Луна для Золотого дракона (18+)

Чонхо повёл рукой по гибкой спине перед собой и с наслаждением погрузился в горячее мокрое нутро омеги. Как его зовут?.. Чонхо не помнил, да и неважно это было. Красивый, тонкий, лозинкой вился вокруг, ласкал умело и ничего не требовал взамен. Идеально. Надо будет подарить ему что-нибудь забавное. Жемчуг? Чонхо прикрыл глаза и стал ритмично и быстро вбиваться в тугое тело, крепко сжимая упругие бёдра омеги. Тот послушно подавался и стонал высоко и звонко. Чонхо блаженно ухмыльнулся и дёрнул омегу на себя, выпрямляя и прижимая спиной к своей груди. — Назови меня, сладкий, — прошептал он к горячее ухо. — Постони для меня громче. — О, да-а… господин… мо-о-ой! — покорно завздыхал омега. — О, госпо… дин… Чонхо рвано выдохнул и зло стиснул его в руках, начиная биться резче и грубее. — Назови нежнее, омега, — прошипел он. — Ну же! Кто я тебе?.. — О… О… Мой… импе… ра… тор… — заполошно залепетал омега, внезапно прогнулся в спине и, вскрикнув высоко и отчаянно, излился, затрепетав всем телом на члене Чонхо. А тот лишь обречённо зарычал и, повалив юного любовника на живот, грубо и жёстко стал долбить податливое тело, вжимая лицо юноши в простыни на огромном ложе. Но с какой-то злой обречённостью уже понимал, что опять не сможет полностью удовлетвориться. Они все были ему покорны, они хлопали своими большими выразительными глазами, говорили правильное «Да» своими пухлыми, податливыми губами, сосали отлично, подставлялись по щелчку его пальцев, готовы были на всё — и грубо, и нежно — облизывали его с ног до головы, но… Он и сам не мог понять, чего ждёт от них, когда, подходя к пику, требует стонать, называя его. «Господин… Император… Солнце Тая…» — как только они его не называли. И ведь все, все знали все его имена, кроме тайного, но натура — рабская, зависимая, покорная, омежья — не давала им сделать то, что, конечно, было запрещено: нельзя было произносить вслух имена Императора. Нельзя, но… Чонхо так хотелось снова испытать то, что было с ним лишь однажды. Тогда пленник-дикарь, которого он брал в походном шатре всю ночь, разгорячённый жаром битвы и последовавшим за нею пьяным празднованием полной победы, смирившись со своей судьбой, томно, низко, жарко стонал странное «Чаих-хо-о», которое было так похоже на его настоящее, тайное, предназначенное только для богов имя. Слыша эти стоны, Чонхо просто содрогался от наслаждения, всё тело было словно налито довольством, он драл омегу страстно, довёл несколько раз до конца и, посадив на узел, сам кончал бессчетное количество раз. Но, видимо, этого омеге было мало, потому что наутре этот дьявол попытался Чонхо убить, непонятно откуда стащив острый кривой кочевничий нож. Пришлось перерезать ему глотку, и это было безумно жаль, потому что больше такого наслаждения Чонхо не смог испытать ни разу… Истерзанный его неутомимой страстью омега тихо сопел, раскинувшись на алых простынях, а Чонхо стоял у окна и в задумчивости смотрел в него. Зима была на излёте, но снег ещё валил каждую ночь, заметая дороги-пути к Великому Таю и даря радость его Императору. Чонхо любил снег — чистый и ясный. Но при этом мог скрыть всё, что было неприятно глазу. Таял он — и исчезал, забирая с собой всё, что было и прошло. Это было потрясающе. Чонхо бы хотел, чтобы все неприятности могли стаивать с его души, как снег. Но — увы. Ему далеко было до снега. Он повернулся и пару мгновений с недоумением глядел на распростёртое на алых покрывалах тело. Ах да. Ммм… Жемчуг. Однозначно жемчуг. Подойдя и присев на край ложа, Чонхо задумчиво погладил зад омеги, румяный, смуглый, упругий. На мгновение было мелькнула мысль взять его прямо так, сонным — всё равно толку от его голоса никакого, но… Он вздохнул и пошёл в купальню. Скоро приедут высокие гости из Золотой Империи, сам Император Хонджун со своим братцем, омегой Есаном. Сговорённым женихом Чонхо. Судя по слухам, которые собрали разведчики, специально для этого посланные в Империю, Есан этот был красивым, несколько замкнутым, отлично владел этикетом и имел доброе сердце. На чём это было основано, Чонхо не сказали — просто такие слухи о нём шли. Интересовался Есан живописью и учился танцам и пению, как и все омеги при дворе императора Хонджуна. Кто-то говорил, что у него был чудный голос, кто-то — что он непревзойдённо играл на комунго. Но это и всё. Так мало, как о нём, ни о ком больше не говорили при том дворе. То ли Есан соблюдал невероятную осторожность и на самом деле ничем не проявлял себя, то ли всё, что он творил, слишком тщательно скрывали. Чонхо был склонен думать, что верно второе. Всё-таки омега императорских кровей, конечно, воспитывается в строгости, но ведь и возможностей имеет много. А тут… Странно. Загадочно, но и подозрительно. Интересно, невинен ли он? И как стонет под альфой? Чонхо ухмыльнулся и помотал головой, гоня откровенные мысли. Неважно. Главное, что после заключения этого брака Золотой дракон Тая наконец-то получит, кроме отличных преференций, наследника и относительный покой: советники и чиновники отстанут от него со своими навязчивыми советами по замужеству. Это главное. А омега… Если не глянется ему Есан, или наоборот, Чонхо чем-то не угодит супругу, так на то у него будет свой дворец, целый цветник придворных сплетников и наушников и сад с благородными цветами и деревьями. Ах, да. Говорили, что Есан — человек образованный, так что в его дворце уже строилась отдельная комната — библиотека, в которую Чонхо, скрепя сердце, лично отобрал с полок своих огромных шкафов пару сотен книг, которые были бы интересны и полезны омеге. Так что всё в порядке, авось распрекрасный супружник не стоскуется в одиночестве. Вот Чонхо-то точно одиноким быть не собирается. И даже на первую брачную ночь у него уже есть кое-кто на примете. Конечно, придётся сходить к новоприобретенному Первому Принцу, но там, скорее всего, будет скучно, так что он сделает, что должен, а остаток ночи проведёт в компании двух близняшек-омежек чудной красоты, которых бережёт и не трогает специально для этого дня. То есть ночи. Сладко улыбнувшись своим мыслям, Чонхо погрузился в горячую воду и прикрыл блаженно глаза. Хорошо… Так хорошо. И должно быть всё лучше и лучше, уж он-то об этом точно позаботится.

***

Император Хонджун оказался весьма деловым и умным человеком, сведущим в дипломатии, а также литературе, философии и музыке. Так как основные стадии заключения договора по династическому браку были уже пройдены, Чонхо и Хонджуну оставалось только подписать на торжественной церемонии бумаги, скрепить их большими восковыми печатями и запечатлеть на воске свои имена собственноручно, как и было положено. И только после этого, по договору и принятому в традициях Золотой Империи закону, Чонхо сможет увидеть своего сговорённого жениха. Пока же он довольствовался лишь видом закутанной в шёлковые покрывала фигуры — высокой и вроде как стройной. Вот и всё, что он знал о своём женихе Есане, когда заносил руку с красной своей печатью над свитком с договором и тонкой острой палочкой выводил иероглифы своего имени на ней. В голове же он держал то, что теперь сможет рассчитывать на армию Золотой Империи Хонджуна, если родственнички из семьи Унэ снова поднимут против него север. И то, что теперь торговать его купцы будут с провинциями Золотой Империи почти беспошлинно, а значит, и возмущения в торговой среде будет меньше. И то, что крестьян, которые по глупости, ослиному своему упрямству или недоразумению будут пересекать границы Коргёре — спорной с давних времён окраинной территории между Золотой Империей и Таем — чтобы увидеться со своими родственниками, не будут убиваться могучими пограничниками Хонджуна, а будут по договору обмениваться на таких же недалёких упрямцев со стороны Тая. В общем, тот договор, который они подписывали, был очень выгоден Таю и снимал хотя бы часть груза с плеч Чонхо, и без того отягощённых заботами об империи, с каждым годом прирастающей территорией. А если всё выгорит и такой же выгодный договор он сможет подписать и с Северным Аранаахом (самым беспокойным и жестоким соседом Тая), то вообще можно будет считать, что Император Учаенхо-Удэ — таковым было официальное имя Чонхо — со своей задачей по улучшению благосостояния страны и обретению вечной славы справился. И если для этого в гарем нужно будет взять кого-то из омег северян, что же: он сможет уговорить своего будущего мужа и на это. Он сможет воспитать в этом самом Есане, которого ему даже не показали перед подписанием договора, что интересы Тая для Чонхо — главное. Братьев-омег у него самого не было, до признанного и законного половозрелого сына-омеги тоже пока было далеко, так что придётся расплачиваться собой. Но пока об этом рано думать. Чонхо усмехнулся и подал тонкую палочку Хонджуну, чтобы тот поставил своё имя на печать. — Могу я теперь называть вас братом, император Учаенхо? — церемонно улыбнувшись, спросил тот, когда закончил выводить витиеватый узор. — С большим удовольствием приму от вас это имя, император Хонджун, — искренне улыбнулся в ответ Чонхо, — и надеюсь на ваше разрешение отвечать вам столь же прямо и честно. — Хонджун склонил коротко голову, соглашаясь, и Чонхо продолжил: — Тогда, брат мой, приглашаю вас и моего драгоценного будущего супруга сегодня на Первый Пир, большую церемонию приветствия будущего Первого Принца — Благоверного Супруга Императора. Хонджун чуть прищурился и спросил: — Нам ведь нужно что-то знать об этой церемонии? Мой брат был бы рад, если бы ему объяснили, что от него потребуется на этой церемонии. Чонхо заколебался. Ему в голову пришла дерзкая и очень соблазнительная мысль, и он, быстро её обдумав, решился: — Да, я… я буду счастлив рассказать вашему брату о церемонии. — Хонджун чуть нахмурился: его явно что-то обеспокоило, но Чонхо обезоруживающе, как он умел, улыбнулся и сказал: — Я отнесусь к нему со всем почтением, поверьте, брат мой. И если такова будет ваша воля, вы можете скрыть от меня лицо вашего брата до самой церемонии. — Н-нет, — колеблясь, ответил Хонджун. — Не думаю, что в этом есть надобность. Только прошу вас разговаривать с ним в присутствии его приближённого слуги. Как принц-омега Золотой Империи, он плохо знаком с манерами альф и… — Он снова поколебался. — И его может смутить ваш аромат. Чонхо внутренне усмехнулся, хотя внешне вежливое выражение на его лице ничуть не изменилось: о том, насколько трепетно относятся к телесным ароматам люди Империи, ему доносили. И насколько там скромны и целомудренны омеги — тоже. В Тае ценились невинность и скромность омеги, однако это не было самоцелью, и все омеги, выходя замуж, получали уроки того, как ублажать альфу на ложе и как умело играть своим ароматом, чтобы привлечь его. С Есаном же… Чонхо невольно вздохнул. С ним точно будет скучно. Однако Хонджун ещё не закончил речь и добавил негромко и с просительной интонацией: — И ещё прошу вас, брат мой, говорить с ним не в его покоях. Так ему будет спокойнее. Чонхо тут же с готовностью кивнул. — Конечно! — Он широко улыбнулся. — Я буду ждать его в Малом цветочном саду, под крышей Яшмового дворца, который очень скоро станет ему настоящим домом. Мои слуги сопроводят его туда и обещаю: я не напугаю и не заставлю смущаться своего драгоценного жениха, любезный мой брат. Он встретил пронзительный и чуть встревоженный взгляд Хонджуна и снова поразился тому, как беспокоится император за омегу, которого только что прилюдно обменял на мир и благополучие своего государства. Чонхо снова про себя усмехнулся и подумал: «А если бы и хотел смутить? Потребовал бы его себе, сказал бы, что таковы наши традиции? Попробовал бы взять его прямо сейчас и… Что бы ты делал, Ким Хонджун, император Золотой Империи? С твоими войнами с южными племенами, с твоими западными провинциями — что бы, отказал мне? Оскорблённый, оскорбил бы меня и уехал? Нет ведь, верно? К чему это лицемерие сейчас? Твой брат — всего лишь разменная монета в наших с тобой договорённостях, к чему лукавить?» Но говорить это вслух или показывать как-то иначе такое своё отношение он, конечно, не собирался: с этим новоявленным родственником он будет поддерживать выгодный ему и Таю мир и только мир.

***

Цветочный сад был гордостью Чонхо. Это было его личное увлечение, он приходил сюда нечасто, конечно, здесь и без него поддерживали идеальный прядок: растения в больших кадках и деревянных и керамических горшках были ухоженными, между ними всё было вымыто, и воздух был всегда свежим и влажным. Но Чонхо и сам, когда была возможность отвлечься от решения государственных дел и выполнения утомительных церемониальных обязанностей Императора великого государства, приходил сюда, чтобы вдохнуть аромат золотистого лотоса или чёрной орхидеи, а то и самому поучаствовать в высаживании в кадку из малого горшка подросших рододендронов. Чонхо пришёл в сад первым и поймал себя на мысли, что у него внутри всё подрагивает от острого любопытства. Сейчас сюда придёт омега, который будет занимать место рядом с ним на троне до конца его дней. Каким он будет? Поймёт ли сразу Чонхо, что они не подойдут друг другу, так как он совершенно такой же, как и все омеги его происхождения и воспитания, или, наоборот, он окажется милым, ласковым и скромным? Первое вероятнее всего, но если второе — это будет редкой и ценной удачей. На самом деле, это было не так важно. Судьба у него будет одна: Чонхо быстро приручит его, подарит ему в первую же ночь — а не получится, так в первую течку — наследника и больше не будет обращать на него особого внимания, развлекаясь с теми, кто будет интереснее. Так было всегда, и Чонхо не собирался менять этот порядок. И всё же Чонхо предпочёл бы второй вариант. Ему нравилось послушание и не нравилось тупое своенравие, свойственное некоторым омегам Тая, которые принадлежали высоким домам и привыкли ко всеобщему вниманию и обожанию. К сожалению, те, кто вот так надменно вёл себя, обычно были на самом деле очень красивы и притягательны, но не обладали ни умом, ни обаянием. Они пригодны были на роль одноразовых любовников, хотя на самом деле и любовники из них были так себе — неумелые и капризные. Единственное — Чонхо мог делать с ними, что хотел, так как папаши их твердили им с детства, что даже одноразовое внимание Императора — это величайшее счастье. Но Чонхо был равнодушен к ним и редко удовлетворялся, одаривая их столь желаемыми ими милостями. Гораздо больше заводила его агрессия, которая распаляла ему кровь, когда он трахал пленных омег из гордых восточных племён. Они были все красивы и злы, как дивы, и ему нравилось иногда, ради разнообразия, смирять их дикий нрав то своим ароматом, то страстью, а то и силой, ломая и овладевая сначала без их воли, чтобы видеть, как они, изнурённые его неуёмным желанием, плавятся под ним и после покорно встают перед ним на колени, открывают рот и подставляют задницы, чтобы принять его член. Или пальцы. Или всё, что он захочет им дать. Они все шипели и скалились, как дикие кошки, — и это было иногда даже будоражаще приятно. Иногда. Но чаще всё же он имел дело с восхищёнными его красотой, силой и властью омегами своего богатого гарема, куда с удовольствием отдавали вторых и третьих сыновей-омег его придворные, которых он за ласку и покорность одаривал богато, а наигравшись, отдавал своим военачальникам в первые любовники, а то и в мужья. После императора подобрать омегу было честью — так уж повелось. У него не было любимчиков там, он не видел смысла уделять кому-то из них больше времени. У него было слишком много дел, чтобы тратить его на них — капризных и ласковых, требовательно-томных и испуганно-нежных — тех, кто жил для него. И не имел права требовать чего-то взамен. Всё, что он давал им, всегда было только его решением. Но сейчас сюда, в этот сад, должен был прийти совсем другой омега — тот, к которому волей-неволей придётся хотя бы на первых порах, пока не понесёт, прислушиваться. Это было странно и чуть раздражало. Это было остро и терпко по ощущениям внутри, и скорее любопытно, чем приятно. Он стоял в задумчивости, захваченный этими своими мыслями, когда почувствовал, что больше в саду не один. И, заученно вежливо улыбнувшись, он повернулся.