не по-пацански

Вова медлит, размышляет, взвешивая все «за» и «против», но все же сдается, и Марат чувствует, как старый матрас продавливается. Кровать одноместная, на ней тесно и жарко. Но Вове страшно. Страшно от того, что снова все повторяется. Как тогда, два года назад. Начинается совсем как в тот раз то, от чего он сбежал. Быстро, позорно, трусливо. Марат смотрит прямо в глаза пристально, не мигая. Жмется в притык и не спрашивая, легко соприкасается с чужими губами. Вова лишь выдыхает и думает, что не следовало никогда возвращаться. Голос Турбо неохотно в голове сам собой всплывает. Тот чаще всех орет про Содомию и грехопадение, в то время как Зима у него самого за спиной глаза раздраженно закатывает. Адидасу даже смешно становится, когда он это сейчас вспоминает. Странно, конечно, но лезть в их отношения он никогда не пытался. Пусть сами разбираются, главное, чтобы за малым присматривали. Хотя, если пацаны узнают, чем сам старшой универсама занимается с собственным братом… - Смешно? Голос Марата хриплый, надорванный и какой-то больной возвращает его мысли обратно. К маленькой комнате, односпальной кровати и обветренным, разбитым губам. Вове нравится смотреть на брата, ощущать его рядом, прикасаться к нему руками. Два года прошло во снах и мечтах. И ему определенно воздаться однажды.  - Нет. Брат худой, не сложен даже толком еще. Трогать не запрещает, но вздрагивает каждый раз, когда чужие руки тела касаются. Адидас обещал себе больше никогда подобного не повторять, но не сдерживается в очередной раз и сам приникает к Марату. Во рту ощущается металлический привкус крови, и они сталкиваются зубами. Малой торопится, неумело пытаясь сделать приятно и чуть ли не задыхается. Адидасу нравится, так для него еще никто не старался.   - Открой рот. Определенно Вова не тот человек, который должен учить младшего брата сосаться. Но Марат здесь: упрямый, горячий и, наверняка, влажный. Поэтому Вова ломается, на этот раз бесповоротно и окончательно, притягивая брата, и языком в его рот проникает. Вылизывает неспешно, губы сминая. Младший удивленно вздрагивает, но не отстраняется, подчиняется, позволяя чужим рукам по телу гулять. Ощущения странные, но невероятно приятные.     Марату уже не страшно сейчас, как было тогда. До одури, до дрожи, до слез. За два года он прошел уже все стадии принятия по три раза. Сложнее всего было на «отрицании». Вова просто оставил его и больше не возвращался. Уже позже отец сказал, что тот пошел воевать. Вот так, с нихуя, никому не сказав. Марат думал, что сдохнет тогда. Воспоминания не покидали и каждую ночь лишь ярче в голове расцветали, как утром пятна на простынях. Гнев внутри разрастался, поэтому он не раздумывая пришивается к универсаму. С пацанами хорошо, не пиздят, считай, и поясняют как жить по понятиям, чтобы не проебаться. Турбо спрашивает про брата, но младший Адидас только отмахивается, а сам внутри содрогается. Становится страшно, вдруг кто-то знает. Дыхание спирает при воспоминаниях, а сердце пропускает удар, когда пальцы к органу сквозь ткань прикасаются. Марат потек еще тогда, когда Вова в самом начале его трогать начал. Стыдно, что член встал только от прикосновений брата. Младший Суворов загоняется и уже думает, что зря все это начал. Адидас лишь посмеется над его неопытностью и завтра снова пойдет с какой-нибудь очередной девчонкой в кино. Но он не смеется, лишь стягивает трусы и начинает ему дрочить. Из горла вырывается непонятный и жалкий звук, подобный тем, что издают дамы в неблагопристойном кино. Стремно, но приятно, до чертовой несуществующей пизды приятно, когда брат соединяет их органы и начинает ласкать. Марат весь краснеет, когда доходит до грани и скулит так по-блядски, почти по-собачьи. Вове этого, конечно же мало, но одного взгляда на брата, такого слабого и отчаянного, достаточно, чтобы за несколько прикосновений довести их обоих до кульминации.