Karma Is A B*tch!

— Кто самый чудесный ребенок, м-м? — улыбается, улыбается мама, вытаскивая из кармана карамельную конфету в яркой желтой обертке, — Ты был хорошим мальчиком сегодня, а? — Да! Заливистый смех другой женщины расходится свежим летним ветерком на закате дня. Она легонько проводит по пшеничным волосам Кацуки рукой. Раз, два, три. — А ты знаешь, что хорошие мальчики получают награду за хорошее поведение? Ну конечно знаешь, чего это я спрашиваю! — и конфета, яркая и наверняка такая вкусная-вкусная, оказывается в маленькой детской ручке. Чужая ладонь скатывается с затылка, безвольно повиснув вдоль тела. Сверху слышится звук искреннего умиления, пока мама тянет мальчишку за щеку, причитая не есть слишком много сладкого. — А я? — выкрикивает Кацуки, делая неуверенный шаг вперед. — У-у, ну кто такой мила-ашка, м? Изуку? — мама тюкает веснушчатый нос, и все трое смеются в унисон, когда Изуку тихонечко чихает. — А что это такое? Инко, он что, заболел? Такая обеспокоенная. Сверху слышится отрицательное бормотание и что-то еще. Такая отстраненная. Он отступил назад, словно сливаясь с тенью, что отбрасывает чей-то узорчатый домик. Губы превратились в тонкую линию, и Кацуки… — Вот, Кацуки, бери пример! — голос мамы больше не ласковый, не милый, не наполненный любовью. — Инко, что ты сделала со своим сыном, что он растет у тебя таким послушным? Этот сегодня подрался в саду, игрушку не поделили! Не ребенок, а бес какой-то! …Кацуки впервые подумал о том, какой Изуку всё-таки дурак.

***

Звук разбитого стекла — первое, что он слышит, когда просыпается. — Я, блять, впахиваю тут, как гребанная лошадь, а ты сидишь и газеты свои сраные читаешь? — тонкие стены дома — плохая звукоизоляция. — Сволочь! Нахрена я вообще замуж выходила за тебя, а? — Да успокойся! Достала! Ни стены, ни этажи, ни вечер, опустившийся на землю — ничего не заглушает очередную ругань. — Успокоиться? О, нет, что ты: я очень даже спокойна! — её надрывный голос, кажется, вполне может заставить дом дрожать. — Два мужика в семье, а помощи никакой! Заебало! Меня заебало это всё, Масару! — Заткнись! Мне, думаешь, нравится это?! Да ни в жиз… — Нет, нет, это ты заткнись! Заткнись и убери здесь всё, пока я не проломила осколком твою блядскую голову! Входная дверь громыхает так, словно мама захлопнула её ногой. Кацуки потирает глаза, чуть поблестевшие от непробитых слез. Его большая кровать, с которой он с горем пополам сползает, не издает ни звука. Дом погружается во всепоглощающую тишину. Когда мамы нет, ни одна лишняя нота не отражается от бетонных стен. Телевизор не вещает какой-то скучный канал, шипящее масло на сковороде не провоцирует синестезию, заставляя слюну скапливаться во рту. Ничего не происходит. Кацуки быстро спускается по ступенькам вниз, туда, где папа со скучающим видом собирает осколки разбитой тарелки. — Пап… — он присаживается на корточки рядом, — это… моя? Сейчас радостный взгляд рыжего льва выглядит таким грустным в совке для мусора. Это был выигрыш за лучшее чтение стиха в детском саду. Это было первое первое место Кацуки Бакуго. — Дай мне, я помогу, — он глотает обиду, как подгоревший сырник, и отбирает у отца совок с веником. Тот слегка кивает, даже не смотря на него. Кацуки уверен, что это только пока. Сейчас он уберет это, и мама с папой непременно будут им гордиться. Может быть, даже вознаградят его конфетой.

***

Что ж… — Нахрена, скажи мне, нахрена?! Лучше бы делом занялся, как нормальные дети! Почитал бы что-нибудь, поучился! Нет, ему надо мусор всякий собирать! — Мам… — Не мамкай! Сейчас же всё собрал и убрался здесь, ты понял меня? — Мам, я хотел как лучш… — Ты меня понял или нет, сын? Ему ничего не остается, кроме как кивнуть. На столе почти склеенный вновь лев. Он такой цветной и яркий, но почему-то всё такой же несчастный. В конце концов, это просто мусор, не так ли? Что ему, это стих? Вот было бы это, например, за поделку — это уже другой разговор! Толку нет от вещей, получаемых за недостаточное усердие. …Его забинтованный палец, — порезался осколком, — неприятно жжется, когда он случайно задевает им дверной косяк. Но это ничего! Кацуки уже сам может оказать себе первую помощь! А главное, что мама говорит «молодец», когда тарелка оказывается в мусорке под раковиной.

***

На самом деле мама была хорошей. Кацуки любил ее, очень любил, но иногда мамы было недостаточно. Она красила ногти на ногах, когда они с папой зашли в зал. — Привет, — поздоровалась она, однако так и не оторвалась от своего дела. По телевизору шла какая-то программа для худеющих женщин, и Кацуки совсем было не понятно, зачем мама смотрит это. — Мама, — он взобрался за зеленый диван, удобненько устроился, так, чтобы не мешать, и достал из-за спины листочек, — мы сегодня делали поделки на День матери! Красный лак мазнул по коже. Мама промахнулась, — понял Кацуки. — Я занята, Кацуки, давай попозже. — Ну посмотри! — не унимался тот. — Я старался! Он потряс листочком, на котором дергался объемный цветок из цветной бумаги. Сначала перед собой, а позже, не увидев на лице мамы ни грамма заинтересованности, перед её носом. — Кацуки, я же попросила не мешать! Что тебе опять не ясно в моих словах?! — наконец, она посмотрела на него, и Кацуки широко убынулся. — Это тебе! Люблю тебя, ма! — он подтянулся и поцеловал её в щеку, бросив на колени поделку. Он правда, правда старался. А папа сказал, что мама обязательно будет рада. Ненадолго мама замолчала, после чего выдохнула: — Иди попроси папу наложить тебе поесть, — было совсем не ясно, что отражали сейчас её эмоции: она не кричала, но отчего-то, кажется, не была особо счастлива получить подарок. Или просто не показывала это? Так или иначе, она легонько чмокнула его в макушку, едва прикоснувшись. Этого было мало, но Кацуки не привык сдаваться — он сделает всё, чтобы мама гордилась им.

***

Ну, иногда случались и дни, когда Кацуки было не до мамы. Между прочим, тут действительно вопрос жизни и смерти! — Если мы зальем сюда воду, наша крепость рухнет! — кричал какой-то мальчик на всю детскую площадку, привлекая внимание девчонок у карусели. — А если нет, то в нее будут заходит все, кому не попадя! Нет! Я говорю — делаем! — Бакуго, это тупо! — Сам ты тупой! — Кто обзывается, тот сам так называется! — Давайте устроим голосование? — Вот именно, ребят, не ссорьтесь! — Нет! Я не буду учавствовать в вашем тупом голосовании! — Ну и уходи тогда, мы и без тебя крутую крепость построим! Вот так Кацуки и оказался здесь, на другом конце песочницы, с полным набором чемпиона, — лопаткой и ведерком, — и песком в зубах. Ох, как он злился, как злился! Это же глупо — делать крепость, которая должна служить защитой, без оврага с водой вокруг! Они что, книжки не читали, мультики не смотрели? Глупые.! Тупые.! Он так просто это не оставит. Кацуки знает, что он может сделать лучше, что он способный и амбициозный, и ничего ему не помешает, ясно?! Поэтому он лепил, старательно выводя кирпичики на песке, из глины выделывая двери и прочее. Его крепость действительно выглядела такой крепкой! Может, она была и не для принцесс, зато рыцари обязательно бы с удовольствием поселились в ней! — Ого, Каччан! — вывел его из транса писклявый голос дурачка Изуку. — Так круто! А почему ты отдельно от ребят делаешь? — Отстань! — огрызнулся Кацуки в ответ. — Потому что захотел! Не твое дело! — Ну Каччан! — не унимался тот. — Давай я помогу, а? Что мне сделать? Изуку присел рядышком, упираясь голыми коленками в песок. Его довольная улыбка озаряла лицо, и Кацуки бесился еще сильнее: нет, он что, специально, что ли, явился, чтобы его провоцировать?! Он занят! За-нят! Один справится, без сопливых! — Вау, овраг! А давай воды туда нальем? Ха, ну конечно, оригинальный нашелся! Всюду-то он молодец: и паинька, и любят его все-все-все, и умный не по годам! А теперь еще и идею его крадет! Дурак! Пусть к тем сасистам, — или как их там в фильме называли, — идет! Дурак! — Ну. э-хех… — неловко помялся он в моменте (видимо, Кацуки слишком долго злобно на него пялился), — я пойду… за водичкой… сбегаю… И удрал. С его ведром! Дурак!

***

Пока дурак Изуку бегал за водой, Кацуки думал. И придумал он вот что: раз Изуку так желает ему помочь, то Кацуки позволит этому случиться. В смысле, не помочь, а услужить! Да, именно так! Великому строителю Великих крепостей Кацуки Бакуго никакие помощники не нужны! Поэтому, когда мальчик вернулся обратно с ведром воды, и они залили лишь небольшую часть оврага, Кацуки по-царски отправил его обратно. Бегал Изуку долго. И вот, через некоторое время, когда овраг был залит водой полностью, Кацуки мог спокойно выдохнуть. Он постарался на славу, даже дурака Изуку заставил подчиниться ему! Сейчас он утрет нос каждому, кто посмел усомниться в нем! И тогда он обернулся… — Каччан, мы были такой крутой командой, скажи! …а площадка, оказывается, совсем опустела: ни одной живой души не было в округе, и только одинокий замок его бывших друзей величественно возвышался над песочницей. Как это так, думал Бакуго, они же соревновались! Они что, испугались, что проиграют, и сбежали?! Жалкие! Жалкие слабаки и трусы! — Каччан..? — снова позвал его Изуку, и Кацуки не выдержал: каждая клеточка его тела словно воспламенилась, кровь кипела, лицо покраснела, а кулачки сжались для удара. — Отстань, отвали от меня! Заткнись! Сволочь! — закричал он, кидаясь с кулаками на друга. Ноги Изуку подкосились, и оба они оказались на песке. Тут же Кацуки понял: крепость не выдержала. — Никакая мы не команда! Это всё ты! Ты виноват, жалкий слабак! Если бы ты быстрее носил воду, всё было бы иначе! — Каччан, Каччан, не надо! Что ты делаешь, зачем?! — плакал тот, отбиваясь, пинаясь и пытаясь выкрутиться. Действительно слабак, ни на что не способный! Способный, разве что, только мешаться под ногами! Если бы Кацуки был один, то сделал бы всё в разы быстрее! В конце концов, Кацуки ничего не оставалось, кроме как отпустить извивающееся тело. Изуку, всхлипывая и утирая грязными руками щеки, резво отполз от него, встрепенулся и, поднявшись на ноги, как маленький кролик, выкрикнул: — Что я тебе сделал, Каччан?! Я хотел как лучше, а ты всё испортил! Я не буду больше играть с тобой никогда, даже не проси, ясно?! И убежал, растирая сопли по испачканному лицу. И только тогда, только тогда Кацуки позволил себе заплакать. Навзрыд, роняя слезы над своей сломанной крепостью, которую никто, кроме этого… этого сволочи Изуку… никто не увидел! А он так старался, так старался, и всё коту под хвост! Из-за него! Никто не приходил за ним, не искал его. Кацуки знал, что еще какое-то время сможет гулять, и никто не позовет его домой. Поэтому он встал, утер нос, обещая себе не плакать больше никогда, и, хорошенько разбежавшись, прыгнул ногами прямо в чужой замок. Песок летел во все стороны, а Кацуки ломал, уничтожал до последний песчинки всё, что могло бы остаться от чужой постройки. После этого, вдоволь набесившись, он набрал в ведро воды и вылил на то место, где когда-то было творение бывших друзей. И даже знание, что дома его накажут за грязную одежду и песок в волосах, не могло испортить то чувство удовлетворения и душевного равновесия, которое он ощутил в тот день. В конце концов, он осознал: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам.

***

Так, в общем-то, и жили. Тогда, в день, когда Кацуки сделал это, он был уверен, что дурак Изуку нажалуется мамочке, как чертов соплежуй, и он получит вдвойне. Однако этого так и не случилось. Прошел день, за ним другой, за тем — третий. Стабильная тишь окружила Кацуки ураганом беспокойства и двояких эмоций. Его поругали за испорченные вещи, однако не настолько сильно, насколько он готовился, а драка, спрятанная под куполом сумерек, так и осталась там, словно в саркофаге далеко-далеко под землей. Что-то было не так. Он знал Изуку. Или думал, что знал. В конце концов, этот хлюпик всё время был тюфяком, размазней и плаксой, а Кацуки не боялся никого: ни тетушку Инко, ни маму с папой, ни Бога, который, — как ему рассказывали, — обязательно накажет его, если он будет вести себя плохо. Вот и теперь, после той ситуации, Кацуки не чувствовал ни вины, не раскаяния — лишь всепоглощающую тревожность, — будто бы ему есть, за что её испытывать! — и готовность к бою. Выходя на улицу из дома, возвращаясь домой или откликаясь на зов, — всегда Кацуки был готов защищаться. А потом он понял: Изуку ничего не рассказал. И еще кое-что: Изуку, вероятно, собирался взять реванш или что-то типа того. И, главное, ссытся теперь, мелкий гаденыш! Естественно, естественно Кацуки пришел к нему первым. Лучшая защита — это нападение, и он знал это лучше, чем кто-либо другой. — Каччан… ты не прав, — тихо прошептал мальчик, удручающе склонив голову, — давай не будем драться, пожалуйста? В следующий раз я не буду медлить, клянусь! Его глаза сияли искренностью, когда он резко поднял голову, то ли победно, то ли умоляюще согнув кулачки у груди. Что ж. Кацуки было сложно. Он разрывался между желанием оттолкнуть и чем-то еще, что не позволяло сделать ему это прямо сейчас. — М-м, — задумчиво протянул он, размышляя над предложением… друга. В общем-то, это было действительно удобно: Кацуки знает, что делает, а дурак Изуку это исполняет. Не помощник, не советник… ну, что-то вроде садовника, да? Это было бы нормально, — ладно, — пробубнил он в нос, протягивая ладошку для рукопожатия, — позволю тебе быть моим верным подданным… — Класс! — подпрыгнул тот, тут же пожав Кацуки руку. — Значит, мы снова друзья?! Кацуки, отвернувшись в сторону, неловко облизал губы: — Ага… И это было хорошо: обернуть ссору вспять. Они тусовались вместе на площадке, строили замки, играли в мяч и прятки. Изуку отчего-то стал действительно другом, и Каччану внезапно захотелось рассказать ему всё. Так Изуку узнал, что мальчик по соседству дарит цветы девочке, что приходит на их площадку с мамой. А еще, что эта девочка воротит от того нос. В общем, дружба была крепкой, прямо-таки стальной, и Кацуки ею очень гордился. Вместе они наконец-то пошли в школу, а тогда… Тогда Кацуки уже знал, какая дорожка ему уготована судьбой.

***

— Нет. — Кацуки, не выводи мать, я тебя умоляю, — закатила мама глаза, — встань и убери это. — Не хочу. Это была тяжелая неделя для Кацуки: мама игнорировала его почти целыми днями. «Она работает, занята» «Устала, видимо» «Она что, меня не замечает?» «Конечно, был бы ты достаточно хорош, всё было бы иначе» — сделал он вывод. Только вот, как это — быть достаточно хорошим? Когда его хвалили воспитательницы, мама лишь кивала, но всё равно находила, к чему придраться. И ведь не поспоришь: он действительно мог постараться сделать лучше, проявить большее усердие. Кацуки это знал всегда. «Ты ведь умный мальчик, Кацуки, почему клей торчит? А тут срезано криво, видишь? Ну и воспитатели… не научили вас, что ли, правильно ножницы держать…? Но для первого раза, в целом, неплохо, так и быть. Старайся» Кацуки было недостаточно. И вот он, словно тонущий на дне океана груз, словно бельмо на глазу и вселенский позор собственных родителей, нашел для себя выход. Музыка. Ежу не страшна лисица тогда, когда он показывает иголки. Голос. Быть тусклым, едва горящим огоньком в бесконечной тьме, — это то, что ведет только в одну сторону. В небытие. — Какого черта, скажи мне, а? — Потому что я занят. И хоть маленький Кацуки дать название этому не мог, он точно понимал: это то, что происходит с ним прямо сейчас. Огонек гас в нем с каждым днем, а дни же, хоть и летели быстрыми переменами, казалось, только застаивались на месте. Нет, мама с папой определенно точно не были к этому причастны, однако что-то… что-то поселилось в нем с тех пор. В конце концов, раз одобрение он не получит никогда, он может забрать хотя бы внимание. Возможно, этого будет достаточно. — Книжку лучше бы почитал! Нет, Масару, ты посмотри на него: занят, говорит! Бесстыжий! Заляпаешь мне всё здесь, кто отмывать будет?! — Я не буду ничего убирать! Я делаю логотип для своей группы! Он резко ткнул кистью с оранжевой краской в листок бумаги, и на той образовалось некое пятно. Пятно — взрыв. Вот, что ему было нужно. — Писать научись сначала, логотип он делает! Что за дитя бестолковое, я не пойму… А Кацуки вдруг понял: плевать ему. Не здесь, не в этом дом, не с мамой, которую он по-прежнему любит, а там, где будут толпы, где будет бас и ор — там он найдет всё то, в чем так отчаянно нуждается. И крики, и ругань, и чужая злющая физиономия — ничего ему было не важно уже. Зато на листке появилась вторая клякса поменьше — зеленая.

***

На своем пути Кацуки наделал много дел, совершил кучу ошибок, водился не с теми, с кем положено. Например, с Деку. Черт возьми, да всё вышеперечисленное — всё оно про Деку! Кацуки тогда плакал второй раз в своей жизни. Тогда, когда Деку, этот идиот, предал его. Предал его мечту, растоптал его честь и достоинство — и плюнул к ряду с высокой колокольни! Это была его песня. Его. Не Деку. Не этой плаксы и тюфяка, который терся вокруг него, как бесячая муха, и забирал всё, что Кацуки когда-либо имел. Сначала это было одобрение. «У-у, ну кто такой мила-ашка, м? Изуку?» Потом — идеи. «Вау, овраг! А давай воды туда нальем?» И теперь — мечта. Мечта! Самое дорогое, единственное, что Кацуки так трепетно хранил, что лелеял, что любил больше, чем собственную мать! Он забрал это! Он забирал у него всё! Всегда! Всю эту гребанную жизнь! А ведь так не должно было быть никогда. Кацуки был лучшим: он усердно учился, старался, всегда ко всему готовился и был готов, мать вашу! Деку, этот придурок, всегда должен был плестись сзади, быть подстраховкой, быть… быть просто Изуку. А он возомнил себя Богом. Он! Да если бы ни Кацуки, тот был бы никем! Ни-кем! Потому что Кацуки контролировал это. Кацуки знал, как держаться на расстоянии, Кацуки знал, как быть первым, Кацуки знал, что Деку — это безопасный островок, Деку — не объект соперничества, потому что соперничать с ним — себя не уважать. А теперь оказалось, что Кацуки водили за нос, как жалкого щенка. Ну, это был момент, когда Кацуки впервые подумал, что просто ненавидит Деку.

***

Из них двоих больше Кацуки всё же ненавидел себя. Когда смотрел на него, пока никто не видел, и чувствовал её, эту бесконечную силу и стойкость, что Деку нес на своих плечах. Когда понимал, что избить Деку за углом — недостаточно, но отчего-то не мог сделать больше ничего. Не мог сделать больнее. На самом деле, вероятно, дело было в том, что Деку был таким же. Таким же отстраненным, таким же непредсказуемым. И ему не хотелось угождать, — ему хотелось досаждать. Чтобы он, блять, наконец-то посмотрел на него не этим стеклянным взглядом, а нормально, как тогда! Как раньше! В конце концов, подростком Кацуки понял одну простую истину — никто никогда не смотрел на него так, как Изуку. И стараться, видимо, было не за чем, раз единственным возможным для себя выходом Кацуки избрал проебать всё до последней капли. Но то тянулось уже давно. Из года в год. Теперь же, очевидно, всё стало сложнее: Кацуки внезапно открыл для себя новую ачивку — дрочка. Дрочка на, блять, Мидорию Изуку! Сука! Парадоксально было всё: ненависть, всепоглощающая ненависть к бывшему другу, которой в Кацуки было полно, и неосознанная нужда в нем же. Сексуальная, физическая, психологическая, в рот её ебать, нужда. Снова и снова Кацуки, словно дивный лотос, восставал из грязи после того, как хорошенько кончить себе в руку, вспоминая несчастное лицо Изуку, прижимающегося к холодной бетонной стене сегодня вечером. Свежее воспоминание провоцировало такой бурный оргазм, что это было почти зависимостью. И, ох, как же было мерзко ему первое время. А потом. Потом Кацуки начал взрослеть, хорошеть, и, о Боги, принимать эту свою сторону. «Часть процесса» — думал он. «Это физиология» — оправдывался. «Это… черт» — и сказать больше ничего не мог. Ведь Деку, тот хлюпик с площадки, всё краше, всё статнее и сильнее с каждым годом. А на носу уже выпускной, о котором, — он еще не знает, — он обязательно пожалеет.

***

— Итак, дамы, господа и небинарные персоны! Третий этап фестиваля открывают наши проблемные любимцы, которые не теряют планку, а только наоборот поднимаются всё выше и выше, медленно захватывая наш город! — Мик нервно смеётся, резким движением вскинув рукой в сторону первых выступающих, что уже выходят на сцену. — Встречайте, League Of Villains! This Hurts — Mindless Self Indulgence Будучи в средних классах, каждый раз, когда Кацуки смотрел на Мидорию Изуку, внутри него всегда вспыхивало что-то отнюдь не похожее на страх или зависть. Это был гнев, раздражение и навязчивое желание знать, как часто Деку плачет, как часто он прикусывает губу от стыда и разочарования, как часто он думает о самом Кацуки и в каком именно ключе. Он желал видеть это и чувствовать себя победившим. Видеть это и чувствовать власть над ним. Видеть это в своих влажных снах, как он запихивает ему в глотку свой член, заставляя веснушчатого отброса задыхаться в слезах. Когда это произошло в первый раз, Кацуки решил, что он заболел. Когда это произошло во второй раз, правда уже не во сне, а в его вполне реальной фантазии во время мастурбации, Кацуки решил, что заболел он действительно, и заболел страшно. Поэтому, также он решил — мысли об этом будут появляться только в этот момент и оставаться там и только там. Словно если он сделает вид, что это просто необходимо, если это просто часть процесса — дрочить на Мидорию Изуку, то всё нормально. Controlling you makes me better. Правда, Бакуго не думал, что это будет продолжаться вплоть до его двадцатилетия, и не собиралось заканчиваться. В каком-то смысле, возможно именно поэтому его плотские желания так резво вырвались наружу во время выпускного, когда гиацинт впервые расстёкся по его телу. Тогда он, словно зверь в гоне, увидевший свою добычу, был готов трахнуть этого зелёного зайца прямо в одной из кабинок туалета, даже если бы ему пришлось слушать ор Серо по другую сторону. Правда, во всей этой истории Кацуки ни разу не думал о самом Деку, который на поцелуй ответил ударом и криками, а после оставил Кацуки одного, никчёмного и жалкого. Конечно, будь он в здравом уме, он бы и прикоснуться к нему не посмел в тот вечер. Можно сказать, что как только Кацуки начали преследовать сексуальные фантазии с Деку, он стал к нему ещё более холоден и недоступен. Потасовки, которые случались в ходе их споров, всегда заканчивались тем, что блондину приходилось как можно быстрее идти домой, чтобы подрочить на свежие воспоминания. Но эта история начала свой рассказ с середины. Дело в том, что Кацуки всегда привлекал внимание родителей только тогда, когда выражал своё недовольство: капризничал, кричал, психовал. Эта модель мышления закрепилась и за пределами дома, потому что он чувствовал власть и контроль лишь благодаря тому, что он громкий и злой — а значит опасный и влиятельный. Он не умел и не понимал, как можно добиваться этого по другому. Поэтому его детский мозг считал, что быть как Деку — значит быть слабым. Быть добрым — значит иметь то, чего нет у Кацуки. Добиваться чего-то без гнева и напряжения — это подло. Поэтому Изуку — угроза. Он не верил в его искренность, он считал, что Изуку недостоин того, что имеет из-за того, как доступно он это получал — без стресса и контроля. Поэтому он посчитал, что Изуку отобрал его мечту. Потому что Кацуки считал, что он больше страдал, что он кричал громче, что он бился за неё, а Изуку — нет. Поэтому изначально у Изуку Мидории действительно не было нужды контроля. А у Кацуки она была всегда. И тогда Кацуки привил эту манию контроля и ему тоже. Это случилось не сразу. Это был постепенно введённый внутривенно паттерн, о котором они оба подозревали лишь где-то на дне своего подсознания. Но Кацуки действительно его запугал. Самая страшная и самая желанная вещь для Кацуки — потеря контроля. Этим же стал жить и Изуку. Правда контроль не бывает одинаковым. Как и понятие его потери. Но именно поэтому в конце концов Изуку его вновь потерял, только уже более больным и ёбнутым способом. Поэтому Изуку упал, а Кацуки нет. Потому что Кацуки суждено всю жизнь жить с натянутой лезкой, а Изуку — с порванной Но что тяжелее морально? Когда ты всегда живёшь на грани или когда ты уже там, внизу? Изуку делал меньше в глазах Кацуки. И та ситуация в музыкальной школе, где Изуку вышел петь ЕГО любимую песню и получил за это похвалу и огромное количество внимания — стал последней каплей, чтобы Кацуки его окончательно возненавидел. Но если говорить проще… Кацуки просто видит в Деку то, что сам в себе подавляет. И именно поэтому Кацуки хочет уничтожить его также сильно, как и хочет, чтобы Изуку уничтожил его.

***

Уже третий концерт подряд Шинсо ошивается везде, кроме самого бэкстейджа. И если в первые два раза он не хотел попадаться на глаза Чисаки из Семи Заветов, то теперь его потенциальной опасностью было практически всё вокруг. С самого утра он не может посмотреть в глаза своему долбанному парню, зная, что сейчас даже от него он не сможет скрыть ту паранойю, которую сейчас испытывает. Ужасно ноющее страшное чувство, словно он совершил тяжёлое преступление и ему срочно нужно спрятать труп. А всё из-за сообщений, которые отправил ему Изуку. Черноглазка: 3:22 — Это пиздп 3:22 — Хитоши 3:22 — Пизда 3:22 — Лиге пизда 3:23 — Всем пиздрп 3:23 — Нам всем пизда Это было первое, что Шинсо увидел в строке уведомлений, когда только разлепил глаза после липкого тяжёлого сна. Какая пизда?.. Что за пизда?.. Как Изуку и пизда вообще могут быть связаны между собой? — подумал он тогда в сонном бреду. Вы: 13:47 — О чём ты 13:49 — Что случилось? 14:10 — Изуку 16:03 — Изуку? 16:21 — Бля Перечитав эти сообщения в четвёртый раз и снова не обнаружив там великого скрытого смысла, Шинсо тяжело вздыхает. Он убирает телефон в задний карман штанов и возвращает взгляд обратно к сцене. В толпе зрителей он нашёл лучшее место для пряток от Божественных Лоз. Люди вокруг кричат, как поехавшие, апплодируя Лиге, которая уже уходит со сцены. Уже вечереет, намёки на закат только лишь появляются на желтеющем небе. Наверняка эти упыри были счастливы открывать концерт первыми. Но их радость не может быть слишком долгой, учитывая то, насколько сильно разнятся овации, когда сразу же после них Сущий Мик вновь выходит на сцену и оглашает: — Ну что же, следующими на сцену прибудут парни, которые всего за пару месяцев успели развести вокруг себя такой ажиотаж, что мама не горюй! Что же происходит у этих оборванцев на самом деле? Может быть, ответы придут к нам сегодня? Встречайте, группа Плюс Ультра! Шинсо кажется, что он вот вот оглохнет. Вся толпа бурно встречает своих очевидных любимцев. Девушка возле него почти бьётся в конвульсиях. Возможно, она просто под гиацинтом. Правда, Хитоши волнует не это. Его волнует тот факт, что на сцену выходит весь состав, кроме Изуку. Он подозревал, что это случится, так как он не мог найти его с самого начала фестиваля. Желудок вязко падает вниз, будучи и без того больным и пустующим уже несколько дней. Рука дёргается, потянувшись к заднему карману, автоматически ища успокоение в сигарете. Точнее, не в самой сигарете, а в монотонных движениях во время курения, которые обычно заземляют его в особенно трудные времена. Тем не менее, рука замирает, когда он вспоминает, что у сцены нельзя курить. Чёрт. Шинсо просто в смятении смотрит на то, как Кацуки Бакуго с нечитаемым выражением лица подходит к микрофонной стойке, а остальные участники встают у своих инструментов. На этот раз они все выглядят куда наряднее, начиная с Тодороки в очередных странных очках, с зализанными назад волосами и пончо цветов ароэйс флага, заканчивая Киришимой с Денки, один из которых выглядит как бдсмщик, а второй как говнарь, которым он и является. Бакуго в черном боди с оранжевыми линиями крест на крест и странным капюшоном, напоминающим взрывные углы. На его бедрах низко сидят шаровары, в которые он, по всей видимости, насрал из-за того, что Изуку здесь нет. Похоже, они все накрашены, но не как в прошлые разы, а намного ярче. На бледных скулах блестит хайлайтер, а вокруг глаз чёрные разводы, которые создают эффект слёз. В целом, Бакуго выглядит как жалкий гомик, которым он и является. Шинсо не будет удивлён, если Изуку здесь нет именно из-за этого ублюдка. До того, как он сблизился с Изуку, Шинсо уже недолюбливал этого человека, но он понятия не имел, насколько сильно он возненавидит его после всего, что он слышал от Изуку. Хоть Мидория старался как можно меньше говорить о нём, иногда это происходило само по себе, как например, на рейве, когда… «Каччан меня больше не любит». Н-да, Шинсо даже не знает, рад ли он был услышать это, глядя в эти заплаканные абсолютно нетрезвые глаза. Впрочем, всё это сейчас абсолютно неважно, ведь шоу начинается. И начинается оно без Изуку. Кацуки раздувает ноздри, словно пытаясь успокоиться перед началом катастрофы. Тем не менее в его взгляде есть что-то такое, чего Шинсо раньше не видел. Relaxulate — Error37 Быстрый темп раздаётся из синтезатора, с ходу задавая активный темп песни. Кацуки топает ногой в такт, постукивая по стойке микрофона чёрными ногтями, пока аранжировка всё набирает обороты. Каждый из Плюс Ультра сосредоточен на своих партиях, но при этом отчётливо ясно то, насколько они все чувствуют друг друга. Шинсо вздрагивает, когда в игру идеально чётко вступают барабаны Киришимы и гитара Денки, и все участники словно вспыхивают ярким пламенем драйва. Кацуки выхватывает микрофон из-за стойки и начинает яростно скримить, выставив ногу вперёд и наклонившись над зрителями так, словно ему есть до них дело. Looks like we're at it again Похоже, мы снова за старое Let's not pretend that we're friends Давай не будем притворяться друзьями Keep coming back for one reason alone Возвращаемся лишь по одной причине Кацуки разворачивается и уходит к середине сцены, продолжая кричать так, словно его связки вот вот разорвутся. The truth is it hurts deep inside Правда в том, что внутри глубоко болит So baby try not to hide Так что, детка, попробуй не скрывать The fact you're never going home Того факта, что ты никогда не уйдешь домой И тут, словно по волшебству, из-за бэкстейджа выбегает он. Толпа взрывается. Шинсо задерживает дыхание. I guess I wanted to dance Кажется, я хотел танцевать Чёртов Изуку Мидория, выбегает на сцену, пропевая свои строчки так, словно получает от этого намного больше удовольствия, чем должен. Шинсо не может игнорировать облегчение, что настигает его в тот же момент, как он видит эту зелёную шевелюру. I lost my clothes in the street Я потерял одежду на улице Своей блядской походочкой он проходит прямо к Кацуки, который, кажется, стоит в полном ступоре при виде него. As he fell to his knees Когда он упал на колени I lost my faith Я потерял веру Даже отсюда видно, как расширены глаза Кацуки, когда Изуку проводит рукой по его груди, разглядывая его в ответ. Что ж, Черноглазка… Выглядит просто потрясающе. В этои костюме с зайчьими ушами на капюшоне и широких шортах на низкой посадке, с маниакальной улыбкой на лице и… Стеклянными глазами, которые сразу дают понять Хитоши что к чему. Наверное именно поэтому этот придурок не отвечал на его сообщения. Он просто предпочёл забыться. Oh how I'd pray that you'd go away О, как я молился, чтобы ты ушёл Изуку изящно наклоняет голову набок. But he Но он Кацуки присоединяется к следующей строчке, с горящей злостью и чем-то грустным в глазах. Кажется, он тоже всё понял. Fell in love with me Влюбился в меня Изуку отстраняется, счастливо закатывая глаза, и идёт в другой конец сцены, радовать своей нетрезвом персоной фанатов. Кацуки продолжает свою партию, уходя в противоположную сторону. Но даже так, они постоянно оборачиваются друг к другу, словно не могут насмотреться. Гадость. Шинсо нервно оглядывается по сторонам, потому что не знает, хочет ли он замечать то, что видит в этих взглядах. А затем — проигрыш под яростные крики Бакуго, который трясёт своей шипастой головой в разные стороны. Капюшон мгновенно слетает назад. Got me thinking I might Заставила меня подумать, что я мог бы Изуку вступает на припеве, возвращаясь к центру сцены. Кацуки складывает руки на груди, смотря ему в спину. As well go and take the risk Также пойти и рискнуть Их выступление не похоже на битву за внимание фанатов. After taking your time Потратив твое время Их выступление похоже на битву за внимание друг друга. You know that I'm only taking the piss Ты знаешь, что я просто издеваюсь Веснушчатый вокалист ухмыляется, оборачиваясь назад к Бакуго. Шинсо знает, что Изуку не просто издевается. Он бросает ему вызов. А Кацуки мнётся, словно до сих пор не знает, что делать с этим новым Деку, который так не похож на того, кем он мог управлять раньше. Что если теперь Изуку управлял им? Шинсо как никто другой знает, что Черноглазка на самом деле тот ещё манипулятор. Проверено на собственном, блять, опыте. Маленькая зелёная катастрофа с кроличьими ушами. Когда Кацуки начинает низко гроулить, Изуку делает вид, что испугался и подпрыгивает на месте, начиная от него убегать. Шинсо испускает ленивый смешок, пока топла громко смеётся с представления. На этот раз даже Кацуки не стоит в ступоре, а вроде даже пытается взять себя в руки. Наблюдать за его борьбой увлекательно. Его походка становится увереннее, взгляд острее. Бакуго берет микрофон обеими руками и прислоняет его как можно ближе к губам. Изуку пробегает мимо Каминари с гитарой, который громко смеётся, наблюдая за ним. Кацуки ускоряется и идёт туда же. Follow you outside into the shadows Следую за тобой наружу, в тени Изуку оборачивается назад, всё ещё убегая. Он обходит барабаны, Киришима за ними лыбиться и качает головой. Затем он едва не врезается в синтезатор Тодороки, но быстро останавливается на пятках и активной жестикуляцией извиняется перед ним. Now witness the creature you've unleashed Теперь наблюдай за существом, которого ты выпустила на волю Убегая обратно к центру сцены, Кацуки наконец настигает его. Feed! Корми! Отвратительный визг разносится по всему чертовому парку, лишая слуха половину зрителей навсегда. Больше всего не повезло Изуку, которому Бакуго проорал это прямо в лицо. Правда, на его лице нет ни капли страха, лишь неподдельное ужасное восхищение. Которое внезапно сменяется громким и не особо убедительным плачем прямо в микрофон. Изуку кладёт голову Кацуки на плечо, делая страдальческое лицо. Стоять в таком положении долго им не удаётся, так как Кацуки отталкивает его, продолжая скримить. Out that door За той дверью На веснушчатом лице мелькает улыбка, когда он выставляет руки в знак поражения и делает медленные шаги назад, пока второй наступает, а лучше сказать… There's nothing stopping me anymore Меня больше ничто не остановит Нападает. Encore! Encore! На бис! На бис! Он горбится, как дикий зверь выставляет одну руку в сторону, словно готовый вот вот выпустить когти. But better than before Но лучше, чем раньше Изуку смотрит на него без капли страха, но всё равно отходит назад, сохраняя дистанцию. I wanna see the shine in your eyes Я хочу видеть блеск в твоих глазах И в какой-то момент просто падает на пол. While you seek and I hide Пока ты ищешь, а я прячусь А Кацуки не теряется. Он встаёт над ним, расставив ноги между чужих бёдер, продолжая орать на него диким расщиплением. Бакуго наклоняется, хватаясь за веревки от капюшона Изуку, пока второй, лёжа на полу, смотрит на него с широко раскрытыми глазами. Encore! Encore! На бис! На бис! Шинсо уже не понимает, что является постановкой, а что импровизацией. Да и знать не особо хочется. Он просто смотрит на то, как эти несносные нелепые фрики завладевают сердцами всех зрителей окончательно. Захватывая город своим больным обаянием. Последний припев Изуку начинает петь, всё ещё лёжа. Он протягивает руку Кацуки, чтобы тот помог ему встать. Кацуки смотрит на неё пару секунд, прежде чем всё-таки взять её и резко поднять вокалиста с места. Когда песня заканчивается, все участники замирают, переводя дыхание. Шинсо не успевает закрыть уши, прежде чем «зал» взрывается ядерными криками и хлопками.

***

— Я тебя защищу, — серьёзный высокий голос, крепкая хватка на плечах, и бесконечно глубокий взгляд безумца напротив. Так странно. Как давно образ Изуку начал ассоциироваться у Шинсо с чем-то на самом деле безопасным? Герой, что на самом деле губит себя и отправляет за собой в могилу всех, кого зацепит за крючок. Шинсо клюнул, не моргнув и глазом. А если честнее — в глубине души даже ждал, когда кто-то поступит с ним так, как поступил в итоге Изуку. Не сказать, что спас, но… Подарил тот островок свободы, в котором они оба выживали с большим удовольствием. Жаль, что сегодня он трезв. Жаль, что отхода. Жаль, что немного хочется вскрыться. Или хотя бы ото всех скрыться. Но вместо всего, пока Мик объявляет следующую группу, на которую ему насрать, Шинсо, взяв себя в руки, отправляется прямиком к бекстейджу, намереваясь наконец-то узнать, что, чёрт возьми, происходит. Обходя сцену, его взгляд вновь задерживается на ларьках с боковой стороны. С каждым концертом у Семи Заветов выстраивается всё больше и больше народу. Правда, на этот раз он не видит у кассы Чисаки. Вместо него продаёт какой-то его помощник. Шинсо отводит взгляд, поворачивая в сторону лестницы, ведущей на заднюю сторону сцены. Всё ещё хочется покурить, но это подождёт. Видимо, как и бекстейдж, потому что чья-то рука ложится на его плечо. Шинсо не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. — Шинсо Хитоши, — холодный, даже ледяной, как сталь, голос, заставляет коротко вздрогнуть. Ему не нужно, чтобы кто-то из его знакомых увидел, как с ним болтает его бывший работодатель. И всё же, то ли страх, то ли интерес заставляет его остановиться на месте и обернуться назад. — Как поживаешь? — жёлтые нечитаемые глаза — единственное, что не скрыто жёлто-розовой маской. Этот человек в аляпистой форме кондитера выглядит более угрожающе, чем любой сотрудник ФБР. — Чисаки, — равнодушно отвечает Хитоши. — Не жалуюсь. Что тебе нужно? — Да вот… Интересно было на днях узнать, что ты в последнее время частенько заглядываешь в логово Лиги. Я могу расценивать это как предательство? Или… Ложь? — Я там не в качестве закладчика или потребителя, — выплёвывает он в ответ, чувствуя, что вынужден защищаться под толстой кожурой, как какой-то ёбаный броненосец. Ну почему он постоянно должен оправдываться? — Ну что ты, конечно… Ты ведь завязал с этим, — Чисаки с «пониманием» наклоняет голову. Его глаза — истинный облик равнодушия. — Это ведь ты слёзно умолял меня простить тебе все долги и отпустить тебя. И как тебе новая жизнь? Я смотрю, совсем скоро будешь также стоять на коленях и перед Шигараки? Шинсо не хочет ему отвечать. Он просто знает, что если откроет свой рот прямо сейчас, случится что-то страшное. Он не умеет правильно подбирать слова, особенно когда зол. Не ясно на кого больше: На Чисаки или на себя самого. Поняв, что ответа не последует, Чисаки вздыхает и делает шаг в сторону. На последок, он оставляет последние слова витать в воздухе, как удушающий токсичный газ. — Я знаю, что ты снова торчишь, щенок. А я говорил, что чудес не бывает. Шинсо разворачивается, игнорируя растущую дрожь по всему телу. От чего конкретно не ясно. Самоощущения отключились ещё в тот момент, когда Чисаки открыл свой рот. Он уходит быстрым шагом, чуть ли не убегая оттуда. Сердце колотится быстро, вся грудная клетка ощущается тяжёлым свинцом. Под рёбрами что-то чешется. Он открывает дверь на бекстейдж. Ему нужно найти Изуку. Безопасность. Изуку. — Хитоши! — Нейто кричит, вскакивая с бинбега. Хитоши подавляет в себе растущее огорчение. Его заметило уже двое, от кого он скрывался в самый, блять, неподходящий момент. Приняв поражение, Шинсо подходит к Божественным Лозам, краем глаза пытаясь найти в закулисье Плюс Ультра. Внезапно он слышит чьё-то мяуканье, которое подозрительно кажется ему знакомым. Он поворачивает голову и видит Изуку, который какого-то черта то мяукает Тодороки, то шипит на Бакуго. Господи, за что ему всё это? Он со всех сил старается не думать о том, как ему в затылок смотрит половина состава Лиги Злодеев, иначе он окончательно потеряет рассудок. — Дорогой, где ты был? — выгнув светлую бровь, спрашивает Нейто, когда Шинсо подходит к «своей» компании. — Бегал. — Странно, но футболка сухая и совсем не пахнет, — Шинсо ничего не отвечает, хотя про себя благодарен за то, что Нейто элегантно свёл допрос в старую шутку. — А если серьёзно, то что не так? — оу, или нет. — Всё в порядке? Светлые небесно-голубые глаза отражают скорее не беспокойство, а напряжение. Хитоши вынужден защищаться. В последнее время он всегда защищается. Это утомительно. Но таков его выбор. — Всё нормально, не переживай. Я просто быстро устаю здесь. Столько людей и шума, ну ты сам знаешь, — от части это не было ложью. Шинсо в любом случае трудно находится в таких оживлённых местах долго. Он подходит к Мономе ближе, аккуратно прижимает его за плечо к себе и глухо целует в висок. Нейто берет его за запястье. Нежное лицо искажается в зловещую гримасу. — Скоро наш выход. Мы уничтожим всех нашим выступлением. — Даже не сомневаюсь. — Ещё бы ты сомневался.

***

Как настоящий грин флаг, Шинсо не уходит обратно к сцене, чтобы посмотреть на выступление Нейто и остальных. Ведь, возможно, сейчас на кону стоит что-то более весомое, более значимое. Впрочем, Шинсо старается не думать о том, что в последнее время он всё чаще предпочитает компании Нейто и его группы, компанию одного веснушчатого уёбка. Найти группу Плюс Ультра оказалось сложнее, чем в первый раз. А всё из-за того, что они стоят в самом дальнем углу бэкстейджа, загнанные туда собственным продюсером. Изуку рассказывал, что они не доверяют ему, но Шинсо считает, что им в любом случае невероятно повезло оказаться в лейбле, о котором знает практически каждый. Что бы за этим ни стояло. Находит он их благодаря громкому возмущённому голосу Изуку, которого остальные пытаются заставить не орать так громко. — Эй, но всё ведь нормально! Это никак не мешает нашей работе, выступлениям, качеству песен. Вы не имеете права ебать мне мозги после того, как вся толпа кричала и хлопала нам, как резанная! — Ты не только упоролся, но и опаздал, Деку! — к крикам подключается и Бакуго. — Соберитесь, — Шинсо смотрит в спину Айзавы, кажется его звали именно так, который звучит безумно устало и апатично. Хитоши его понимает так, как никто другой. — И проследите за тем, чтобы он не натворил ничего, за что потом придётся платить. Он разворачивается как раз в тот момент, когда Шинсо оказывается возле компании. Их взгляды ненадолго встречаются, прежде чем Айзава уходит в сторону выхода. — Всё будет в порядке! — кричит ему в след Киришима, выглядя не очень убедительно. — Надеюсь он больше не вернётся, потому что он начинает раздражать меня больше, чем сам Мидория, — говорит Тодороки. Шинсо тактично материализуется в кругу компании. — Что происходит? — спокойно спрашивает он, засунув руки в карманы. Все глаза устремляются прямо в него. — Хитоши! — Изуку, не теряя ни секунды, улыбается во все зубы и подбегает к нему. Хитоши старается подавить внутри предательское тёплое чувство, растекающееся где-то в районе груди. — Нам нужно отойти, — немного тише отвечает он, настойчиво заглядывая в нетрезвые глаза. — Прямо сейчас. Изуку, похоже, абсолютно не понимает, почему им нужно уходить, но быстро кивает, делая шаг в сторону. Шинсо приобнимает его за плечо, чтобы уйти оттуда как можно быстрее, пока… — Ои, куда это вы? — пока Кацуки не открыл свой рот… Шинсо оборачивается, бросая в него самый безразличный взгляд, на который способен. — Тебя это не касается. Он старается запомнить эту вытянувшуюся рожу навсегда. — Я скоро буду! — Изуку машет им рукой, прежде чем они наконец исчезают на улице.

***

— Итак. Что, блять, случилось? Ты до усрачки меня напугал, Изуку. Они встают возле мусорки, там же, где Шинсо встретил Чисаки. Здесь безумно громко, а асфальт под ногами вибрирует от оперного метала, который прямо сейчас исполняют Лозы. Приходится кричать, чтобы им было слышно друг друга. — А? О чём ты говоришь? — О твоих сообщениях, — наклоняясь, чтобы его было слышно, отвечает Шинсо, начиная раздражаться. — Каких сообщениях? — Ты что, изде… — он обрывается себя на полуслове, делая глубокий вдох. Тебя просто ломает. Он просто под кайфом. Успокойся. — Сейчас, — он нервными движениями достаёт из заднего кармана телефон, а заодно и пачку сигарет. Он открывает их чат, показывая экран Мидории. — Вот. Ничего не вспоминаешь? Изуку нетрезвыми глазами разглядывает буквы в мессенджере. Вблизи Шинсо замечает блёстки на его подкрашенных тенями веках. — Ой, — Изуку отрывается от экрана и растерянно смотрит на Шинсо. —…Ой? — медленно повторяет Хитоши. — Я забыл об этом. Как хорошо жилось минуту назад… Вот блин… Это насколько сильно он должен был упороться? Он это специально? Шинсо понимает, что ему нечего сказать. Он лишь достаёт две сигареты и протягивает одну Изуку. Когда они оба закуривают, Хитоши замечает, как Мидория начинает дрожать ещё сильнее. Его взгляд становится паранойидальным, испуганным, словно животного, загнанного в клетку. — Не хочешь ничего объяснить? — наконец спрашивает Шинсо. И тогда трясти начинает и его тоже.

***

Уже спустя десять минут они оба сидят на бардюре, обхватив колени руками. И молчат. Сказать больше нечего. Шинсо услышал всё, что должен был. Походу, им действительно пизда. — …У тебя ещё остался цинт? — не выдержав, спрашивает Хитоши. Чужие чёрные глаза тут же загораются.

***

Кацуки изо всех сил старается не сорваться. Он не должен так напрягаться из-за этого. Но его плечи подрагивают, а губы дрожат от раздражения. Чья то рука опускается на его плечо. — Бакуго… — Отвали, Половинчатый. — Нет, посмотри направо. Кацуки поворачивает голову в сторону толпы участников на бэкстейдже и среди них замечает светловолосого парня, который подходил под описание Шото. Кейго Таками, тот самый двойной агент, мать его. — Блять, это он, да? Нельзя подпускать к нему Деку. — Где он вообще? — вмешивается Джиро. И тут у входа появляется зелёная макушка, которая приближается к ним. Чёртов Деку. Киришима с Каминари тактично встают позади них, чтобы прикрыть его от Лиги и Ястреба. Деку подходит уже без Фиолетового — и на том, сука, спасибо — и улыбается ещё шире, чем до этого. — Какого чёрта ты творишь? Сначала как всегда опаздываешь, так ещё и обьёбанный, а теперь пропадаешь хрен пойми где, пока за нами… Кацуки не успевает договорить свою злобную тираду часто моргающему Деку, так как их прерывает чей-то знакомый голос. — И снова здраствуйте! — вся группа поворачивает головы в сторону и встречаются глазами с Роди Соулом, тем самым уёбком, который брал у них интервью. И с которым был Деку в тот день. Ярость вновь закипает с новой силой. Он уже готов набить ему ебальник. Всем ебальники набить! Контролируй себя. — Роди! — Деку радостно привествует его, размахивая руками. Остальные сдержанно улыбаются. Ещё этого им не хватало. Лишнее внимание за кулисами им ни к чему. — Мы бы хотели задать вам пару вопросов перед тем, как вы снова выйдете на сцену, — говорит журналюга, пока рядом с ними не появляется тот пузатый камерамэн с кепкой, уже начиная их снимать. — Да, конечно, почему нет? — уверенно отвечает Кьёка, перехватывая инициативу на себя. — Отлично, тогда начнём же! — Роди поправляет свой цветной галстук и встаёт лицом к камере. — Итак, меня зовут Роди Соул, за камерой мой ассистент Пимо, и сейчас мы поговорим с участниками группы Плюс Ультра! — он поворачивается к Кьёке, что вышла вперёд. — Начнём с вас, Джиро. Кем вы приходитесь в этом составе? — До заключения контракта с лейблом, я была практически их менеджером, — с неприкрытой гордостью в голосе говорит она, и на мгновенье Кацуки чувствует странное тепло. — Сейчас я просто их главный помощник, правая рука. — Это правда! — выкрикивает Денки сзади. Джиро смеётся вместе с Роди, а затем второй переключается на следующих участников. На этот раз всё проходит более менеее прилично. Дерьмоволосый и Безмозговый отвечают с энтузиазмом и огнём в глазах, Половинчатый смог быть не таким кринжовым, как обычно. Но когда очередь доходит до Деку, всё меняется в другую сторону. Роди с самого начала поглядывал на него со стороны, а теперь с тёплой улыбкой на лице наконец может к нему обратиться. — Мидория Изуку, рад видеть тебя снова. — Привет, взаимно! — Расскажи, откуда ты взял столько экспрессии на сегодняшнем выступлении? Что это за перевоплощение эмо в бунтаря? Кацуки усмехается, Деку бросает на него недовольный взгляд. — Наверное я просто изменился. Что-то меня изменило. Может быть сначала это всё действительно было не моей мечтой, а мечтой Каччана, но сейчас… Сейчас я понимаю, — нет — чувствую, что делаю это не для него. Я делаю это для себя. Хотя мне льстит его внимание, возможно я схожу с ума только ради этого! — Это… Интересно. Хорошо, спасибо тебе за такой информативный ответ. Что ж, Кацуки Бакуго? — Ага, валяй, — он фыркает, глядя на него снизу вверх — этот ублюдок немного выше. — Расскажи, каковы твои отношения со вторым вокалистом группы — Мидорией Изуку. Сейчас это главная итнрига фанатов, которые ломают голову в твиттере. — Пффф, серьёзно? — Изуку издаёт истеричный смешок. — Это не ваше дело, ясно? — вспыхивает Кацуки. — Думайте что хотите, так будет лучше. — Каччан так хорошо увернулся от ответа… — Не надумывай себе, Деку. Посмотри на себя, ты выглядишь как кусок дерьма, — самая тупая ложь, которую он когда либо говорил. Изуку в этом костюме выглядит… хорошо? — Это ты сделал меня таким, Каччан, — он хлопает его по плечу и подмигивает в камеру, как последняя сука. И в чём он, блять, не прав?

***

Когда они выходят на сцену вновь, Кацуки кажется, что всё вокруг нереально. Сон, или что-то вроде этого. Так странно смотреть на поникшие лица собственной группы. Но ещё хуже глядеть на радостную морду веснушчатого ублюдка, который скачет к центру сцены так, словно ждал этого всю свою жизнь. Кацуки недовольно скалится. Словно в тумане, их группу представляют залу вновь. Кацуки прищуривается, стараясь вернуться в реальность. Всё, на чём он держится прямо сейчас — это злость. Кацуки поднимает руку, в знак начала. И тогда они окончательно взрываются. Don't You Just Hate Knowing This Song's About You — Error37 Изуку берет микрофон на проводе, о котором он умолял все последние репетиции. Кацуки был не особо приветлив к такой аппаратуре, ведь беспроводные микрофоны — это тема. Но чёртов Деку оказался куда упорнее, чем Кацуки хотел думать. Under a sky that once was blue Под небом, что когда-то было голубым Свободная рука Изуку тянется вперёд, пока он поёт, глядя куда-то в небо. I stop to slowly think of you Я останавливаюсь, чтобы медленно думать о тебе I know my dreams won′t come true Я знаю, что моим мечтам не суждено сбыться, So what else can I do Так что же еще я могу сделать Начинается вступительный проигрыш перед куплетом. Киришима с Денки организованно сливаются в такт под синтезатор Шото. Кацуки тяжело вдыхает через нос, прежде чем начать… Oh What a wonderful mess we have! Какой прекрасный беспорядок мы устроили! ...Ходить по всей сцене, выкрикивая строчки расфокусированным взглядом. Made From the hate and the lust you've Из ненависти и похоти, которые ты Кацуки резко разворачивается, встречаясь с чёрными глазами. Changed Изменила The way То, как Он тычет указательным пальцем в его сторону, совершенно не скрывая того, что каждое слово адресовано Мидории Изуку. Ни перед зрителями, ни перед собой, ни перед самим Деку. Адресовано всё при всё этому уебану, которого он никогда уже не сможет забыть. I think and breathe now, I think and breathe Я думаю и дышу теперь, я думаю и дышу В ответ Изуку широко улыбается, словно ждал этого момента, как жалкий щенок. Но его взгляд быстро становится игривым тогда, когда он снова начинает петь. They say karma is a bitch Говорят, карма — сука Он выходит навстречу к Кацуки. But you haven't met her yet Но ты с ней еще не встречалась Наклоняет голову так, чтобы волосы прикрыли глаза, оставляя лишь хитрую ухмылку. And I know I shouldn′t be saying this И я знаю, что мне не следует этого говорить А затем вскидывает голову, и, блять, подмигивает. But you′d look so beautiful dead Но ты бы выглядела так красиво мертвой Когда начинается музыкальный дроп, веснушчатый уносится в пляс, как и остальные музыканты, что затсрясли головами в такт синтезатору. Один Кацуки, как актёр без сценария, которого выпихнули на сцену, пытается выглядеть также грозно, как обычно. Watch me! Смотри на меня! Но… Hurt me! Делай мне больно! Получается плохо. Очень. Плохо. Кацуки смотрит на то, как Изуку хихикает, неотрывно глядя на скрим-вокалиста даже во время танца. Он даже сейчас смотрит на него свысока? Нет… Нет, всё не так. Давно не так. И вообще никогда не было. Слишком много Изуку и слишком мало одновременно. И, сука, как же на самом деле они оба проебались. Особенно ты, — истошно орёт внутренний голос. Кацуки вскрикивает, скорчившись в себя. I want to hear you say: Я хочу услышать, как ты скажешь: Oh no! О нет! I'm so sorry! Мне так жаль! I never meant to break your heart! Я никогда не хотела разбить твоё сердце! Он поднимает голову, чтобы посмотреть на Изуку. Только на Изуку. Oh no! О нет! С безумием в глазах. С ненавистью. I′m so sorry! Мне так жаль! I never meant to tear you apart Я никогда не хотел разорвать тебя на части! Они снова подходят ближе друг к другу. Всё ближе и ближе. Ближе и ближе. Сцена, зрители, камеры, люди — всё теряется, когда им завладевает только он. Изуку. Изуку. Блять. Начинается припев. Изуку, хлопая ресницами, не отрывает острого взгляда от Кацуки. I know It's selfish of me Я знаю, это эгоистично с моей стороны I hope I′ve fucked with your head Надеюсь, я запудрил тебе мозги Кацуки хмурится. Этого не было в тексте. Он смотрит на Изуку, который, безумно довольный собой, пропевает. And I know I shouldn′t say this but И я знаю, что мне не следует этого говорить, но You were incredible in bed Ты была невероятна в постели Пауза, перед проигрышем. В этот момент время для Кацуки останавливается вместе с музыкой. Он чувствует, как предательски горит его лицо, как он теряет дар речи, как немеют его пальцы, едва не роняя микрофон. Watch me! Смотри на меня! Уже далеко не так уверенно, кричит он, потому что на самом деле уже сомневается, хочет ли он, чтобы эти пронзительные хитрые глаза пилили его и дальше. Hurt me! Делай мне больно! И тогда начинается тяжелый проигрыш гитарных рифов от Денки. Подключаются и барабаны. Затем и синтезатор. Кацуки начинает кричать. Громко. Отчаянно. Проживая каждое слово. They say karma is a bitch! Говорят, карма — сука! But you haven't met her yet! Но ты с ней еще не встречался! Конечно же, встречался. Уже встречался. They say karma is a bitch! Говорят, карма — сука! But you haven't met her yet! Но ты с ней еще не встречался! Он истошно кричит. Так, словно пытается выгнать всю боль и тоску своего бытия. Есть только эта сцена. Пульсация в висках. И эта громкая. Громкая музыка. They say karma is a bitch! Говорят, карма — сука! На этот раз вместе с Кацуки кричат все. Изуку, Эйджиро, Денки, Шото. И даже зрители. But you haven't met her yet! Но ты с ней еще не встречался! В этот момент Кацуки впервые ухмыляется. С гордостью и чувством чего-то, чего ему давно не хватало. Они трясут головами под бит. Сцена дрожит, дрожит и земля танцпола. Это красиво. Это эффектно. Так, как они и мечтали. В этом всём Кацуки промаргивает то, как близко к нему оказался Деку. А когда видит его — становится уже поздно. I hope the thought of me Надеюсь, от мысли обо мне Изуку начинает кружить вокруг Кацуки, запутывая их обоих в проводе микрофона. Really sickens you Тебя действительно тошнит Кацуки что-то кричит ему в ответ. Матерится. Громко, но не в микрофон, чувствуя себя в ловушке. What can I do Что я могу сделать, To impress you Чтобы впечатлить тебя? А чёртов Деку всё кружится и кружится вокруг него, запутывая ещё больше. Становясь ещё ближе. Ненавижу. Ненавижу! Кого зачем и за что Кацуки не знает. Музыка останавливается, но адреналин обещает бурлить в теле ещё добрые полчаса. В ушах закладывает от громкости аплодисментов. В них прилетает чей-то бюстгальтер. А затем Изуку хватает его за руку и прямо так, связанного проводом, тащит за сцену. Как жалко. Как... Хорошо.

***

— Чёрт возьми, Де-Изуку, куда мы, блять, идём? — пытаясь выпутаться из микрофона, хрипит Кацуки, всё ещё пытаясь прийти в себя после выступления. Худшего и лучшего в его жизни. — Быстрее, пока песня не началась! — Деку нервно помогает ему распутаться, после чего бросает микрофон куда-то к колонкам, едва не попадая в чью-то голову. — ...Чего, ты, блять, от меня хочешь? — Кацуки сводит брови, но гадать уже поздно — Изуку затаскивает его в туалет. — Вашему вниманию, на сцене вновь Злодейская Лига! — даже отсюда слышно оглашение Сущего Мика. Seven Minutes In Heaven — Mindless Self Indulgence Дверь уборной с хлопком закрывается, заглушая начавшуюся песню, но не настолько, чтобы не услышать пронзительный голос Шигараки. Изуку берет его за руку, их потные ладони соприкасаются, и Кацуки внезапно чувствует себя абсолютно расстерянным. Изуку ведёт его в одну из кабинок туалета, пока он просто позволяет этому происходить. Он понимает, к чему всё идёт. Он понимает, зачем это всё происходит. Но… Почему? Почему Изуку так нуждается в нём до сих пор? Изуку встаёт на носочки и прижимает его к грязной стене, прислонившись всем телом к Кацуки. Его тяжёлое дыхание согревает шею, прежде чем чёрные нетрезвые глаза поднимаются выше и смотрят ему прямо в душу. — Каччан… Пожалуйста… Ты ведь тоже это чувствуешь, да? Сердце колотится, как сумасшедшее. Словно Кацуки тоже под чем-то. Поверить трудно в то, как сильно это нелепое создание влияет на него. — Я не знаю… Блять… Не спрашивай меня о таких вещах, Деку. Не здесь. Не сей– Он не успевает договорить. Сухие потрескавшиеся губы прислоняются к его губам. Fucking with me now! Трахаешься со мной, сейчас! Изуку прижимается к нему ближе, отчаянно пытаясь захватить собой всё пространство Кацуки. Одним лишь яростным поцелуем крича: «Посмотри на меня, Каччан. Смотри на меня. Посмотри!» And it's all that I have, and you're all that I want! И это все что у меня есть, и ты это все, что я хочу! Кацуки едва в состоянии отстраниться от этого до боли пьянящего искушения. — ...Ты что делаешь? — тихо спрашивает он, но Изуку всё слышит. And if you know that I want it now И если ты знаешь что я хочу это сейчас Well, you can never give it up, and I'll never get enough Ну, ты никогда не сможешь отказаться, и я никогда не получу достаточно — Каччан... Я много думаю о тебе, — рванно дыша, он едва не плачет, пока тараторит всё это. Едва внятно, едва не забывая делать вдохи. — Пожалуйста, прости меня за всё. Я просто хочу быть рядом с тобой. И всё. Это из-за тебя. — Что ты... Что ты, блять, несёшь? — не унимается Кацуки. — Я хочу быть нужным тебе. Как раньше, понимаешь? Из-за тебя. — Ты мне никогда не был... Чёрт, пошёл ты, идиот. Oh, whoa I got a young naivety У меня юная наивность — Что я могу сделать для тебя? — Н-ничего! — А мне кажется могу... Oh, whoa And my lust is a tidal wave И моя похоть приливная волна! Изуку опускается на колени и раздвигает ноги так, чтобы оказаться прямо между ног Кацуки. Он с немного озверевшим взглядом смотрит снизу вверх. Это выражение заставляет Кацуки тихо зашипеть, словно всё вокруг какое-то бредовое и ненастоящее. Его глаза широко распахиваются, когда Изуку трётся щекой о его бедро. — ...Можно? Каччан, пожалуйста? — Блять, Изуку... Ты жалкий извращенец... — Кацуки не говорит ни да, ни нет. Потому что это тот выбор, который он не хочет совершать вновь. Потому что Кацуки больше не хочет пользоваться тем, кто и так уже сломан. Кто уничтожен самим Кацуки. Но Изуку как всегда на шаг впереди. Он сам растёгивает его джинсы, отодвигает боди, хоть и с трудом, из-за подтяжек. И медленно кладёт руку на его пах. У него всегда были задатки на некое поклонение телу Кацуки. То, как Изуку трогал его, когда они курили травку. Как лапал его в боулинге. Как сейчас гладит его, как будто Кацуки грёбаный сувенир на полке. Кацуки нравится это. Больше, чем он может себе признать. Because seven minutes in heaven Ведь Семь Минут на Небесах Is all that I need when I get with him Всё, что мне нужно, когда я рядом с ним И пока Кацуки просто шумно дышит через нос, Изуку припускает его боксеры из под которых выскальзывает полувставший член. Seven minutes in heaven Семь Минут на Небесах — Блять... Какого- А Деку теперь везде. Он берёт его в рот, жадно облизывая головку. Давится, потому что он неумелый еблан, но всё равно продолжает посасывать член Кацуки, не прекращая томно мычать. Кацуки закатывает глаза от удовольствия. Этого слишком много. Слишком много Изуку. Слишком много Деку. В ушах звенит, всё тело трясёт, во рту скапливается слюна, но внутри... Кое-что намного хуже. Опустошающее чувство вины. Которое после сеанса с Чизоме с каждым днём разрастается всё больше. Всё сильнее и сильнее, пытаясь раздавить Кацуки изнутри. Это всё из-за тебя, — вновь разносится голос в голове. И Кацуки потакает этому? Позволяет ему дальше опускаться всё ниже, своими же руками затягивая на нём петлю? Что вообще происходит? Изуку стонет, прикрыв один глаз, и наконец отстраняется, чтобы отдышаться. Его вид заставляет Кацуки вздрогнуть. Разводы туши вокруг глаз, сломленный вид, умоляющие глаза, слюна, стекающая вниз по подбородку. Что-то в его голове щёлкает. — Качча- Изуку не успевает договорить, так как Кацуки притягивает его за затылок, заставляя чужой рот насадиться на его ствол. Он тихо стонет, чувствуя, как теряет рассудок. Это твоя вина. Твоя вина. Твоя вина, что он теперь так сильно тебя хочет. Ты заставил его смотреть на себя. Ты сломал его. Ты жалок! Кацуки, ты урод! Кацуки в ужасе отстраняется, в один миг прекращая входить во влажный рот Изуку. Он вытаскивает член, тяжело дыша, чувствуя, что он едва стоит. И у него, и он сам. — Что ты... — расфокусированным взглядом, протягивает Изуку, словно у него отобрали нечто драгоценное. — Молчи. Вставай, — Кацуки помогает ничего не понимающему Деку встать на ноги. Он опирается спиной о стену, хмурясь. Изуку выпячивает губу, как капризный ребёнок. — Ага, вот так. Эй, посмотри на меня, — Кацуки раздражённо щёлкает пальцами перед его лицом. — Я не буду тобой пользоваться. Ты не в адеквате, мать твою! Изуку всё же переводит к нему взгляд. Уставший. Просящий. — Каччан... Пожалуйста... Кацуки тяжело вздыхает. Он поправляет зелёную чёлку, убирая одну прядь за ухо. Неряшливый, что пиздец. — Скоро объявят прошедших, нам нужно быть готовыми к выходу. Тогда в глазах Изуку не остаётся никакой просьбы. Он тут же становится холодным и отстранённым. — Как скажешь, — Деку отходит от стены, открывая дверь кабинки. — С каких пор ты стал таким скучным? И всё. Изуку выходит из кабинки первый, врезаясь в кого-то по пути. Он даже не извиняется и идёт дальше. Кацуки в ступоре смотрит на стену. Он не знает чего хочет больше: забыть о том, что сейчас произошло, или выжечь тот взгляд на сетчатке глаз. Он всё ещё пытается понять, что он чувствует. Где это «правильно», которое покажет и расскажет, как не совершать ошибок. Где эта чёртова инструкция? Кацуки найдёт своё «правильно», чтобы понять, как жить дальше. Но сейчас единственное «правильное» в его голове — это пойти за ним прямо сейчас и поговорить ещё раз. Но Изуку абсолютно не трезв. В этом нет никакого смысла. Он даже не может воспринять просьбы Изуку в серьёз. Как раньше? Вернуть? Кацуки вытирает лицо рукой, чувствуя, как размазывается его подводка. Какой же он всё таки идиот.