Karma Is A B*tch!

Рука с тонкими пальцами держится за дверную ручку, взгляд из-под прямоугольных очков скользит по фигуре парня на пороге. Длинный подбородок и неестественно острый нос придают его лицу карикатурный оттенок, но в глазах таится раздражающе пронзительное спокойствие. — Привет, — слегка кивает мужчина, после чего отходит в сторону, пропуская Кацуки внутрь. — Разувайся и проходи в зал. Не дожидаясь ответа, он разворачивается на пятках и, сгорбившись словно грузный старик, уходит вглубь коридора. Кацуки осматривается, попутно стягивая с себя кроссовки. Ему всегда казалось, что такие сеансы проходят в как минимум частных клиниках или в специальных зданиях, особенно учитывая конскую сумму, которую он заплатил за первичную консультацию (не удивительно, ведь рекомендация была от грёбаного Серо). Но нет, вместо всего — полупустая квартира в жилом доме, отдаленно напоминающая скудный офис. Следуя по пятам психотерапевта, Кацуки натыкается на комнату, такую же, как и вся квартира, отделанную в черно-коричневых оттенках. Должно быть, это что-то в роде успокаивающего интерьера, как в добротных кофе-ресторанах с легкой музыкой и кусающимися ценами, которые посещают идиоты вроде Половинчатого? Хотя, справедливости ради, место-то действительно выглядит уютно: настенные стеллажи уставлены книгами, вероятно, до задницы пыльными, окна занавешены плотными шторами, сквозь которые пробивается свежий воздух, а приглушенный мягкий свет отражается в воде в графине. Потные ладони Кацуки засовывает поглубже в карманы, теребя ткань пальцами так, словно пытается не то золото там отыскать, не то открыть новую галактику. Он облизывает пересохшие губы, проходит дальше, и с каждым шагом, приближающем его к двум креслам и журнальному столику, на котором и покоится тот самый графин, да три кружки с одинокой стеклянной пепельницей, на дно по частицам проваливаются остатки его самообладания. Чизоме не предлагает садиться, хотя сам уже сидит. Он просто бросает тетрадь себе на колени, достаёт ручку и щёлкает ею один громкий раз. И с этим щелчком Кацуки чувствует, как грозно захлопывается кусачий капкан. — Мы знакомы. По твоему досье, — кидает он беглый взгляд в прямо в глаза, — но для протокола: имя, возраст, причина визита? Какая-то лицевая мышца, кажется, только что дернулась на лице Кацуки. — Я не на грёбаном допросе, — резко фыркает он, но всё равно садится в черное кресло напротив. Чизоме вздёргивает бровью так быстро, что это едва ли можно уловить. Он понимающе кивает: — И то верно. Начнем с вопроса попроще? Как горячо тело, внутри которого бурлит кипящий керосин? Кацуки мог бы рассказать об этом всем на свете, конечно, если бы не встал в ногу с буридановым ослом. Потому что, извините, этот старый хрен только что подстебал его?! Ох, если бы… если бы он мог, он бы набил ему морду. И не важно, из-за собственной неуверенности или из-за того, что его поставили в тупик. Однако, вопреки всему, он всё же остужает свой пыл, громко выдохнув через нос. — Бакуго Кацуки. Двадцать лет. Чизоме не отводит взгляда. — Я тебя услышал. Какова причина визита? — повторяет он, произнося слова четко и почти по слогам. Произнося так, что кажется, словно воздух в помещении начинает сгущаться. — Нахера спрашивать, если ты всё равно сейчас ничего не записал? — вопросом на вопрос отвечает тот. Брови Чизоме снова слегка вздымаются вверх, однако лицо остается стоически-нейтральным. — Не любишь пустые диалоги? — склоняет он голову в бок. — Я тоже. Люди такие странные: зачем-то задают вопросы, на которые не хотят получить ответы или… приходят за помощью, но иррационально сторонятся её. Знаешь, как если бы каждый человек на планете скинул по рублю в фонд, помогающий африканскому народу — они ведь так страдают: ни воды, ни еды, ни капитала, — а те… — Да к чему тут, блять, африканский народ?! Ты психолог или Папа Римский, в конце-то концов?! — не выдерживает Кацуки. — Я что, сюда пришел, чтоб ты мне про африканский народ трагичные серенады завывал?! — А зачем же ты пришел, Бакуго? — томно, словно пропустив чужой поток нытья мимо ушей, выдыхает Чизоме. — Я…! Ну уж точно не за этим…! — рявкает он снова, тут же осекаясь и опуская глаза в пол. Уже по обычаю облизнув нижнюю губу, он сбавляет тон: — …Я всё ещё не знаю, зачем я здесь, ладно? И он действительно, действительно не знает. Под утро в студии, разбитый после всех событий, Кацуки зашёл в чат с Серо. На секунду он даже задумался о том, чтобы написать ему что нибудь. Или убедиться, что сам Ханта ему ничего не писал. Но чат остановился ещё на сообщении Серо недельной давности, которое тогда Кацуки благополучно проигнорировал. Там был номер и имя психолога, о котором говорил Плосколицый. Тогда Кацуки подумал: могу ли я сделать хотя бы это? Он вспомнил слова Серо, когда тот узнал о том, где был Кацуки после концерта. — Помнишь, после выпускного я ходил на терапию? Так вот, этот чел поставил меня на ноги за пару месяцев, ты должен поверить мне. Я знаю, как ты ненавидишь это всё, но я бы не стал советовать тебе что-то посредственное. Просто представь, как круто хотя бы раз понять, что происходит у тебя в голове, а? В любом случае, я пришлю тебе контакт. Его зовут Чизоме Акагуро. Таких как он больше нет, я тебе серьезно говорю. Кацуки поднимает взгляд к Чизоме, чьи красные глаза изучают его так, словно его уже никогда ничего не удивит. Особенно Кацуки. Чизоме продолжает смотреть на него — неосуждающе, но и без малейшего намёка на сочувствие. В его взгляде — скука и профессиональная привычка выжидать, пока клиент не задохнётся в собственном молчании. Он кивает, будто поддакивая только ради приличия, и медленно открывает блокнот. — Значит, ты пришёл, не зная зачем. Хорошо. Это уже интереснее, чем если бы пришёл с заготовленным бредом. Он обводит взглядом Кацуки с головы до ног, останавливаясь на его сцепленных ладонях. Его грубость немного сбивает с толку. Ханта говорил, что он не похож на обычного мозгоправа, но никто не предупреждал его о том, что Кацуки захочется втащить ему на первой же минуте их разговора. — Как бы то ни было, начнем с простого, — Акагуро берет стакан с кофе и двигает его к Кацуки. Затем вырывает пустой лист из своего блокнота и протягивает блондину. — Пятно. Мне нужно, чтобы ты оставил пятно на этой бумаге. Пятно, блять? Нет, Кацуки, конечно, наслышан о подобных психологических тестах для идиотов, который показывает, есть ли у тебя шизофрения или что-то типа того. И даже если не стоит слушать все то, что идет до злополучного «но», возможно, испортив этот несчастный листок, он сможет отбить хотя бы толику той суммы, что потратил на этот сраный бесполезный сеанс. Потому что оправдаться намного проще, чем принять и раскаяться. — И как эта херня должна мне помочь? — не удержавшись, язвит он. — А это и не для тебя. Это для того, чтобы я посмотрел на то, как работает твоя колючая голова. Кацуки не может перестать хмурится. Не может понять, чего от него хотят. Итак, что он имеет? Стакан кофе, листок бумаги и наказ превратить мочу в золото. Ахуенно, блять, помогли! Не хватает только постулатов Гегеля, который грубым прокуренным голосом будет зачитывать сквозь шумовые помехи под аккомпанемент пионерской зорьки, в конце-то концов! И всё же, где-то под ложечкой неприятно посасывает. Может, это страх совершить ошибку? А может, он уже её совершил, явившись сюда…? А может, и пусть так…? Всё или ничего… или что-то вроде того? Хотя… будто бы у него есть выбор? Свой выбор он уже сделал очень и очень давно. Кацуки комкает лист бумаги в руке и агрессивным, быстрым движением засовывает его в стакан. Немного покрутив листок по дну, Кацуки достаёт его и показательно расправляет лицевой стороной к Акагуро, словно делает ему одолжение. Мужчина внимательно изучает скомканный лист со стекающими по нему каплями кофе. — Давно ко мне не приходили тебе подобные, — кивает он, будто самому себе. Кацуки кривит губы, разворачивая лист к себе. Пятно выглядит как разлетевшийся повсюду взрыв. — Мы все оставляем пятна, Бакуго. На вещах, на людях, на себе. И то, как ты это делаешь, говорит больше, чем ты сам себе позволяешь озвучить, — тривиально объясняет тот. Кацуки не слушает его. Нет. — Бред, — шепчет он в ответ. Чизоме молча записывает что-то в блокнот, а затем продолжает. — Когда и почему ты понял, что тебе нужна терапия, Бакуго? — медленно, но уверенно проговаривает он, намеренно делая паузы между словами. И как бы Кацуки не внушал себе вселенскую важность психологического здоровья, каждое слово изо рта человека напротив отдавалось острой болью в макушке, будто бы кто-то очень отчаянно вбивал туда гвозди. — Если не знаешь, как это чувствовалось — расскажи, как это выглядело. В конце концов, наш мозг достаточно гибок для этого, — он пожимает плечами, словно объяснил ребенку счет на палочках. Кацуки морщится, непроизвольно кривит губы и вытирает потные ладони о свои черные шаровары. — Мой… бывший одноклассник посоветовал мне лечить голову и дал контакты, — выдыхает он тихо, так, чтобы Чизоме не заметил. — Он сказал какое-то дерьмо о том, что иногда круто узнать, что происходит у тебя в голове. Чизоме спокойно кладёт блокнот на подлокотник кресла. Не пишет. Не отвечает сразу. — Вот как, интересно, — говорит он сухо. — А сам ты как считаешь, тебе это нужно? — он подаётся немного вперёд, опираясь локтями на колени. Его голос становится чуть тише, но острее. — Потому что, видишь ли, Бакуго: иногда бессмысленно спасать тех, кто спасённым быть не хочет. Но ты уже здесь, вне зоны комфорта, а это уже шаг к тому, чтобы сдвинуть скалу с места. Но, знаешь, с твоих слов можно предположить, что ты достаточно легко согласился обратиться ко мне. Пауза. — Я… — резво начинает Кацуки, будто бы над ним вмиг зажглась эфемерная лампочка, однако вовремя осекается. Мышцы на лице Чизоме на мгновенье дрогают, отражая какую-то непонятную эмоцию, — Я делаю это не ради себя, я делаю это для гребанного Деку! — рявкает он, словно вспомнив, что ему необходимо защищаться. — Если бы не он и его поганая натура, меня бы здесь не было. Мне просто нужно это, окей?! За всё то время, старик, что я здесь провел, ты только и делаешь, что допрашиваешь или загоняешь какую-то херь. Как Серо вообще, блять, получил от тебя какую-либо помощь?! — Ох, я бы, конечно, рассказал о рассказе Серо, однако… — щурит глаза тот, — Не то чтобы этический кодекс позволял мне это. Но оно и не так важно. В конце концов, именно Деку сподвигнул тебя на этот шаг, не так ли? Не Серо — Деку. Ох… Это… нет. Не чертов Ханта Серо, не он. Никто, кроме Деку, да? Потому что, блять, именно вокруг этого человека вращается Мир Кацуки. В голове звенит пустота. Затем несколько событий сразу, одно за другим. Их так много, каждое из них добивало, какие-то из ситуаций он создавал сам, но выбрать что-то одно… Он не знает как. Он не знает. И, кажется, он действительно нуждается в помощи. Хотя, кажется, принял он это давно где-то внутри себя. Официально же признаться оказалось намного труднее. Приняв поражение и тяжело сглотнув, Кацуки, поджимая губы, сдается во власть другого человека. Вероятно, он слишком долго молчал о Нём. Вероятно, та бомба замедленного действия по имени Мидория Изуку готова была, наконец, взорваться, уничтожая всё на своем пути. Будто бы когда-то было иначе. — Деку. Деку, как всегда, он, — раздражённо отводя взгляд, начинает Кацуки. — Позавчера наша группа вернулась с записи на лейбле, я начал уходить в репетиционный подвал, где в последнее время оставался на ночь, но он пошёл за мной. Он, блять, пошёл за мной и захотел остаться. Тогда мне захотелось его убить. По настоящему. Потому что он постоянно решает за нас обоих, смотрит на меня свысока! Потому что, когда я хотел, чтобы мы ушли вместе, он просто, блять, выпер меня на улицу! Это ему нужно сидеть на моём месте сейчас! Он совершенно точно не замечает, как хрипит его сорвавшийся голос под конец монолога. Чизоме слушает молча, глаза его по-прежнему не мигают, будто он изучает не просто речь, а рентгеном просвечивает каждую интонацию. — Вот, наконец, ты что-то сказал, — хрипло обрывает он тишину, после того как Кацуки заканчивает. — Не «всё в порядке», не «ничего страшного». Ты захотел его убить. — Я бы не сделал этого, — перебивает его Кацуки. — Конечно, нет, — пожимает он плечами, — однако, кажется, ты отплатил ему той же монетой. Выставил на улицу, унизил. Этого было достаточно, чтобы оставить его в живых? Он откидывается назад и скрещивает ноги. — Нет… не знаю! Я… не знаю. Это не месть. Просто… он же просто, блять, пользуется мной! Приходит, когда захочет, уходит, когда захочет! Вечно во что-то вляпывается; считает, что может ставить себя выше меня…! Чизоме наигранно ахает: — Выходит, он намеренно использует тебя? Вот уж… эксплуататор, да? — и понимающе качает головой. — Так бесчестно самоутверждается за твой счет, правда? Так это происходит? Некоторое количество времени Кацуки молчит. Действительно ли оно… так? Деку… Деку просто нет. Вот он здесь — а в следующую секунду его нет. Это самоутверждение? Или это побег? Всё же, Деку любит убегать… — Ну… не совсем. Я не знаю. Он просто такой, сука, скользкий! Я пытаюсь поймать его, и когда я уже почти делаю это, он снова исчезает! Как я могу быть уверен хоть в чем-то, если не могу проконтролировать одного тупого задрота?! Он поднимает взгляд, устремляя его прямо в чужие глаза. Конечно, Чизоме ловит его. —…Контроль? — глубокие морщинки выступают на лбу, когда он в удивлении поднимает брови. — И зачем же его контролировать? Ему что, пять? — Нихуя, старик, ему девятнадцать, — усмехается Кацуки в ответ. — Но интеллект у него на уровне пятилетки, это да. Он же, этот идиот, сторчится и скопытится где-то в канаве без меня! Внезапно на лице Чизоме, словно распустившийся цветок, просияла понимающая улыбка. — Вот как, — кивнул он, — да-а… Он прокрутил меж пальцев ручку, чирканул ею что-то в блокнот и уставился обратно на Кацуки: — В конце концов, теперь у нас есть почва, и имя ей — страх.

***

С каждой минутой, проведенной в этом кабинете, Кацуки всё острее и острее ощущает, как самая хрупкая, самая нежная его часть медленно, но верно крошится на части, как печенье на золотых зубах седого старика. — Страх, — снова кивнул мужчина, улавливая чужое замешательство, — он как твой ненаглядный Деку — скользкий и неуловимый. Вот скажи мне, Кацуки, когда мелкое животное, например, ёж, сталкивается с опасностью, например, лисой — что он делает? — …Бежит? — удивительно осторожно предполагает Кацуки, однако в ответ получает отрицательный мах головой. — Скрывается за иголками, — тривиально поправляет его Чизоме, откидываясь на спинку кресла. — Когда эта неугодная лисица маячит на горизонте, ёж защищается, потому что боится. Это его животный рациональный страх, инстинкт самосохранения. Казалось бы, то, что хотел донести ему специалист, было кристально прозрачным, но даже с этим объяснением примеры для Кацуки не до конца ясны. Ему кажется, что это не объяснение, не попытка разобраться, а лишь очередной раз, когда его пытаются ткнуть лицом в свое же дерьмо. Кацуки морщит нос. — И это должно что-то значить для меня? Хочешь сказать, я, блять, боюсь Деку? — А ты боишься? — Я… — мнется секунду Кацуки, прежде чем взять себя в руки, — Конечно, нет! — Вот и ответ на твой вопрос, — говорит Чизоме так, что по спине пробегают мурашки. Что удивительно — не от тембра голоса, не от интонации или взгляда. Просто что-то, что кажется отнюдь не правильным, поселяется в грудине. — Ты не боишься Деку. Нет, конечно нет… Он делает краткую паузу, и в эту самую паузу Кацуки не знает, что должен сказать. — Однако, что-то эдакое, — с нажимом продолжает он, — Заставляет тебя контролировать его. Или не только его… может быть, всё? — Каждый ебаный человек контролирует что-то в своей жизни, старик, доброе утро, — хочется натурально рассмеяться. Где-то внутри начинает зарождаться тревога, и Кацуки очень надеется, что это скоро закончится. Чизоме коротко вздыхает, прежде чем поднять подбородок и начать говорить что-то умное. — Запомни, Бакуго. Есть псевдо контроль, а есть реальный контроль. И по-настоящему контролировать ты можешь только, — он выставляет ладонь, начиная загибать длинные пальцы. — Твои собственные действия; твои мысли и реакции; твои планы; поддержание здоровья и самочувствия; организацию своего времени, — Чизоме убирает руку и выставляет уже правую. — А вот всё, что выходит за пределы нас самих, то есть: мнение других людей, их мысли и действия; погода или природные явления; прошлые события; политическая и экономическая ситуация — нашему контролю неподвластно. Кацуки не находит что ответить, но слова откладываются у него в голове удобным списком, который на мгновение даже кажется ему истиной. — Но мы о лисицах и ежах, да? — продолжает Акагуро. — Так вот, Бакуго, как ты думаешь, что такое страх? На мгновение Кацуки мнётся, прежде чем отвечает: — Это… когда ты чего-то боишься? — Ты пытаешься объяснить мне систему. Я спрашиваю, что такое страх, — и, уловив на светлом лице замешательство, подсобил. — Хорошо, давай так: радость, грусть, страх — что это всё? — Эмоции? — он скрестил руки у груди, как бы обороняясь, и Чизоме отзеркаливает его позу. — Эврика. Это эмоции, — Внезапно Чизоме, взяв свой блокнот, как и прежде оторвал от него лист, — А эмоции мы, люди, часто воспринимаем как причину, как стимул к действию, — после чего, прокрутив между пальцев черную ручку, нарисовал на листке круг, — как что-то, что неминуемо определяет истину информации. Так порой считает наш импульсивный мозг. Кацуки, задумчиво вслушиваясь в чужой монолог, хмурится, не отводя взгляд от круга, в центре которого вырисовывается буква «С». Как бы он ни пытался, он всё еще не понимает, чего хочет добиться Чизоме и для чего весь этот фарс. — Скажи мне, Бакуго, о чем ты подумал, когда Деку пошел за тобой? Или что почувствовал? Ты можешь вспомнить? — Он… он сказал, что у него отхода и что он не хочет оставаться один. И поэтому пошел за мной. Это… выбесило меня. Когда я предлагал вытянуть его из говна, он отказался, а когда сам приперся, я… — Кацуки поежился. — Оставил, — заключил за него мужчина, кратко кивнув. Кацуки кивнул в ответ, — …потому что это ставит тебя в уязвимое положение, — и, не давая продолжить, повысил на децибел голос, — Посмотри сюда, Бакуго. Это — ситуация. Ситуация-триггер. Давай рассмотрим твою ситуацию-триггер с точки зрения когнитивной модели. От круга с буквой «С» Чизоме выводит стрелку вправо, после которой следует кружочек поменьше: — Деку вернулся к тебе, — это ситуация-триггер, — он ударяет закрытой ручкой по первому кругу, после чего переходит на второй, — и ты подумал: «он считает, что может пользоваться мной». Это называется автоматическая мысль. Однако, Бакуго, после автоматической мысли неминуемо следует мысль, — он щелкнул колпачком и снова отрисовал стрелку, но уже от кружка поменьше. Там же образовался новый круг, внутри которого сияла буква «М». — «Я уязвим». Ты уязвим, Бакуго, и это то, что создало такую эмоцию, как страх. …Когда нарисовался еще один круг, обозначенный буквой «Э», Кацуки понял, что изображение натурально начало расплываться. Он шмыгает носом, быстро промаргивается, надеясь, что Чизоме этого не заметил, и продолжает внимать. — Как ты думаешь, почему ёж боится лисицы? — вдруг спросил терапевт, наливая в пустой стакан воды из графина. Недолго думая, Кацуки выплевывает первое, что пришло на ум, всё также не отрывая взгляда от злополучного листка: —…Потому что он боится умереть? — Ого, — резко вскидывает голову Чизоме, очевидно, в удивлении. — Да, ты прав. В конце концов, пугает его не лисица, а страх смерти. Тогда, как ты думаешь, Бакуго, что стало причиной твоего страха здесь, на этой схеме? Ситуация-триггер — автоматическая мысль — мысль — эмоция. Деку вернулся … Он считает, что может воспользоваться мной … Я уязвим … Мне страшно … Черт. — Я… — «не знаю, не знаю», — Я… — он быстрым движением утирает уголок глаз, сразу же хватая со стола стакан с водой и выпивая его залпом, — Я не знаю… Деку, я… боюсь Деку…? Чизоме выдыхает, облизывает пересохшие губы, утихомиривая поток той толики эмпатии, что так или иначе таится в его душе. — Ты боишься себя.

***

Не то чтобы Кацуки знал, как на это реагировать. Не то чтобы Чизоме готов был остановиться. — Ты хочешь контролировать всё, потому что боишься, что иначе проявишь слабость, не так ли? — Потому что иначе я перестану быть собой, — слова льются сами по себе. Кацуки старается не подавать виду, что сам только сейчас это понимает, но, кажется, Чизоме видит его насквозь. — Потому что я чувствую, что должен быть в постоянном напряжении, чтобы получать то, чего я хочу. — А как же люди, которые даже не стараются контролировать что-то и получают всё то, что получаешь ты? — спокойно спрашивает он, наклоняя голову. Последние слова звучат как выстрел, когда Кацуки смотрит на то, как двигаются сухие губы терапевта. — И даже больше. Кацуки не думает. Он знает. — Я их ненавижу. — А ты бы хотел быть таким, как они? Кацуки молчит, но не так долго. Он позволил себе сказать слишком много, чтобы сейчас выпускать иглы. — Да. Какое-то время в комнате повисает молчание. Чизоме записывает что-то в свой блокнот, пока Кацуки пытается понять, как теперь жить со всем этим. Возненавидит ли он себя ещё больше? Хотел ли он знать столько правды о себе самом? Почему он вообще так мало о себе знал до этого? Ему больше не хочется защищать себя, ему хочется простого решения — наказания. Хотя возможно, это оно и есть. «Ты боишься себя» — Часто ли тебе приходилось сражаться, Бакуго? — наконец заговаривает Чизоме. — С обществом, с родителями, с Деку? — Наверное, всегда…? Я уже ничего, блять, не понимаю, — и это правда. Самая настоящая, самая чистейшая правда. Он меняет положение, трясущимися руками хватается за голову, опуская локти на колени, и склоняется в три погибели. — Чтобы кем-то быть, нужно что-то делать, разве нет? Разве это не нормально? И что значит, что я боюсь себя, если «ситуация-триггер» — это Деку? — Деку — это лисица. Но он, в сути своей, не пугает тебя. А вот страх быть уязвимым — очень даже, правда? Кацуки молчит. Он не хочет и, кажется, не может вымолвить ни словечка. Всё так странно и сумбурно, так невозможно резко. Так, как он не хочет, чтобы это было. — Страх быть уязвимым, — задумчиво повторяет Чизоме, снова открывая блокнот и что-то записывая туда, — да-а… что же, если, например, один человек восстанет против всего Мира — будет ли он уязвим? Кацуки молчит. Кацуки знает, что это риторический вопрос. Кацуки так же знает, что Чизоме отныне знает о нем всё. Знает даже то, что Кацуки не знает о себе сам. — Бакуго, — зовет его тот, — Весь тот труд, который ты проделал, весь твой бесконечный контроль, твоя уязвимость — не от того ли это, что тебе просто нужно извернуться во все позы, чтобы получить признания, м? Да. — Да… Да, — хрипит он себе под нос. Хрипит и знает, что Чизоме его прекрасно слышит. — Да, кому-то, блять, нужно заслужить признание, ахуеть, правда? Я, как минимум, лидер группы, и они, эти идиоты, под моей ебучей ответственностью. Без контроля я не смогу ровным счетом ни-ху-я, старик. — А ты сам считаешь, что заслуживаешь всего этого? Нет. Кацуки молчит. Понимает, что физически не может открыть рот. Сквозь шум в ушах просачивается скрежет ручки о гладкую поверхность бумаги, шелест и иногда гул проезжающих машин на улице. Всё и сразу. Здесь и сейчас. И как бы Кацуки не хотел заглушить эту бесконечную какофонию звуков в своей голове, больше всего он боится отнять свои влажные от слез руки с лица. — Ты когда нибудь терял контроль над всем в своей жизни? Просто пускал все коту под хвост, позволяя управлять собой? Кацуки озаряет. — Да… И не один раз, — он смаргивает и наконец осмеливается поднять мокрые глаза к Чизоме. — Когда это было? — спокойно спрашивает Чизоме. В голове всплывает вкус чужих мягких губ. Толчок, заплаканный и до невозможного злой веснушчатый мальчик с клетчатым галстуком. — Я тебя ненавижу. Я тебя терпеть не могу, чёртов Бакуго Кацуки. Затем его горло сжимают фантомные руки, наказывая, делая больно, делая так, как Кацуки… — Я и ты? Это какая-то шутка? Тебе действительно нравится когда тебя вот так унижают? Так грязно, Каччан. Но, знаешь что? Ты этого заслужил. Как Кацуки заслужил. — Год назад и совсем недавно, — хрипло отвечает Кацуки, чувствуя, как сердце бьется о грудную клетку. Он чувствует, что близок к чему-то важному, словно стоит на пороге куда-то, где всё будет понятнее. Где всё будет не так больно. — Это был… Гиацинт. Чизоме не осуждает его. Ни одна мышца бледного лица не выдает отвращения или жалости. Он лишь быстро записывает что-то и с тихим стуком кладёт ручку на стол. — Ты ведь понимаешь, почему ты оба раза пришел к гиацинту? — Потому что я не выдерживал давления, которое чувствовал всю жизнь. — Которое ты сам себе создал, — тактично поправляет Чизоме. — Видишь ли, у тебя сработало то самое «из крайность в крайность». Потому что ты не знаешь, что такое середина. Человеку, который не знает середины, легко просто отзеркалить то, что они уже из себя представляют. Поэтому люди часто меняются в противоположную сторону — потому что это сделать намного легче, чем найти баланс, который тебя не угробит. Отчего-то эти слова в первую очередь напоминают ему не о самом себе, а о проклятом Мидории Изуку. Он вспоминает то, кем этот парень был до переломного момента и кем он стал ещё до того, как принял гиацинт. Тогда Кацуки считал, что пробудил в нём его настоящую сторону, но смотря на это теперь… Было ли оно так на самом деле? Какой настоящий Деку на самом деле? — Получается Деку… Он такой же как и я. Только… теперь он потерял контроль окончательно, — хрипит Кацуки так, словно это истина, ради которой он сюда пришёл. — Давай придержим психологический портрет Деку на следующий раз, — Чизоме, к разочарованию Кацуки, не разделяет такого же рвения обсуждать это и грамотно напоминает о сути их разговора. — Сейчас мы говорим о твоем контроле, — Кацуки поджимает губы и смирённо кивает, показывая, что готов слушать. — Контроль, страх быть уязвимым, агрессия — это всё идёт от твоей собственной неуверенности в себе. Вместо того, чтобы позаботиться о своем морально состоянии, ты выбираешь карму, которая на самом деле ничего не изменит. Начни с того, чтобы самому простить себя. Тогда и другие сделают это. Кацуки чувствует, как внутри него отмирает последний защитный слой. Он опускает голову, закрывая дрожащие солёные губы дрожащим кулаком. Простить себя. Полюбить себя. Пожалеть себя. Позаботиться о себе. Как он может сделать это для себя? Как он может заслужить собственную любовь особенно сейчас, когда он осознает, как много дерьма он натворил? — Ты помнишь, когда это началось? — поняв, что Кацуки не ответит, спрашивает Чизоме. — Я помню… — начинает он, всё так же не поднимая голову, — помню, как в детстве, когда нам с Деку было по семь-восемь лет, он пришел в школу вокала, в которой я учился. И на прослушивании спел песню, которую я считал своей. Он подбежал ко мне, а я тут же накричал на него, сказал, что он предал меня — и всё пошло по пизде. — Что ты тогда почувствовал? — тихо спросил Чизоме. Кацуки знал, что он спросит. — Я… эм… зависть. Боль, обиду, но больше всего — ярость… — неуверенно отозвался он, зарываясь пальцами в волосы, — я сказал ему, что он забрал у меня мою сраную мечту. Я почувствовал, что он занял мое место. Я возненавидел его и… и убежал. — Отвали от меня! — резко вскрикивает он. — Видеть тебя не хочу! Т-ты, ты… спел просто отвратительно! Изуку ошарашено отшатывается назад и хлопает глазами. Последние слова острыми осколками вонзаются в грудь. — Что ты такое говоришь, Каччан? Что случилось? — А сейчас, спустя годы, что ты думаешь об этом? Что ты чувствуешь теперь? — Ты предатель! — лицо мальчика искривляется в злобной гримасе, и от этого зрелища у Изуку на глазах собираются слёзы. — Нет, я бы никог! — — Ты отнял у меня мою мечту! — выкрикивает он, быстро смахивая слёзы. Он разворачивается и уходит, схватив свой рюкзак со Всемогущим. Что он чувствует теперь…? Кацуки… не мог. По спине стекла капля пота ровно в тот момент, когда горячая слеза скатилась со щеки и упала на пол. Впервые в жизни Кацуки был рад защищаться так откровенно. Что же… он думает сейчас? О Деку, о себе, о музыкальной школе? О мечте, о славе, о группе? Что он чувствует теперь? Как, однако, странно задавать себе такие вопросы. — Я не уверен… — начинает он, лишь бы сказать хоть что-то, — я думаю, теперь я не отношусь к тому случаю так… остро. Но почему-то всегда вспоминаю. И Деку… Я… блять! Как бы мне не хотелось, забыть всё равно не получается. И я продолжаю злиться на него. Почему я злюсь за это до сих пор?! Чизоме не пугают ни хриплые крики, наполненные таким искренним отчаянием, ни буря в чужой пшеничной голове. Ничего из того, что непонятно Бакуго, его не пугает вовсе. — Вот как… — подлив в стакан воды, он протягивает его Кацуки, и, не обращая должного внимания на дорожки от слез, что сверкают на щеках, окликает, — глянь сюда, Бакуго, — ручка, мгновенно очутившаяся в чужой руке, ткнула в лист, — когда он, скажем так, «предал» тебя, твоей самой сильной эмоцией был гнев. Сощурив на секунду губы, Кацуки кивнул. — Я спросил тебя, что было «после», и ты сказал, что он отнял твою мечту, — от последнего круга, обозначающего эмоции, снова отошла стрелка, — ты почувствовал зависть от того, что он занял твое место, — прописными буквами там же он написал «побег», жирно обведя его в овал, — и сбежал. Потому, что Деку не нужно было быть в напряжении, чтобы превзойти тебя. Черные хрусталики в кровавых глазах сузились, кажется, до мельчайшего атома, когда Чизоме резко зыркнул в чужие глаза. — Когда ты чувствуешь себя уязвимым, ты боишься, — заключил мужчина, откладывая ручку на стол. Он выпрямился, и Кацуки отчего-то последовал его примеру, продолжая внимательно слушать, — и если в глубоком детстве между «бей или беги» ты выбирал бежать, то теперь, в осознанном возрасте, когда бежать не получается, ты выбираешь бить. На мгновение он замолчал, дабы Кацуки мог задать вопрос, однако, ничего не услышав в ответ, выдохнул: — Знаешь ли ты, Бакуго, что за контролем скрываются разные эмоции: страх, обида, любовь? Ты чувствуешь себя уязвимым, испытываешь страх, и в следствие страха начинаешь контролировать окружающих. Чизоме, как и ранее, на какое-то время прекратил свой монолог. Вероятно, это не совсем то, к чему Кацуки был готов, когда только-только размышлял над предложением Серо, и явно не то, к чему он был готов, когда шел в это место. — Смотри, Бакуго, — в чужих руках, сухих и жилистых, с сильно проявленными сине-зелеными венами, очутился тот самый лист, который Бакуго окунул в стакан с кофе, — когда я просил тебя сделать это, я хотел узнать, как ты проявляешь себя тогда, когда оказываешься вне зоны комфорта. На что похоже твое пятно, как ты думаешь? А может, он, в сути своей, не был готов ни к чему. — На взрыв? — отозвался Кацуки, зная ответ на этот вопрос еще задолго то того, как он был поставлен. И теперь, когда всё встало на свои места, он действительно понимал, к чему было то странное задание. Ни к чему из того, что услышал. Ни к чему из того, с чем столкнулся. Чизоме кивнул и отложил лист на стол так, чтобы они могли видеть его со всех сторон. — Уязвимость порождает страх, а страх пораждает агрессию. Агрессия — она изматывающая и импульсивная, а импульс уничтожает способность к контролю. Понимаешь, о чем я? Ни к чему, блять, Кацуки Бакуго не был готов! — Хочешь сказать, это цикличный круг? — предположил он, нахмурив брови. — То есть, уязвимость — страх — потом, эм, агрессия и… импульс? — Да, — кивнул тот, — контроль — это взаимоуничтожающийся механизм, — он передернул плечами, — в общем, контроль — это то, к чему ты приходишь и от чего исходишь. Он создает колоссальное напряжение для твоей психики, а значит, чем больше контроля — тем меньше контроля. Парадоксально, да? Конечно, он знал о своем контроле. Конечно, он полагался на него! Это было нормально — контролировать что-то в своей жизни, контролировать Деку! Контролировать и знать, что у тебя все под контролем; думать, что это нормально! —…Типа, чем больше суицидников — тем меньше суицидников? Жить так и чувствовать себя в безопасности. Жить так, не придавая значимости бесконечно удушающим чувствам в груди, которые, прямо как сейчас, словно ядовитые змеи, вились в легких, грозясь выползти наружу, напрочь перекрыв доступ к кислороду. А Кацуки отчего-то хочется жить, хочется в эту отвратительную минуту, когда каждая альвеола заполнена чем-то, что, по ощущениям, способно убить его за долю секунды. — В точку! Тошнота. И тревога. — И я… могу что-то сделать с этим дерьмом? — он неловко облизнул губы, отворачиваясь в сторону. Смотреть вперед — словно видеть свое обнаженное тело в этих помутневших хрусталиках таких же, как и у него самого, красных глаз. Словно заглядывать в своё отражение. Омерзительно настолько, что хочется быть. Настолько, что он готов сражаться. — Да, ты непременно сможешь, — Чизоме утвердительно кивнул, и с этим кивком в груди зажглись салюты, выбивающие всю-всю дрянь. Наконец, на своем бесконечно темном дне, находящемся под смертельно опасным давлением, он смог сделать вдох, и сквозь тьму пробились долгожданные солнечные лучи. Кацуки поймал каждый.

***

Торговый центр — удивительное место. Здесь есть всё и одновременно ничего. Несколько этажей магазинов одежды, огромные фудкорты, кинотеатр и — обязательно — фонтан на заднем дворе. С подсветкой. Если такого нет, то это не настоящий торговый центр. Изуку никогда не понимал, что здесь вообще может быть интересного. Но сегодня у него особенный случай, по которому его нога ступает в столь чуждое ему место. Сегодня у Плюс Ультра шоппинг. И, честно говоря, Изуку до сих пор не особо понимает, почему он будет именно здесь. Изуку, привыкший одеваться в вещи из секонда, глядит на витрины у самого входа в молл. Прямо сейчас он одет в белую футболку с пятнами у подмышек и свободные жёлтые шорты под цвет пятен. Возможно он слишком долго смотрит на манекен в костюме Всемогущего, потому что чей-то ребёнок смотрит на него как на идиота. Изуку поворачивает голову и приветственно машет ему, широко улыбаясь. Кудрявый мальчик растерянно смотрит на него с широко раскрытыми глазами. Его нижняя губа начинает дрожать, а маленькие кулачки сжимаются и разжимаются. Изуку быстро отворачивается, когда ребёнок начинает плакать. Изуку любит детей. Они кажутся ему такими хрупкими, что их хочется защитить от всего зла на свете. Наверное потому, что если бы мог, то защитил бы и маленького себя. Но, по всей видимости, Изуку не выглядит здоровым, чтобы внушать им доверие. Так что дети не любят Изуку в ответ. Зато Изуку любят бабушки. Вот например позавчера, перед тем, как пойти гулять с Шинсо, Изуку перевёл через дорогу около трёх с половиной бабушек. Правда, каждая из них ругала его за то, что он совсем худой, «одна кожа, да кости». Но сегодня ему не хочется совсем ничего. С момента, как он принимал в последний раз прошло уже больше суток. Он почти не спал и ничего не ел со вчерашнего дня. Но на самом деле, у него всё в порядке. Почти. С момента их записи на лейбле EraserHead прошло уже четыре дня. А вчера прошла первая репетиция после этого события. Первая песня почти закончена и сегодня в планах группы было заняться подготовкой к номеру, а в основном: найти каждому подходящую одежду для выступления. Изуку ждёт всех уже минут десять, с самого выхода щурясь от дневного света, как вампир. — Мидория! — услышав позади знакомый женский возглас, он оборачивается. Это Мина Ашидо — человек, который лучше всех остальных скрывает свою неприязнь к нему. Она машет ему рукой, пока человек рядом с ней копается в своей маленькой сумочке. — Удивительно, что мы первые, — замечает Изуку, решив пойти к ним навстречу. — Остальные едут с Каминари, возможно они уже попали в аварию! — Изуку пропускает это мимо ушей, внимательно разглядывая вежливо улыбающегося парня, с которым идёт Мина. Его золотистые уложенные волосы роскошно переливаются на солнце, стройное тело обтягивает голубая майка, а белые брюки подчёркивают идеальную талию, с которой может посоревноваться только талия Каччана. Его лицо скрыто огромными вытянутыми очками розового цвета, но даже с ними можно разглядеть идеально ухоженную кожу. Его походка и высоко поднятый подбородок выдают его с головой — Изуку догадался бы, что это модель даже без помощи Мины. — Ну что ж… Знакомьтесь! — Мина показательно взмахивает рукой, указывая на них обоих по очереди. — Изуку Мидория — Аояма Юга. Аояма Юга — Изуку Мидория. — Хэй! Наслышан о вашей группе, мне нравится ваша тактика, — Изуку нахмуривается, но решает не объяснять, что на самом никакой тактики не было. — Вас обсуждали даже в моём модельном агентстве. — Рад знакомству, — Изуку протягивает руку для рукопожатия, совсем не беспокоясь о своих потных ладонях. Нежная маленькая ручка Аоямы кажется слишком чистой, когда он сжимает её. — Не уверен, что произведу хорошее впечатление. Аояма кокетливо хохочет. — Не переживай, я и сам с похмелья, — после этих слов Изуку окончательно осознаёт, насколько плохо выглядит. — В любом случае, это не главное! — отмахивается Аояма. — Сегодня у нас важное задание. Я польщен тем, что Мина пригласила меня помочь, — он поворачивает голову к девушке, которая в ответ начинает осыпать его комплиментами о его безупречном вкусе. Странно. Манера речи, внешность, голос этого парня кажутся знакомыми, но Изуку никак не может понять почему. В этот момент раздаётся резкий отвратительной сигнальный звук машины, от которого Изуку крупно вздрагивает. Обернувшись, он видит отвратительную старую машину цвета кала, что останавливается у обочины. Водительское окошко медленно опускается вниз. Медленно, потому что опускается оно не автоматически, а с помощью ручки, которую крутит Каминари и делает вид, что всё замечательно. Со стороны кажется, что эта тачка с косплеем на Мэтра может развалиться в любую секунду. — Какого… С отвратительным скрипом открыв заднюю дверцу, первым из кряхтящей машины вылетает Каччан. — Это просто какой-то пиздец, — ругается, как обычно. Он отряхивает одежду, словно испачкался в чём-то, а затем встряхивает головой, как псина. — Я больше никогда не сяду в это. — Ну да, ну да, у тебя же так много вариантов, Бакуго, — выходя с переднего места, отвечает Къёка и хлопает дверью. — Можешь ехать на свой же концерт на автобусе, пока вся группа едет в нормальной машине, — дверца не закрывается с первого раза, так что Джиро приходится хлопнуть ею сильнее. От громкости Изуку морщится, смутно подмечая, что его начали раздражать посторонние звуки больше, чем должны. Кацуки смотрит на Кьёку с презрением, но видимо решает не спорить. Он достаёт вейп и переводит взгляд на трех человек у торгового центра. Когда его красные глаза натыкаются на Изуку, тело веснушчатого само по себе тревожно включает режим «бей или беги». Сегодня Изуку выглядит особенно жалко, так что он ожидает того, что лицо блондина как обычно сморщится в отвращении или он скажет какую-то гадость, но вместо этого Кацуки просто рассматривает его с головы до ног, внезапно став каким-то особенно задумчивым. После ситуации на студии, когда Каччан внезапно взбесился и выкинул его на улицу, Изуку ещё не решил, как теперь вести себя с ним. В тот день, по дороге домой, он изливал свою душу Тодороки о том, какие противоречие чувства Каччан в нём вызывает. Шото в свою очередь просто шёл и молчал, в конце повторив о том, что ему нужно определиться с тем, что именно он чувствует. — Привет, — это последнее, чего Изуку ожидает услышать, но он слышит именно это. —…Привет? — немного неуверенно отвечает Изуку, наверняка выдав своё замешательство широко раскрытыми глазами. Кацуки просто отводит взгляд, словно не может долго на него смотреть. — Да нормальная тачка! — обиженно стонет Денки, выходя из машины. — В ней по крайней мере не играет реп про члены и шлюх, как у мистера кидалы. — Эй, не называйте его так, — еле слышно говорит Тодороки, выходя следом за Кацуки. — Мина, детка, вы уже здесь! — Киришима материализуется возле Ашидо, уже обнимая её с лыбой золотистого ретривера. — Я не понимаю, что происходит, — нахмурился Изуку. — Откуда машина? Къёка подходит ближе, устало вздыхая. — Привет, Мидория. Если бы ты был трезвым на нашей последней репетиции, ты бы запомнил, что Денки собирался купить её на днях. И не то, чтобы она не права, но Изуку всё равно чувствует себя обезоруженным, словно в очередной раз оправдал свою отстранённость в компании. — Но зачем? — всё равно спрашивает он, всё ещё не улавливая логики. — Она ведь такая… — Уёбищная? — предлагает Каччан. — Старая? — понимающе добавляет Киришима. — Вонючая? — невозмутимо поднимает бровь Тодороки. — Мы все пытались отговорить его, но у Камибро была идея-фикс и, кажется, он ни о чем не жалеет. Каминари шипит: — Да ладно вам, там немного её прокачать и будет ни чуть не хуже машины кидалы, — он уверенно достаёт ключи, нажимает на кнопку, и Мэтр издаёт звук блокировки. — Хватит его так называть, — уже громче повторяет Тодороки. Изуку щурится. — Я же шучу, чувак, — Денки немного расширяет глаза. — Я больше всех вас рад, что он наконец-то обрел покой. — Он умер? — спрашивает Аояма, всё это время слушая этот замечательный диалог. — К сожалению нет, — отвечает Изуку. Тодороки смотрит на него так, словно он вырезал всю его семью. Аояма удивлённо смеётся, пока Кацуки тихо шипит «придурок». Остальные, видимо привыкнув к такому отношению зелёноволосого, благоразумно игнорируют это. Когда вся компания знакомится с Аоямой, их ноги сами направляются ко входу торгового центра. Большие двери раздвигаются автоматически, а внутри всех встречает лёгкая музыка и прохладный воздух кондиционера. К счастью, благодаря тому, что сегодня будний день, людей не так много. — Я думаю, что нужно будет разделиться на две команды, — говорит Мина, останавливаясь в центре холла. Она разворачивается, смотря на всех, и складывает руки под грудью. — Н-да-а, а то нас чёт многовато, — соглашается Денки, начиная считать их всех вслух. — Ахуеть, воу, нас восемь человек! — Разделимся на команду Мидобро и Бакубро, — предлагает Киришима, подняв указательный палец вверх. В конце концов компания действительно делится на две группы: Группу Бакубро возглавляет Денки с Тодороки. К ним логично присоедяется Къёка. Группу Мидобро ведёт Мина с Аоямой, с которыми идёт Эйджиро. Изуку всё это время болтается на месте, напевая мелодию их второй песни. Не в силах стоять ровно, со стороны он выглядит как пьяница, пока ребята наконец не расходятся в разные концы торгового центра. Он в последний раз смотрит на Кацуки, который в свою очередь ушёл с низко опущенной головой.

***

Хоть Изуку и не запомнил последнюю репетицию полностью, кое что всё же отложилось в его памяти. А именно — Мина, которая без умолку рассказывала её план по преображению группы. Она, как и Тодороки знали лучше всего где искать то, что им нужно. Зная свой будущий материал, они уже имеют определённое представление об их номере, который в этот раз, по словам Ашидо, будет координально отличаться от первых двух. — Делайте номер, купите костюмы и покажите концепцию. Вам нужно составить образ вашего творчества, — сказал Айзава, когда они были на студии лейбла. Именно этим они и будут заниматься следующую неделю вместе с написанием второй песни. И если на первом концерте они были загадочными новичками, а на втором задиристыми скандалистами, то на третьем… На третьем они хотят показать всем дерзость и действительно настоящее шоу. — Эйджи должен выглядеть как дерзкий горячий барабанщик, — говорит Ашидо, пропав среди вешалок с майками без рукавов. Изуку, оглядывая Киришиму с головы до ног, сомневается, что эти прилагательные совместимы с данным человеком. Эйджиро улыбается и кивает, как послушный ученик на занятиях, и подходит ближе к девушке, чтобы помочь. Аояма неподалёку фыркает, вслух рассуждая о каждой вещи в его поле зрения. В первых магазинах они не находят ничего интересного — неформальной одежды там кот наплакал, а остальное выглядит слишком ущербно и посредственно. Аояма заверяет, что на верхних этажах будет больше выбора. Спустя ещё пол часа Изуку понимает, что ему скучно. Всё тело ломит, в голове пустота. Всё такое неинтересное, что становится противно. Это похоже на то, как он чувствовал себя до встречи с Плюс Ультра — что-то вроде депрессивного эпизода, что уныло трещит в его костях. И при этом он даже не знает, что бы он предпочёл вместо этого шоппинга. Хотя встреча с Шинсо или кем-то из Лиги кажется ему более заманчивой, чем всё это. Продолжая искать вещи в режиме энергосбережения, Изуку тихо напевает под нос попсовую песню, которая доносится с колонок магазина. Ничего интересного. Ни в одной вещи он не может представить своё тело. — Мидория, — Изуку вздрагивает, оборачиваясь назад. Тогда он встречает Аояму, что продолжает говорить, как ни в чем не бывало. — Твоя ошибка в том, что ты отталкиваешься от того, как ты одеваешься постоянно. Сейчас тебе нужно мыслить иначе, под углом зрителя, что смотрит на тебя со сцены. Понимаешь, о чем я? Ты тоже своего рода модель, милый. Милый. Изуку неуверенно кивает, чувствуя себя ребёнком под ласковым взглядом Юги. Как он вообще не брезгует называть его милым? Хотел бы он чувствовать себя таковым на самом деле. На третьем этаже Юга заказывает всем кофе, хотя по настоящему в нём нуждается только Изуку. По началу он отказывается, ссылаясь на то, что ему неудобно перед ним, а своих денег нет, но Юга оказывается более настойчивым (и богатым). — Не хочешь сходить в уборную? — Изуку хмурится и моргает, прежде чем понимает смысл сказанных слов. В глазах Юги отражается что-то более неочевидное, но нечитаемое. Изуку кивает, уходя в след за ним. Киришима с Ашидо остаются ждать их за небольшим столиком. Аояма Юга. Изуку, идя позади него, смутно понимает, что они идут в туалет не просто так. Аояма Юга… Где же я его, чёрт возьми, видел? Дойдя до нужного места, Юга толкает белую дверь мужской уборной и проходит вперёд. Изуку заходит следом, оказываясь внутри светлой комнаты с раковинами, зеркалом и несколькими кабинками. — Слушай, Аояма… — неуверенно почесав затылок, начинает Изуку. Аояма выставляет ладонь, останавливая его на полуслове. Его взгляд уже сосредоточен на своём отражении в зеркале. Он поправляет волосы. — Подожди-ка. Давай я начну. Не думаю, что им нужно знать о том, что мы с тобой уже знакомы, Мидория. Изуку приходится пялиться на него ещё несколько секунд, прежде чем найти, что ответить на это. — Так мне не показалось, что я уже где-то тебя видел… Погоди, но когда? Я правда не могу вспомнить… Юга улыбается легко и с пониманием. В его глазах прячется что-то тёмное, то, что не должно находиться в таком человеке. Он снимает очки, наконец поворачиваясь к нему. Его глаза цвета лаванды кажутся более тусклыми, чем должны быть. — Боулинг, — легко срывается с его губ. — Я был там в тот день. Ох. Ох. …Да ладно? — Ты… Был там? — отчего-то тихо спрашивает Изуку, словно опасаясь, что у стен есть уши, а у этого диалога могут быть последствия. — Агась! Только вот лучше сделать так, чтобы крошка Мина не узнала об этом. Ей не стоит лишний раз переживать за меня, — параллельно Юга достаёт из сумки прозрачную тушь, которой принимается подкрашивать ресницы. — Тогда неудивительно, почему я не помню… Он пытается вспомнить цепочку событий после концерта, чтобы найти среди них встречу с Аоямой, но всё тщетно. Большую часть его памяти занял Кацуки Бакуго, который пришёл и заставил забыть обо всём, кроме него. Как всегда. — Гиацинт, да? — Юга поднимает бровь. — Ты всё ещё на нём? —…Можно и так сказать, — осторожно отвечает Изуку, глядя на него с опасением. …Пока Аояма не говорит одно единственное слово. — Хочешь? Этого достаточно, чтобы Изуку понял. —…Хочу что? — но он всё равно спрашивает. Конечно он спрашивает, ведь в его программный код вшита эта притворная невинность. — У меня есть с собой немного, — бормочет Юга, убирая тушь обратно в сумку. — Поможет взбодриться, — Возможно Изуку смотрит на него, как на своего спасителя, приоткрыв рот, как жалкое подобие человека. Аояма немного хмурится, но он всё ещё расслаблен. —…Ну так? Изуку не нужно долго думать, чтобы лихорадочно закивать в ответ. В кабинке туалета происходит уже знакомый ритуал, который для Изуку становится уже чем-то привычным.

***

Когда они возвращаются назад, Изуку надеется, что они не выглядят сильно веселее, чем раньше. Из-за паранойи кажется, что Ашидо с Эйджиро смотрят на них гораздо более подозрительным взглядом, чем на самом деле. Неужели они знают? Неужели они всё поняли? Изуку смотрит на Киришиму. Киришима смотрит на Изуку. Он точно ненавидит его. Он всё знает. Возможно он стоял у двери туалета и всё подслушал. Его взгляд слишком непроницаемый, слишком пустой, чтобы не таить за собой что-то большее, чем маску безобидного дурачка. Изуку чувствует, как по его спине течёт капля пота. Он почти дрожит, когда садится за этот несчастный столик напротив и… — Мидобро, я не знал, что ты любишь кофе на альтернативном молоке. Нет. Всё таки с Киришимой такие понятия не сочетаются вовсе. Изуку шумно выдыхает, вдруг понимая, что не дышал. Аояма хихикает, прикрывая пьяную улыбку за чашкой кофе. Мина наклоняет голову, улыбаясь. — Я и не люблю… Это всё влияние Аоямы, — он двусмысленно косит взгляд к Юге, широко улыбаясь. — Красиво жить не запретишь! — подмигивает ему его новый искуситель. Каким бы липким не было это осознание, но Изуку понимает, что теперь ему наконец хорошо. Теперь он наконец может по настоящему прочувствовать сегодняшний день. Теперь он живёт, а не существует. Это как суперсила, которую он получил совершенно случайно. Суперсила, которая сделала из изгоя звезду, что будет гореть до самого конца. И Изуку будет нести эту силу в своих дрожащих ладонях столько, сколько она ему позволит. Аояма тоже выглядит довольным. Изуку не спрашивает о том, как давно его жизнь связана с розовым — он просто составляет ему компанию. Когда они вернулись к остальным, Юга вновь нацепил на себя очки, а его поведение отличалось лишь подмигиваниями, которые он посылал Изуку, пока никто не видит. Его движения немного резки и хаотичны, но его встроенная в саму кору мозга грациозность создаёт отличный фасад адекватности. Правда с одеждой всё также плохо: ничего интересного они не нашли даже для Киришимы. Пока не поднялись на последний этаж… — Кажется, я нашёл что-то идеальное, — зависнув у витрины, бормочет Изуку. Его взгляд застыл на изящном женском манекене в боди, которое он уже пытался представить на своём теле. Аояма подходит ближе, пока Изуку, словно ребёнок, прислоняет ладонь к стеклу витрины. Когда Юга видит то, на чем завис Изуку — тут же издаёт восторженный писк. Подлетает Киришима и давится собственной слюной, когда видит тоже, что и они. Мина хлопает в ладоши, запрыгав на месте. — Вперёд, плейбой, тебе нужно надеть это прямо сейчас! Уже спустя пару минут Изуку стоит в примерочной, дёрганными движениями пытаясь снять с себя всю одежду. Когда его футболка остаётся висеть на логтях, Изуку подпрыгивает на месте, увидев собственные выступающие рёбра. Он давно не смотрел на своё отражение. Нога цепляется за лежащие на полу кроссовки, а тело врезается в правую стенку, пока глаза также устремлены на отражение в зеркале. Дыхание учащается, но не на долго. Изуку смаргивает мысли, возвращаясь обратно к примерке. — Мидобро, всё в порядке? —…Да-да! Наконец сумев раздеться до гола, Изуку натягивает на себя боди. Эластичная ткань тут же обтягивает его худощавое тело, пока он неуклюже вертится вокруг своей оси и пытается понять, где что находится. Это сопровождается кряхтением и случайными ударами локтей о зеркало, но в конце концов Изуку заканчивает, финально надевая на голову капюшон. — О-о-о, вот это да… — бормочет он вслух. — А нам показать? — доносится за дверью. В зеркале на Изуку смотрит зелёноволосый парень с огромными глазами и разинутым ртом. Одна его рука поправляет ткань в районе паха, друга заправляет прядь за ухо. Его торс обтягивает грязно салатовое боди с широкими жёлтыми полосами по бокам. Его вырезы для ног огромны, тазовые косточки выпирают на показ, а позади его костлявая задница почти никак не скрывается. У него длинные рукава с дырками для больших пальцев, но самым главным в нём были… Зайчьи уши на капюшоне. Изуку тянет за них так, проверяя на ощупь. Это самая красивая вещь, которую он когда либо на себе видел. Даже его мешки под глазами не портят картину в зеркале. Прикрыв зону паха, что обтянута до непристойного, Изуку осторожно разворачивается и открывает кабинку. Дрожащие ноги неуверенно выходят наружу. Изуку поднимает взгляд к ожидающим его людям и криво улыбается. Это неловко. Аояма выглядит поверженным. Только сейчас Изуку замечает проблеск его неадекватности, который вместе с восторгом пытается вырваться наружу. —…Боже, это идеально. Это словно сшили для тебя. Как же стильно… — он складывает руки в замок и нервно кусает костяшки. — Ты реально заяц, чувак! — восклицает Эйджиро. Изуку сдавленно смеётся, не зная куда себя деть. — Ты рискуешь соблазнить в этом всех, — наконец подобрав слова, добавляет Мина, так как до этого она издавала нечленораздельные звуки. — Да брось ты! — продолжает смеяться Изуку, чувствуя, как краснеют его щёки. Внезапно в голову приходит мысль о том, что скажет Каччан, когда увидит его в этом виде. Непроизвольно он тут же выравнивается по струнке и возвращается к зеркалу, изучая себя с совершенно новой стороны. Дерзость… Дерзость… Блять? Разве можно её спроецировать? Каччан всегда мог быть дерзким, но это было частью его природы; чем-то естественным. Изуку же всегда был больше про… Меланхолию? Но это был старый Изуку. И его больше нет. Тогда что он такое сейчас? — Ребята уронят свои челюсти, — слышит он на фоне рассуждения Мины. — Надеюсь они тоже найдут что-то на подобии этого. Я скину им этот магаз, здесь много хороших шмоток, пусть приходят сюда. А к этому боди тебе нужны шорты, колготки в сетку, клетчатый ремень и твои красные ботинки. — И хороший макияж, — Юга улыбается. — Абсолютно точно! На улице темнеет как раз в то время, когда обе группы заканчивают свои походы. За вещи Киришимы и Мидории платит Аояма, даже не предоставляя возможности сопротивления. В конце концов, он сказал, что для него эти траты не настолько весомы, чтобы сильно переживать. Тем не менее, что-то подсказывало Изуку, что этот человек не стал бы так раскошеливаться, если бы не был под цинтом. Выходя на душную улицу, они тут же находят Тодороки с Кацуки, что тихо разговаривают о чем-то с пакетами в руках. Бакуго сладко затягивается вейпом и оборачивается назад, на голос Мины. Его взгляд всё такой же отстранённый, как и до этого, отчего у Изуку появляется всё больше вопросов. Слишком много вопросов. Хочется выпротрошить Каччана наизнанку, хочется требовать, знать, получать. Контролировать. Их взгляды встречаются ненадолго. Изуку хмурится, задавая вопрос одними глазами, хотя его взгляд больше безумен, чем вопросителен. Кацуки лишь рассеянно возвращает внимание к Тодороки. Недалеко от них возле урны курят Денки с Къёкой. Изуку решает подойти к ним, чтобы попросить сигарету. Высшая сила заставила его ноги идти не в сторону Кацуки. Он может отложить это на потом. Сейчас — сигарета. — Ну как, закупились? — Джиро выпускает дым, одной рукой обнимая себя за талию. Изуку, оказавшись ближе, лишь рванно кивает, уставившись на её сигарету. — Мы тоже! — поддерживает Каминари, показательно поднимая пакет со своими обновками. Внезапно его лицо становится подозрительно хитрым, словно он знает больше, чем Изуку. Изуку напрягается. — Видел бы ты прикид Каччана— Внутри что-то сьёживается от внезапного интереса, Изуку приоткрывает рот. Проходит ещё пол секунды и Изуку уже хмурится, когда понимает, какую кличку использовал Каминари. — Денки, заткнись! — тем не менее, Къёка его затыкает. — Мы решили, что мы все увидим друг друга в костюмах уже в день концерта для «вау» эффекта. — Так тупо веселее, — объясняет Денки на своём языке и активно кивает с поднятыми большими пальцами. — Ну или так, да, — её ухмылка насмешливая, но с оттенком нежности. Джиро первая тушит бычок, смотря на своего парня. — Так тупо веселее. — Ладно…? Как скажете. Так весело тупее, так тупо веселее… — Изуку пытается улыбнуться, пытается выглядеть не задетым, хотя внутри него всё кипит от злости. — И, Денки, может ты не будешь так называть Каччана? Типа, это странно, знаешь, — он нервно смеётся. Неестественно. Денки нужно несколько секунд, чтобы вновь обрести дар речи, так как он в поражении давится дымом. — Да что вы сегодня все доебались до меня с этими кличками?! — кашляя, хриплым высоким голосом восклицает он, бросая окурок в урну. Изуку не отступает. — Только я могу называть Каччана Каччаном, — слова вырываются дрожащим голосом. Словно у него отняли что-то дорогое. Что-то его. Джиро с Каминари молча переглядываются, обмениваясь тысячью и одной эмоцией. Кажется, у них происходит целый диалог. Они смотрят так, словно могут понять друг друга без слов. Так, словно знают, что у Изуку никогда этого не будет. Словно пытаются что-то скрыть. Или уже скрывают. Они его ненавидят. — Что, что не так? — Изуку накрывает волна внезапной паники от их реакции. — Я не хотел грубить, я просто… Они его ненавидят больше всех в этой группе. И если они узнают про Шинсо. Если Къёка узнает о Шинсо… Нет, он должен защитить Шинсо от них. Шинсо не заслуживает таких же взглядов. Но эти взгляды уже не смотрят на него или друг друга. Къёка с Денки смотрят немного выше и левее. Их брови подняты то ли от ужаса то ли от радости. Изуку тут же оборачивается и видит Каччана, что стоит прямо позади него с непонятным выражением лица. — Он всё слышал, да? — громким шёпотом спрашивает Изуку у стоящего рядом Шото. Тодороки молча кивает. Компания молодых неформалов решает прогуляться до закусочной, прежде чем разойтись окончательно. Изуку забывает о том, что он хотел покурить. Теперь его беспокоит только Каччан, в чей затылок он стреляет — для начала — пальцами пистолетами. Потом заряжает невидимое ружьё. Затем пытается задушить его силой мысли, параллельно кряхтя так, словно он действительно старается это сделать по настоящему. — Мидория, тебе нужна помощь? — спрашивает Тодороки. Кацуки, услышав это, оборачивается назад и наконец видит идущего позади себя Изуку. Болтовня группы отходит на второй план, когда Мидория чувствует этот взгляд на себе. Каччан какой-то спокойный. Каччан не похож на себя. Каччан странно себя ведёт. Изуку понимает, что ему не нравится это. Он хочет его разозлить. Он хочет вызвать в нем эмоции. Изуку знает, что делает это лучше всех даже тогда, когда ничего не делает. — Привет! — Изуку машет ему рукой, на что Кацуки закатывает глаза и идёт дальше. — Каччан, Каччан, Качча-а-а-ан… Поговори со мной. Ну поговори со мной! — Отвали, Деку, — в чужом голосе нет привычной злобы. Изуку догоняет его, чтобы идти вровень. Он дёргает его за рукав футболки. — Почему ты так странно смотришь? Ты мало кричал сегодня. Глаза Кацуки расширяются. — Как я, блять, должен на тебя смотреть? — О чем ты говорил с Тодороки? — не унимается Изуку, начиная раздражаться. — Всё тебе нужно знать… — сухо отвечает Кацуки. — Да, мне нужно! — Изуку, не думая, заявляет. Несколько прохожих подозрительно косятся на него, пока Къёка шипит на него, чтобы тот не кричал на всю улицу. — Мне нужно, понятно? — Мы говорили о некоторых недосказанностях и противоречиях, — помогает ответить Шото. Изуку бесится, что на его вопрос отвечает не Каччан. Он стонет, как инфантильный ребёнок. — Опять… Опять это. — Розовый слон, — услужливо добавляет Тодороки. — Нет, блять, голубой, — Изуку резко поворачивается обратно к Кацуки, что сказал это то ли с некой насмешкой, то ли с сильным желанием закончить этот разговор. —…Опять эти противоречия, — не слушая, повторяет Изуку. — Это ещё и про меня, да? Про меня ведь? Тодороки коротко вздыхает. — Ну, ты конечно противоречивый человек, но- — Хватит постоянно говорить мне об этом! — Мидория- Изуку взрывается. — Знаешь, не зря говорят, что людям свойственно замечать в других то, что есть в них самих. Может тебе самому нужно разобраться в своих чувствах, прежде чем говорить про мои, Тодороки? На секунду кажется, что в этот момент замирает сама улица. Даже шум дороги кажется слишком далёким. Тодороки невозмутимо смотрит на него, но смотрит долго, словно в моменте это единственный способ, чтобы отреагироввть на полученные слова. В конце концов, когда Кацуки уже хочет вмешаться, Шото заговаривает: —…Мы разные. Я говорю тебе об этом, потому что у тебя есть такая возможность. В моем случае мне даже не в чем разбираться, потому что я ничего не чувствую. Изуку не убеждает этот ответ. Он знает. Он считает, что знает. Он ведь хочет помочь! — Ты пиздишь. Пиздишь, как и твой тупой брат, — без капли стыда отвечает он резко и с презрением. — Деку, хватит! — Кацуки пинает Изуку. — Мы вообще о другом. Я был на терапии, доволен? — Не хватит! — Изуку пинает его в ответ. Но затем, с опазданием он наконец слышит последние слова и останавливается на месте. Широко раскрыв глаза, Изуку отчего-то чувствует, как желудок внутри него делает сальто. Каччан с Шото спустя пару шагов тоже останавливаются, обернувшись к застывшему на месте Изуку, который выглядит как олень в свете фар. —…В каком смысле, терапия? П-психолог? Кацуки не решается ответить сразу. Особенно потому, что остальные ребята тоже останавливаются на месте и теперь смотрят в его сторону. Его щёки розовеют то ли от стыда, то от злости. Изуку всё ждёт, когда он наконец возьмёт себя в руки. В последнее время Каччан слишком уязвимый. Это неправильно. Каччан сильный и непобедимый, как он может нуждаться в терапии? Как он может нуждаться в помощи? Это из-за меня? Это я виноват? — Да, — наконец хриплый голос разрезает тишину. Он прочищает горло, пряча руки в карманах. — Да, это так. Тебе это не нравится? Если Каччану, такому сильному и непобедимому, нужна помощь, то что тогда насчёт меня? — Нет, нет, я просто… Ничего. Ничего, спасибо, что сказал. Если Каччан, такой потрясающий, такой властный, такой крутой, станет совсем другим? Если Каччан, такой зависимый от него, такой зацикленный на нём, окончательно похолодеет к Изуку? Если его ненависть наконец сменится… …безразличием? Что будет с Изуку? Что будет с Изуку без Каччана? Изуку быстрым неровным шагом уходит вперёд в одиночестве. Какое-то время Кацуки с Шото просто молчат, идя дальше. Розоватое небо над их головами медленно пересекает в бордовый цвет. — …Эй, ты вообще в порядке? — в неловкой тишине спрашивает Кацуки у Тодороки. Шото вздрагивает от неожиданности вопроса, но кивает. — Это я у тебя должен спрашивать. Кацуки усмехается, опуская взгляд. —…Я буду в порядке. Изуку ненавидит то, что слышит всё это со стороны. Внутри зарождается жуткое, пожирающее его чувство. И первое, чем он хочет ответить на него — это уйти. Далеко, как можно быстрее. Он как всегда хочет убежать. Сделать то, что он делал всегда. Вот только на этот раз убегать не от кого. Всё закручивается в спираль, заставляя его голову закружиться. Есть только один способ избавиться от этого гадкого чувства.

***

Солнечные лучи падают на край матраса. Они золотыми полосами разбросанны по тумбочке, на которой лежит открытый зиплок с остатками розового порошка. Изуку не нравится, как солнце слепит глаза, но нравится, что ему не нужно тянуться до выключателя, чтобы почитать книгу. Он не помнит, как и когда успел найти в доме детскую библию, но, кажется, он ещё ничего в своей жизни не читал с таким интересом. Его ноги закинуты на стену, а голова свисает с кровати так, что вся кровь приливает в мозг, которому, кажется, даже это уже не поможет. В таком положении он находится уже пару минут — что на самом деле достижение, учитывая то, что обычно он не может находится на одном месте дольше пяти секунд. Костлявые длинные пальцы перелистывают пожелтевшую страницу с иллюстрацией, пока он бубнит себе под нос. Изуку совсем исхудал, не желая заботиться о своём питании. Холодильник пуст, деньги медленно заканчиваются, а он ещё ни разу не ходил в магазин за продуктами. Единственное, что он готовил себе — это бич пакеты, а в шкафу ещё осталось немного молочного шоколада. В золотом свете дня комната умудряется выглядеть не так плачевно, словно солнце пытается хоть как-то скрасить ужасный беспорядок, который был здесь, кажется, всю жизнь. Игнорируя вонь нестиранной одежды, что разбросанна по полу, Изуку громко вздыхает, засовывая мизинец в левую ноздрю. — Это совершенно нелогично-о, — громко протягивает Изуку, начиная биться головой о библию. — Просто бред какой-то! Какой смысл доказывать верность богу, если для этого ты убиваешь своего близкого человека? Авраам, ты просто конченый трус! — с театральной злостью выплёвывает он, не в силах заткнуться. — Нормальный отец бы ни за что не согласился приносить своего сына в жертву. Почему все в библии ведут себя так, словно поехали кукухой? Исаак, мне тебя жаль нахуй. Продолжая читать, чёрные глаза Изуку расширяются всё больше. Чем дальше движется история, тем хуже. Авраам, чтобы доказать верность богу, отправляется с сыном на гору, куда его семья приносит жертвоприношения. Правда, если раньше это были ягнята, то в этот раз жертвой должен стать сам Исаак — сын Авраама. — Пиздец, он реально занёс над ним нож, — Изуку хватается за волосы, поднимая брови. — Еба-ать… Какой ты урод, Авраам, — из горла вырывается истерический смех. Он задумывается, а в чем собственно мораль этой истории? И как можно перенести её на нынешние реалии? Ведь слепо верить можно не только в бога. Таких Авраамов, что готовы уничтожить всё, что им близко ради высшей цели полно. Также, как и Исааков, которые не по своей воле становятся жертвами. А не по своей ли? Исаак мог сражаться за свою жизнь, мог отговорить отца, но вместо этого принял свою судьбу, просто ожидая своей кончины. Потому что он предан отцу. Потому что он любит его. А отец предан богу. Предан тому, что контролирует его жизнь. Тому, что лишь создаёт иллюзию выбора. Образу, правду которого Авраам никогда бы и не узнал. Изуку становится жутко от внезапно пришедшей мысли, которую даже озвучить страшно. Нет, он не такой. В конце концов бог останавливает Авраама в последний момент. Он убеждается в преданности Авраама и разрешает оставить сына в живых. Тогда Исаак с Авраамом крепко обнимаются, громко заплакав. А в жертву они как обычно приносят ягнёнка. Убеждаясь в том, какая библия замечательная вещь, Изуку замечательно проводит своё время. Именно в этот момент ему начинает звонить телефон, из динамиков которого до сих пор играет встроенный классический рингтон. Он смотрит на экран — звонит Аояма. — Ало-о, — отложив книгу, Изуку спрыгивает с кровати. — Мидория, ну как дела? — раздаётся механический высокий голос. — Да лучше всех, — отвечает Изуку, начиная ходить по комнате кругами. — Свободен вечером? Сегодня в центре будет рейв, а у меня есть бесплатные проходные. Изуку спотыкается о гору вещей, едва не упав на пол. Он громко ахает, то ли из-за этого, то ли из-за приглашения Аоямы — мысли быстрее него самого и они слишком сильно спутаны. —…Конечно! Погнали, погнали. Можно позвать ещё кого нибудь? Типа, позвать ещё пару знакомых. Это не проблема? Там Шинсо, Тога и… Всё получается. Больше некого, — он быстро хихикает, прежде чем начать бормотать что-то о Даби с Ястребом. Он бы позвал их, если бы не… — Конечно! Я заеду за тобой к восьми вечера. Вышли мне свой адрес. — А ты сам один? — Мои знакомые будут уже там… Организатор этого рейва — моя хорошая подруга. — Познакомишь нас? — Она старше тебя лет на десять, — голос становится насмешливым. Изуку напрягается, глаз дёргается. — Не думал, что тебе интересны женщины, дорогой. — Ха-ха, очень смешно. Ты же знаешь, что я не в том плане. Правильно думал. — Там будет много квиров, может с кем-то и познакомишься, — непринуждённо добавляет Юга. — О-о, ага, ага, ла-адно. До вечера тогда, Аояма. Он сбрасывает быстрее, чем нужно, словно опасаясь, что если не сделает этого, то вслух озвучит то, чего не должен. Он рассеянно смотрит на выключенный экран телефона, на котором паутиной сидят трещины, которых с каждым днем становится всё больше. — Познакомиться… Не-е-е… Внезапная тишина вокруг заставляет поёжиться. Взгляд чёрных глаз переключается с телефона на тумбочку с розовой шипучкой. А что если гиацинт — его собственный бог? На что он будет готов пойти ради него? А точнее… Что он готов променять? — Нет, нахуй, — серьёзным тоном говорит Изуку. Он поджимает губу, подгибает колено, сильно моргает, но не отрывает взгляда от зиплока. — Нахуй библию. Нахуй.

***

2hollis — light Эйфория. Огромный клуб с кучей прожекторов, высоченным потолком и оглушающей музыкой. Прославился в городе благодаря большим диджей фестам, на которых выступали звезды электронщины со всего мира. Когда Изуку только зашёл в это место — его глаза разъехались в разные стороны, а уши завибрировали так, что мысли в голове смешались вместе с клубной оглушающей музыкой. Аояма считает, что клубы — это лучшее место, где можно провести гиацинтовый трип. Изуку бы не сказал, что согласен с данным заявлением. Собственно, как и Шинсо, которого с самого входа корёжит так, что он едва не развернулся и вышел оттуда. Их трио — поистине странная компания. Тем не менее, всех троих объединяла одна неизменная вещь. А именно — розовый порошок в сумочке Аоямы, который они занюхали прямо в машине, на которой приехал Юга. Его водитель старательно делал вид, что ничего не видит и, возможно, это было действительно так. Тога не поехала с ними, так как оказалось, что некоторые из Лиги сами приедут на эту тусовку. Оказалось, что сегодняшний вечер ожидало пол города. — Изуку, я не могу здесь находиться… — усердно пряча быстрое дыхание, говорит Хитоши, пока они стоят в туалете. Изуку хочет что-то сказать, но издаёт лишь бессвязное «аээ по, ну ты…». Шинсо продолжает: — Я чувствую, как мой мозг пульсирует от всех этих звуков. Как он сжимается и разжимается… Изуку заметил, что каждый человек под цинтом ведёт себя по разному. В случае с Шинсо — он практически не менялся в поведении. Лишь иногда его чувства обострялись, а челюсть могла задрожать. Он больше курит и больше разговаривает, но его модель поведения оставалась прежней. И поэтому внезапно увидеть параноидальный взгляд сиреневых глаз становится чем-то совершенно обезоруживающим. Изуку, не думая, хватает его за плечи и слегка встряхивает. —…Эй, посмотри на меня, Хитоши, — он пытается звучать ласково. Пытается успокоить, ведь только он может понять Шинсо. Только он знает его так хорошо. А теперь они назвали друг друга по имени. Изуку сделает всё ради своего друга. — В-всё в порядке, хорошо? Это просто музыка, твои уши привыкнут к этому. Шинсо не выдерживает зрительного контакта. Он опускает голову вниз, беспорядочные пряди падают на обычно открытый лоб. Его начинает потряхивать. — Слишком много людей, — бормочет он, стиснув зубы. — Ты не понимаешь. А если он узнает? Последний вопрос звучит с надломом. Он явно переборщил с дозой. Шинсо Хитоши каждый день врёт всем в лицо. Каждый день ему приходится скрывать себя настоящего от общества. От всего мира. Близкие его никогда не поддержат. Близкие сделают только хуже. Изуку знает, что только он может спасти его от них. — Я тебя защищу, — говорит он, заставляя Хитоши поднять на него ошарашенный взгляд. Его зрачки расширяются ещё больше, чем до этого, не оставляя места сиреневому цвету. — Обещаю. Никто тебя не тронет. Никто не узнает о том, что ты здесь был. — Здесь действительно трудно разобрать кто есть кто, — добавляет Аояма, который практически не обращает внимания на их драматичный момент и подкрашивает губы блеском. — Эмодория, ты тоже здесь! — в ту же секунду вместе с музыкой доносится возглас из открытых дверей в уборную. Шинсо вздрагивает, как котёнок. Изуку заглядывает за спину Хитоши и видит, как внутрь вваливается его любимая и ненавистная парочка. — Птенчик, Даби! — восклицает Изуку. У Кейго совершенно нетрезвая рожа. Что-то новенькое. Сегодня, видимо, все не на своём месте. — Боже мой, ты что, пьян? — обращается он к Кейго. — Или… Только не говорите, что… Кейго никогда не принимал гиацинт. По его словам — он в завязке уже целых шесть месяцев. — Он просто выпил, — отвечает за него Тойя, пока его парень скрывается в кабинке туалета. — А ты? — спрашивает Хитоши. — Трезв, как стёклышко. — По твоим огромным зрачкам так и не скажешь, — усмехается Аояма, игриво наклоняя голову. Даби не сдерживает усталой улыбки. Тоже что-то новенькое. Изуку возвращает внимание к Хитоши, чувствуя, как начинает разрываться. — Хитоши? Ты как? —…Лучше. Но эта музыка всё ещё полная параша. — Эй! — обиженно откликается Юга. — Я полностью согласен с этим, — говорит Даби. Они возвращаются на танцпол — адское месиво из потных людей и вспышек света. Изуку чувствует, как его тело вибрирует вместе с музыкой. Его сердце будто бы бьётся в такт вместе со всеми в этой неоновой коробке. Он смотрит на Шинсо, который всё ещё хмурится, но выглядит более заинтересованным в происходящем. Аояма кричит, подняв вверх руку с сумочкой и уходит вперёд. Изуку смеётся неосознанно неадекватно. Всё быстро смешивается в единый ритм, который утягивает его вглубь танцпола. Теперь они с ним единое целое. Изуку не умеет танцевать. Он просто живёт эту музыку, почувствовав себя сверхчувствительным. Я могу забыть. Я могу не думать. Я могу убежать. Ах да. И всё-таки, он опять это сделал. Это не похоже на концерты феста. Не похоже на выступление Шигараки в боулинге. Он даже никогда не слушал такую музыку в своём плейлисте, но отчего-то сейчас эти песни — единственное, что ему сейчас нужно. Его голова качается из стороны в сторону, чувствуя, как жёсткие волосы бьют по лицу. Он снова смотрит на Шинсо. Тот улыбается, всё это время наблюдая за ним. Изуку улыбается ему в ответ. Внезапно музыка обрывается, и в зале раздаётся женский голос. — Доброго вечера всем гостям нашего рейва! Изуку устремляет нетрезвый взгляд к сцене и видит женщину с фиолетовым волосами, одетую в бордовое платье с бомбером. Она стоит рядом с парнем, который едва не сложился пополам возле диджейской стойки. — Меня зовут Леди Наган! Сегодня я буду вашей ведущей. Вашим проводником в музыкальный отрыв! Как вы успели заметить, наш первый гость уже здесь, — она указывает на парня с отросшими синими волосами и огромном худи, который в ответ лишь неловко машет рукой, низко опустив голову. — Пожиратель Солнца! На сегодня он исполнит свой последний трек, так что поддержим нашего самого юного, но безумно талантливого участника! Все кричат. Абсолютно весь зал взрывается заряженными возгласами, словно каждый знает это имя. По телу Изуку бегут мурашки даже несмотря на то, что он впервые в жизни видит этого забитого диджея. Леди Наган уходит со сцены, в то время как Пожиратель Солнца надевает наушники и включает последний сет на своём ноутбуке. По залу разливается электронная музыка. 2hollis — teenage soldier Тогда Изуку понимает, что отстранился от своей компании, неосознанно уйдя вглубь клуба. Внезапно ему становится так одиноко… — Эй! Кто-то пихает его в плечо. Изуку оборачивается. — Ты же парень из Плюс Ультра, да? — громко кричит парень с волнистыми волосами. В мигающем свете невозможно рассмотреть его лица, Изуку моргает несколько раз подряд. Он думает, что это его фанат и улыбается. Изуку активно кивает, почесав затылок до царапин. — Да! Д-да это я! — Твой грёбаный парень отхуярил меня, крича твоё имя, ты вообще в курсе об этом? — кричит незнакомец ему на ухо, чтобы его было слышно на фоне оглушающей музыки. Изуку отскакивает от него, вытаращив глаза. — Парень?! О ком ты говоришь? Незнакомец кривой походкой подходит ближе. Изуку чувствует как от него несёт спиртом. — Деку! — орёт он, едва не плюясь в него. Внезапно в голубом свете Изуку видит его лицо и широко раскрывает глаза. Они были чем-то похожи. — Он кричал Деку! На боях без правил! — Шиндо, отстань от него, пойдём! — кричит светловолосая девушка, утягивая его за собой. Она поворачивается к Изуку, прокричав перед уходом. — Простите его, он сейчас не в себе! —…Серьёзно? — вопрос в никуда, парень уже уходит, но сердце не на своём месте. Каччан дрался с этим парнем, крича мое имя? Внезапно в груди разливается необъяснимое тепло, которое расползаптся по всему телу, как паразит. …Каччан. Всё в его жизни постоянно будет напоминать о нём. Как бы Изуку не старался, он понимает, что больше не может притворяться. Он не противоречит. Это совсем не подходящее описание его чувств. Изуку последние десять лет пытался возненавидеть Бакуго Кацуки. Но ненависть — это самое неподвластное чувство для такого человека, как Мидория Изуку. Как бы он не хотел ненавидеть своего Каччана — это было невозможно. Потому что это его Каччан. И как бы хотелось, чтобы всё было… По другому? Какие-то поступки были напрасны. Решающие и до жути глупые. Например, если бы Изуку не ушёл в тот день, когда они переспали, то все было бы нормально. Или если бы он уехал с Каччаном домой после объёбанного секса в боулинге, то всё было бы нормально. Или если бы он не ударил его в ответ на поцелуй на выпускном — всё было бы нормально. Теперь — поздно. Каччан начинает меняться. Неизбежно и страшно, словно это худшее, что могло произойти с ним. Перестанет ли Каччан любить его, когда его терапия закончится? Он ведь любит его, да? Он правильно всё понял? Избавится ли Каччан от него окончательно? Избавится, конечно же он это сделает. Как от ненужной болезни. Потому что главная проблема Кацуки — это сам Изуку. У них даже песня про это существует. Он вылечит свою голову и имя Деку исчезнет оттуда вместе с постоянной мигренью. Изуку сглатывает. Его взгляд находит Кейго с Даби, которые стоят напротив друг друга у стены. Оба выглядят абсолютно не в адеквате. И смотрят друг на друга так, словно кроме них больше ничего не существует. На глазах у Изуку, Кейго прижимает Даби к стене и целует его глубоко, грубо и страстно. Даби не отстаёт, хватая его за шею, пытаясь стать ещё ближе. Пытаясь стать одним целым. Тогда Изуку вновь чувствует это тёмное глупое чувство. Зависть. Каччан. Мой. Каччан должен быть моим. Изуку любит его. Всё ещё любит и, кажется, уже никогда не отпустит. Каччан. Каччан. Тикает в голове, словно часы. Каччан. Каччан. Изуку наблюдает за тем, как Даби с Таками жрут друг друга всего в нескольких метрах от него. Кейго прижимает Тойю к стене, напористо беря на себя весь контроль, пока второй отчаянно держит его за воротник пилотной куртки. Таками то и дело пихают люди с танцпола, но это лишь заставляет его вжиматься в прожжённое тело сильнее. Они целуются так, словно это единственное, что им когда либо было нужно. Сейчас они друг для друга — единственные в этом пьяном и грязном мире. Изуку потеряно делает шаг назад, понимая, что почти не дышал всё это время. Его глаза не могут оторваться от целующихся мужчин, а пальцы намертво вцепились в толстовку в районе груди. Каччан… Каччан… …Каччан! Изуку оборачивается. Оборачивается с надеждой, с внезапным трепетом, но в ту же секунду закрывает рот. Позади нет того, кого он хотел увидеть. Он не придёт за тобой, как в первый раз. Тогда ты его не ждал, а теперь ждёшь. Ты опять убежал. Ты всегда бежишь и не оборачиваешься. А он стоял позади. Всегда позади. А теперь? Теперь, когда Изуку решил впервые посмотреть себе за спину — ничего. Кацуки нет. И если Изуку думал, что так было всегда — то он просто не знал, что без него ему будет так пусто. Каччан всегда был. Всегда пытался догнать его. Всегда на самом деле испытывал что-то большее, чем мог себе позволить. Чем мог себе объяснить. Изуку не понимал этого, пока Кацуки не пришёл к нему на базу Лиги. Когда он сказал про поцелуй на выпускном, когда позволил себя трахнуть. Когда Каччан положил голову ему на плечо и почти замурлыкал о том, чтобы они поехали домой. И Изуку сломал это. Специально. Хотел, чтобы Кацуки по настоящему его возненавидел. Потому что понял, что он натворил. Потому что хотел, чтобы они уничтожили друг друга. Специально. И теперь — о, боже — это стало действительно серьёзным дерьмом, не так ли? Изуку понимает главное: если сначала могилу их отношений начинал копать Каччан, то позже Изуку заебался, отобрал лопату и начал копать сам, предварительно пизданув этой самой лопатой Каччану по ебалу. Каччан. Каччан. Чтобы это ни было — оно не заткнётся. Каччан больше не любит меня. — Изуку. Сердце падает. — Изуку! Изуку оборачивается с мокрыми глазами и тут же смаргивает, когда видит перед собой Шинсо, что держит его за плечо. —…А? — Всё в порядке? — Хитоши наклоняется, чтобы Изуку его услышал. — Каччан меня больше не любит, — с болью в сердце выплёвывает Изуку и всхлипывает. Шинсо изучает его странным взглядом, пока он пытается вытереть выступившие слезы. Кажется, сегодня Изуку тоже переборщил с дозой.

***

Последняя репетиция перед концертом. Всё кажется нереальным, словно всё вокруг должно расплавиться от жары вместе с мозгом Изуку. Вентилятор не спасает от слова совсем. Капля пота стекает по спине, заставляя поёжиться от отвращения ко всему на свете. Всё кажется нереальным, словно Изуку попал в симуляцию, в альтернативную вселенную, где всем внезапно стало на него всё равно. А если это такая новая реальность — то не пошла бы она нахуй? Изуку смотрит на Каччана, который молча пишет что-то в своём блокноте. Теперь единственные моменты, когда в этих красных глазах горит настоящий пыл — это прогон их песен. В остальном Каччан стал тише, но не так, как обычно. Изуку умеет отличать вещи между собой, он не настолько сторчался. Каччан словно тоже учится понимать эту новую реальность, но по своему. Видимо, так влияет его терапия. Он не перестал материться как сапожник, не перестал местами быть упрямым, как осёл, придурком, но всё же что-то в нём изменилось, и Изуку не до конца может понять, что именно. Возможно, изменились их отношения. Изуку не мог скрыть явного страха по этому поводу. Нужен был баланс. Каччан отставал в их бесконечном поединке, отвлекаясь на блядский самоанализ и дядю психолога, которому Изуку каждый день мечтает прострелить голову. Так вот. Их отношениям нужна была компенсация, так что Изуку компенсировал пассивность Каччана своими — довольно оригинальными — попытками привлечь внимание. Если до этого Изуку мог особо не напрягаться, чтобы получить внимание великого Бакуго Кацуки, то сейчас приходилось изворачиваться самыми разными способами — лишь бы лишний раз получить дозу в виде пронзительного взгляда красных глаз. И вот сегодня, вся группа в последний раз прогоняет обе песни. Мина даёт последние советы по поводу актёрского мастерства и поведения на сцене, а Къёка читает нотации о нормах поведения закулисами, во избежание чего-то похуже, чем «слитое видео драки». Изуку на это весело фыркает, качаясь на ковре в позе лотоса. — Я серьёзно, Мидория. Занюхаешь прямо на концерте — поставишь под угрозу всю группу. Ничего она не понимает, — думает Изуку. Без гиацинта выступать он не собирался ни в коем случае. Иначе в чем смысл суперсилы, которую нельзя использовать в самые ответственные моменты? Как много музыкантов выступало в таком состоянии, так чем хуже Изуку? К тому же, он знает, нет, он уверен в том, что тогда исполнится его мечта… …Барьер исчезнет. — Ты вообще слушаешь, Деку? — из мира фантазий его вырывает лишь голос Каччана, который с долей презрения и беспокойства изучает его лицо. Изуку прихорашивается под его взглядом, активно закивав. — Хорошо, — вздыхает он. — Тогда на сегодня можем заканчивать. Поздравляю, мы полностью готовы к завтрашнему выступлению. Группа оживлённо ликует, даже Изуку радуется вместе со всеми, смутно осознав, насколько соскучился по сцене на самом деле. — Вообще-то, я хотел сказать кое что, — внезапно счастливые возгласы обрываются Тодороки, который встал с места так официально, словно собирается произнести торжественную речь. Тем не менее, что-то подсказывает Мидории о том, что ему не понравится это слушать. Каччан складывает руки на груди и хмурится, но выглядит так, словно знал, что это произойдёт. — Итак. Думаю, если этого не сделаю я, то этого не сделает никто, — начинает клавишник. В воздухе тут же собирается напряжение. — Тем не менее, я тоже был одним из тех, кто не договаривал о себе и своей жизни. И, если быть честным, я бы так и молчал, если бы сейчас над нами не висела реальная угроза. — Мы обсудили на днях мою ситуацию и ситуацию Деку и поняли, что в группе всё ещё нет полной ясности происходящего, — добавляет Кацуки, облокачиваясь о стену. Изуку вскакивает с места, словно разжатая пружина, сталкиваясь своим диким выражением лица с жёсткими красными глазами фронтмена, которые одним взглядом твердо ставят точку. «Нет, не сейчас, стой смирно». И Изуку подчиняется, подчиняется, потому что сбит с толку и даже не знает, что вообще хотел сделать. — Ну… Попробуйте. Мы только рады узнать больше, — отвечает Денки, перевесив гитару в чехле за спину. Все участники уже полностью собраны и готовы выходить, но застыли в ожидании «правды». — Так вот, — продолжает Тодороки, шагая в самый конец студии, напротив выхода. Так, чтобы видеть всех. Тогда, словно в замедленной съёмке его рот открывается, говоря: — Мой брат — Тойя Тодороки — клавишник Лиги Злодеев по кличке Даби. Более того, мой отец-полицейский ведёт расследование по делу распространения гиацинта. Так что то, о чем говорил Айзава — не вымысел и не сказка. Как вы понимаете, Бакуго с Мидорией тоже связаны с этим. В особенности Мидория, — Изуку вздыхает, когда чувствует на себе взгляды абсолютно каждого в этой проклятой комнате. — И если до вас ещё не дошло, Лига Злодеев — не только наши соперники на фесте, но и наркоимперцы, которые совсем скоро попадут за решётку. Настоятельно прошу всем держатся от них подальше. Пока все переваривают услышанное, Изуку небрежно смеётся. — За решётку? — он вопросительно выставляет внутренние стороны ладоней. — И кто же их поймает? Неужели ты сдал своего брата отцу? Тодороки невозмутимо качает головой: — К сожалению или счастью, я никак не повлиял на это. Совсем недавно я узнал о том, что отдел отца направил к ним двойного агента, который уже активно собирает компромат на каждого, кто обитает в той сфере. И всё же это звучит как какая-то дешёвая шутка. — Да не может такого быть, я бы сразу понял, если бы ни с того ни с сего какой-то мент забрел туда под видом обычного… — он замолкает на полуслове, внезапно вспомнив… UNKLE — Hold My Hand — Я всё ещё не могу поверить, что вы встречаетесь, — с усмешкой сказал Изуку, раскачиваясь на барном стуле. Тогда он подсел к двум парням постарше, пока ждал возвращения Химико. Любезный Курогири делал ему молочный коктейль, а на фоне играли песни UNKLE. — Мы не встречаемся, — пробормотал старший Тодороки, поёрзав на стуле. Изуку закатил глаза, продолжая говорить. — Когда я впервые заобщался с Даби, он сказал, что любовь придумали те, кому нужен смысл, — заявил он, обращаясь к Таками, надеясь увидеть реакцию. — Ого, ты запомнил это, — невпечатлённо произнёс Тойя, невзначай поглядывая на Кейго. Тот в свою очередь хмурился, но не переставал фирменно умхыляться. — Это похоже на тебя, старый злой зануда, — он игриво наклонился ближе к ключице Даби, ткнув указательным пальцем ему в проколотый нос. Второй лишь закатил глаза, но не отстранился. — Как вы вообще познакомились? — оперев локти о стойку, Изуку сцепил руки в замок и положил на него подбородок. Его голова наклонялась то вниз, то вверх, едва способная оставаться на костяшках. — Это не очень интересно, — ответил Даби, отводя взгляд. Are you living the feeling Ты живёшь чувствами? The highs are they worth seeking Состояние кайфа — стоит ли к нему стремиться? Nothing's like believing Ничто не сравнится с верой. Are your drugs healing Твои наркотики исцеляют? — Правда? А я бы послушал, — с хитрой улыбкой вставил Курогири, поставив возле Изуку готовый напиток. Изуку сердечно отблагодарил его, на что получил доброе подмигивание бармена. Кажется, Курогири тоже был заинтересован в личной жизни Даби, так как у того никогда не было ничего больше партнёра на одну ночь, половина из которых сами же убегали на утро. — Давайте я расскажу, что с вас взять то, — вмешался Кейго, складывая руки на столешнице. — Одним вечером я оказался в клубе, где обычно выпивал с друзьями. Это достаточно приватное местечко, так что я часто встречал там медийных личностей. — А как ты сам оказался там? — Знаете группу Mad Bunny? — Изуку восхищённо разинул рот, тут же вспоминая о том, как именно их плакат случайно помог ему узнать больше об ориентации Каччана. Фи, опять всё о нём. Убедившись в положительной реакции, Кейго продолжил. — Мируко — солистка оттуда — моя лучшая подруга. — Это так круто! Познакомишь нас? — Не уверен, что она хорошо относится к Лиге, — усмехаясь самому себе, сказал Кейго. — Всё таки, ваше творчество её отталкивает, особенно Шигараки, — объяснил он, обращаясь к уже не особо заинтересованному в диалоге Даби, который наверняка знал всю предысторию. — А что насчёт Плюс Ультра? — двигая бровями, настаивал Изуку дальше. — Вот займёте первое место, тогда и посмотрим, — мило улыбаясь, ответил Таками. Изуку выпятил губу, заныв вслух. — Так вот, о чем это я… Сижу я значит, скучаю у бара… Как вдруг совершенно случайно ко мне подсаживается один темноволосый мужчина. Весь такой из себя статный, крутой, в татуировках, с пирсингом! A million pieces broken Миллион разбитых кусочков A million secrets unspoken Миллион нерассказанных секретов… «Совершенно случайно» — Я не подсел к тебе, Птенчик, а сел на свободное место рядом. Это ты уже потом подвинулся на своей табуретке ближе, ещё и выпил мой шот. — Знаешь ли, тогда в моей голове была лишь одна мысль, — прикрыв глаза, Кейго обаятельно приложил ладонь к груди Даби. — «Это мой шанс». «Это мой шанс» Кейго никогда не принимал гиацинт. По его словам — он в завязке уже целых шесть месяцев. «Активно собирает компромат на каждого» А Птенчик то действительно на самом деле был Ястребом? Внезапно все складывается в один уродливый пазл. Возможно в симуляции Изуку находился еще задолго до того, как все пошло по пизде. Возможно он спит, возможно ему просто нужно открыть глаза и он проснется маленьким Изуку, который играет с Каччаном во дворе его старого дома. Secrets everywhere Но вместо этого перед его глазами всплывает образ Таками Кейго, который нежно прикасается к чужой груди старшего Тодороки с набитыми заплатками, зарывается ногтями под его кожу, проникает сквозь ребра и достает оттуда чужое сердце, пока на фоне горят сине-красные огни. Его добрая ухмылка трансформируется в пугающее безраличие, когда ему больше не нужно играть никакую роль. Желтые глаза загораются, крича, «Вы проиграли». Dirty games Nahnahnahnah —…Тодороки, когда они послали агента? — Предположительно где-то после второго концерта. Твою мать.