отперла дверь. — Проходи.       Лилькина хата всегда казалась Валере уютней его собственной. Три комнаты, светлая кухня, обустроенная прихожая с мягким стульчиком, на который можно было сесть, чтобы обуться. У Лили была своя комната, свой большой раскладной диван-кровать, который она собирала каждое утро и раскладывала перед сном. Турбо часто представлял, как однажды они вместе его разложат и, подперев дверь стулом, как следует…       — Проходи в мою, — тихо сказала Лилька. — Бабушка перед телеком уснула. Тихо давай.       Турбо по привычке вытянул вперёд руку, а она, тоже по привычке, выбросила назад свою. Ладошки у неё были — ледяные. Взявшись за руки, на цыпочках и гуськом, прокрались они в её комнату.       Диван был расправлен, постель — сбуровлена.       — Проспала сегодня, — коротко оправдалась маленькая «хозяйка». — Садись так.       Сколько-то помолчали. Турбо с хмурой мнительностью смотрел, как Лиля занимает место напротив него, на стуле — рядом не садится. По спине скользкой медузой скользнуло отстранённое, холодное.       — Ты странная какая-то, — осипше заметил Турбо. — Ничего мне рассказать не хочешь?       Лилька поймала его взгляд, всё её лицо шевельнулось, напряглось. Она расправила плечи и подтянула съехавший на затылок хвост, заплетённый до кучи в косу, чтоб на гимнастике космы не мешались.       — Мне сказали, — ей пришлось керкнуть, чтобы убрать из голоса дрожь. — Что Айгуль хотела скинуться…       — Не скинулась она. Я то и пришёл тебе…       — А Марат её спас.       — Ну, — Валера хотел пожать плечами с безразличием, но вышло нервно. — И чё? Со скорлупой завтра будет разбор, объясним, чтобы он больше к ней…       — Валер, мне это всё не нравится.       Турбо фыркнул.       — Тебе-то чё? Тебя как касается?       — Касается, — огрызнулась Лилька.       Тихое, серое всё слетело с неё, обнажив снова знакомую резкость. На секунду перед глазами возникло её смеющееся круглое лицо, приказывающее: «Полай!» Только теперь Лиля не смеялась. Смотрела хмуро тёмными глазами, впалыми какими-то, с лиловыми кругами внизу.       — Все ваши «дела» меня ваще-то ох как касаются!       — И как же? — Турбо наклонился вперёд, придвинулся к краешку дивана, совсем близко оказавшись к ней.       — Да вот так, — Лилька шикнула, рванулась от него и подскочила, начала нервно ходить по комнате. — Это уже всё… Не знаю, короче, слишком далеко всё зашло, мне не нравится, понял? Не нравится!       В большой комнате послышалось шевеление. Явно проснулась бабушка.       Турбо стрельнул глазами в сторону двери, подорвался, стараясь утихомирить свою капризную девчонку: нечего бояться, всё нормально будет, утрясём, поговорим, уладим, Марат не дебил, он понимает же, что это — улица, у него брат тоже повлияет, чё ты, блин, малыха, ну не реви, бля, Лиль, ну ты чё?       Он целовал её солёные от слёз щёки и руки, всё ещё пахшие морозом с улицы, железом и тальком после тренировки. Целовал в губы, в лоб, за ушком. Ты меня, главное, слушайся, Лилька, не дури, и всё у нас будет в порядке. Мы там промежду себя с пацанами разберёмся. Ты не газуй, ладно? Всё делай, как раньше, как я научил, Лиль, не реви. Не бойся. Всё под контролем, всё вот здесь у нас, в кулаке, всё решим.       Они сели вместе на тихонько скрипнувший диван, прямо поверх смятой постели, в одежде. Лилькина форма неприлично задралась, обнаружив рубчатые хлопковые колготы. Вся горячая в смятении и нервах, девчонка прижалась к Валере всем телом, на несколько секунд влепилась в его разбитый рот губами, зажмурилась — и отпрянула, почувствовав, что его руки спустились от лопаток к поясу, от пояса вниз, к месту, где колготки были размечены двумя крупными «жопными» швами.       — Всё под контролем, — повторил, улыбаясь, Турбо, и поднял над головой руки. — Видишь? Всё.       — Ага, — Лилька поправила платье, будничный чёрный передник. — Не знаю, что у вас вообще там ещё под контролем.       Она глянула в чернильно-тёмное уже окно, шмыгнула носом:       — Ладно, поздно уже. Щас родители вернутся, — пригладила волосы, вытерла тылом ладони слёзы с зацелованных щёк. — Иди.       Снова прокрались мимо — в этот раз копошившейся в кухне — бабули, Лилька тихо открыла дверь и подтолкнула Турбо за порог в одних носках; выдала следом кеды. Куртку, Валерин любимый «боевой» трофей, передать помедлила, вцепилась в толстую дублёную кожу пальцами, будто не хотела отпускать. Турбо дёрнул сильней: пусти, дура, холодно же! — непонимающе-шутливо глянул в её лицо и обмяк. Лиля смотрела на него с такой тяжёлой печалью, будто провожала на войну, и с таким разочарованием, будто воевать он шёл за врага.       Словно опомнившись, она повела головой, моргнула, разжала пальцы — и захлопнула перед ним обитую дерматином дверь.       Турбо услышал приглушённый Лилькин голос, весело сообщающий:       — Бабуль, я дома!       Интересно, она притворяется или правда повеселела, едва он ушёл? Турбо не понимал.       Странные люди — девки. То ругается и плачет, то целоваться лезет, а то — раз и выпинывает на лестницу босиком. Смотрит ещё так… Загадка сплошная!       Турбо, впрочем, был доволен визитом. Жаль, конечно, что не успел сообщить Лильке новости первым, но явно не лишним было зайти. Хоть успокоил её, а то началось: мне не нравится, мне страшно, что у вас вообще под контролем… У нас — всё!       Так думал Турбо, широко шагая по направлению к подвалу: не мешало размяться, может, если кто есть, побоксировать, нормативчики там, отжимания. Всё шло, кажется, как надо: девка жива, пацаны в курсе дел, Зима под боком, держит руку на пульсе. Лилька успокоена и задобрена гостинцем. Даже маячивший на горизонте «разбор полётов» казался теперь приятными хлопотами. Маячила смутная перспектива обернуть ситуацию так, чтобы самому отшить младшего Адидаса, порамсив с его проёбщиком-братцем. Сверкнуть авторитетом. Может, даже Старшим сделаться, подняться…       Не удручал даже путь через загаженный гаражный кооператив, через собственный дом — юдоль печали, — через лужи, грязь и пакость. Уверенный в себе и своих решениях, расправив плечи и гордо подняв голову, Турбо свернул к арке, собираясь срезать через сквозной двор: сразу в доме напротив находилась заветная подвальная дверь.       — Когда облака ниже колен, когда на зубах куски языка, — тихонько напевал он под нос заевшую с утра песенку. — Когда слово «Вера» похоже на нож, когда плавятся книги да колокола…       Шваркающие шаги и свист за спиной застали Валеру врасплох. Он не успел решить, бить или бежать, не успел даже обернуться. На без того рассечённый затылок, в спину, по ногам — на него обрушился град ударов.       — «Универсам» шмароёбы, — слышал он сквозь боль.       Подумал: пиздец, пять шагов не дошёл.       И потерял сознание.