Полай

      А как похорошела Казань при Метшине! Культурный центр теперь, извините, пожалуйста, улицы чистые-чистые, и люди интеллигентные кругом. Красота!       Лиля смотрела из окна такси на нарядные сияющие фасады, украшенные гирляндами магазины, на прогуливающиеся лениво под крупными нежными хлопьями снега парочки. Улыбалась; хорошо влюблённым. Предпраздничное время для них будто волшебней, чем для простых смертных.       Она уж и забыла, каково это — когда кто-то нравится до дурной башки. После двух разводов начинаешь иначе смотреть на вещи. Да и годы не те… Лиля помнила свою мать в пятьдесят, у той вообще сердце каменное было уже к этому возрасту. Она не осуждала, конечно, понимала: женщиной быть непросто, даже сейчас непросто, а уж тогда, раньше — и говорить нечего.       Пожалуй, Лиля и сама обратилась бы в камень, если бы не её дочь. Родилась она совершенно не вовремя, посреди кровавых девяностых, да в такой страшной бедности, хуже некуда! Университет пришлось бросить. Лиля спешно, с пузом, вышла замуж: такие получились смешные фотографии из ЗАГСа, платье какое-то было, как халат… После родов, впрочем, стало уже не до смеха. Благо, мама пристроила на завод, да муж первый — балбес, ничего не скажешь, но помогал, даже после развода помогал, чем мог.       Лилькина девчонка росла такой весёлой, смешливой, петь любила, умничка со всех сторон и красавица — только наглая, жуть! Лиля, глядя на неё, вспоминала невольно маленькую себя. Вспоминала и с удвоенным старанием бралась за работу, из ниоткуда брала силы и на игры, и на варку супов; она воспитывала дочь в любви, старалась с ней дружить, даже когда нервы сдавали совсем — крепилась. Чтобы кроха росла, зная, что такое настоящая любовь, безусловная. Которую не нужно заслуживать, ради которой не нужно соблюдать никакие правила.       Тяжело было. Но воздалось сторицей.       — Мам, смотри, — повернувшись с переднего сиденья, дочь протягивала ей телефон, тыча в экран наманикюренным ноготком. — Вот поехавший! Реально имя моё набил, жесть…       Лиля нахмурилась, глядя на фото: дочкин бывший молодой человек, некогда — целый жених, хвастался мускулами и свежей татуировкой в виде красной розы и буквенной вязи-имени.       — Миленько, — кивнула. — Но ты не ведись! Первая любовь на то и первая, чтобы после неё были другие, получше.       Они засмеялись. Лиля столько сил положила, чтобы её малышка могла вот так к ней прийти с любой ерундой, с шуткой, со сплетней, с любой серьёзной проблемой. Чтобы никогда не пришлось ей скрывать от матери ни двойки в дневнике, ни чего-то по-настоящему страшного.       — А у тебя кто первая любовь? Папа?       Лиля фыркнула, махнула ухоженной рукой. Она научилась вспоминать свою первую любовь без содроганий лишь много-много лет спустя, когда закалённое трудностями и радостями, подарками судьбы и горестными разочарованиями сердце перестало реагировать дрожью на тычки в зарубцевавшуюся старую рану. И, если уж совсем честно, несостоявшегося дочериного жениха с его пошленькой татушкой она понимала прекрасно: затея увековечить дорогое сердцу имя была ей, несмотря ни на что, близка.       — Ой, Лер, папа твой — чушпан, извините за выражение! Моя первая любовь, если б его увидел, на месте бы закопал.       Лерка закатила озорные карие, как у мамы, глаза:       — Любовь к отбитым — это у нас семейное.       Лиля любовно покачала головой; таких отбитых давным-давно уже не делают, подумалось ей.       И слава Богу.       И одновременно странно жаль.