Полай

      Валере нравились эти приземистые Краснодарские домики, жара, рыже-бело-зелёные улицы. Даже сейчас, на рубеже тысячелетий, здесь всё же было как-то очень по-старому, будто Кубань не спешила за всей Россией, стараясь сохранить подольше привычный уклад жизни.       Здесь он был своим — больше, наверное, своим, чем дома. Горячий воздух, долгие тёплые ночи, близость Черноморских курортов выварили из него за без малого десять лет всю уличную злость, голодное, мёрзлое детство, выпарили воспоминания о крови на асфальте, о вечных синяках, о боли и пустоте безнадёжного перестроечного времени.       — Турбо, потому что быстрый? — девушка напротив кокетливо вертела в руках десертную ложечку; креманка из-под мороженого давно опустела, и Валера, смекнув, кивнул официантке, чтобы принесла счёт.       — Турбо — типа как жвачка.       — И вы были крутыми парнями?       — Ну, как, — Валера сунул в принесённую папочку сто рублей, внутренне корчась — не мог привыкнуть к пост-дефолтным деньгам, всё ему казалось, что он отваливает за обед целую зарплату. — Нам самим казалось, что мы очень крутые.       За столиком неподалёку пристроилась молодая семья с двумя дошколятами. Пацан и его сестрёнка усердно что-то делили:       — Отдай, — пищал пятилетка.       Девчонка, гордо задрав поцелованный загаром курносый нос, прятала предмет раздора в карман платьица:       — Полай!       На секунду что-то внутри ойкнуло, выпала изо рта свеженькая папироска. Валера — теперь просто Валера — на чуточку будто стал снова восемнадцатилетним, даже костяшки зачесались, будто заживали, едва затянулись шершавой коростой. В ноздри дало талым снегом, земляничным мылом, железом и тальком.       Молодые родители, пожалуй, его лет, весело журили своих зверят, смеялись: не шумите, здесь люди обедают! Валера приклеился взглядом к ним, поплыл как-то, перед ним зашевелилась неясным наваждением мутная сцена, в которой он мог бы быть на их месте.       Мягкая рука, надушенная на запястье резко-цветочной «Магнолией», легла на плечо; Валера сморгнул галлюцинацию, налепил на лицо улыбку, поднялся, спеша взять под руку свою спутницу. Высокая белокурая красавица, стриженная коротко, по моде — высоких хвостов давно никто не носил. Она лукаво и ласково заглянула ему в лицо:       — По тебе, наверное, табун девок сох тогда?       — Да нет, — он поджал дрогнувшие отчего-то губы. — Только одна.