Луна для Золотого дракона (18+)

Глаза… Огромные, тёмно-карие, глубокие… Глазищи — никак иначе. А под ними — чуть смугловатая, ровная кожа, покрытая мягким тревожным румянцем. И губы… Прикушенные белыми зубками, словно в нерешительности или даже — испуге? Не веря ещё себе, не понимая, что… кто перед ним, Чонхо с гулко и сладко забившимся сердцем смог оторвать взгляд от губ и снова нырнул во взгляд выразительных тревожных глаз. Он понимал, что уже слишком долго смотрит в них, но не мог оторваться, потому что они… не отпускали. Улыбка на его губах растаяла, они невольно приоткрылись, и дыхание в них замерло, словно не смея лететь в сторону этого… этого чуда. У него были странно светлые, словно выгоревшие волосы, слишком короткие и совсем не соответствовавшие моде Тая, да и вообще странные для омеги. И всё же… Чонхо вынужден был стиснуть пальцы в кулак, чтобы не поддаться глупому и совершенно недопустимому желанию — потрогать их, эти волосы. Они не были ни заколкой скреплены, ни сеткой покрыты — нет, просто — чуть шевелились от налетавшего из-за открытой двери сквозняка и переливались мягко под солнцем, заглядывавшим в окна сада. Лицо юноши было узким, черты его были скульптурно хороши — и странно, вообще-то Чонхо нравилась иная, более живая и весёлая красота, пышущая здоровьем, однако этот омега… Чонхо прикрыл глаза и втянул воздух. Странно… По саду продолжал разливаться богатый, насыщенный аромат цветов, в которых сильнее всего была слышна свежая нота недавно распустившихся медовых роз, но… ничего нового вроде как, что должен был принести с собой этот прекрасный юноша, Император не чуял. — Ой, — вдруг произнёс мягким, тёплым высоким голосом омега и склонился перед Чонхо в поклоне. — Простите… — Он выпрямился и снова склонился — ещё ниже. — Простите меня, Ваше Величество. Я немного растерялся, думал, что приду первым, а тут… — Вы ведь принц Есан? — перебил его хриплым отчего-то голосом Чонхо и шагнул на полшага ближе, снова втягивая воздух. Юноша заморгал и, отступив на шаг, кивнул. А потом снова склонился перед Чонхо в церемонном поклоне. У него были достаточно широкие плечи, но при этом весь он был изящен и гибок, как... как рысь, наверно. Одежда — пышная и длинная, принятая в Золотой Империи — струилась на нём волнами, и Чонхо неожиданно захотел, чтобы этот омега немедленно оказался у него в руках, чтобы можно было обхватить его — и попробовать… пощупать, каков он — под этой одеждой. Она не скрывала его длинную медовую шею и изящные кисти рук; его пальцы, что вцепились от волнения в широкий шёлковый пояс, были тонкими, но на вид сильными. Он весь был пленительно странным сочетанием силы и хрупкости, изящества и твёрдости. И даже поклоны его не были рабски приниженными, горделивая голова его опускалась так, что подбородок едва не касался его груди, но даже в этом было очарование: это была вежливость, не более. Прекрасная, полная самоуважения и понимания своего места в этой жизни вежливость. «Такое не воспитаешь, такому не научишь, — мелькнуло в голове у не смеющего отвести взгляда от прекрасного принца Чонхо, — такое — только дар небес. И как же хорош!.. Ах, как же… как же невероятно хорош!» — Прошу меня простить за опоздание, — снова заговорил Есан своим мелодичным голосом, полным мягкого раскаяния, — но я прибыл, как только мне сказали, что вы хотели бы преподать мне урок этикета. — Преподать урок? — прищуриваясь, повторил Чонхо. — Я почему-то уверен, что это вы, принц, можете преподать мне урок того, как себя вести и как держать себя с такой поистине императорской грацией и достоинством. Сказав это, Чонхо едва не зарычал от восторга: скулы юноши залились очаровательнейшим розовым румянцем, он быстро опустил свои оленьи глаза, и тень от его длинных изогнутых ресниц опустилась на них, укрывая его взгляд и давая возможность Императору снова начать дышать. Опять и опять он пытался найти в аромате сада новый, который принадлежит принцу, — и не находил его. — Я прошу прощения, Ваше Величество, — снова заговорил Принц (ах, да… он же не имел права говорить без разрешения… но как же было сейчас наплевать на это трепещущему от этого голоса и ловящему сладкие волны по всему телу Чонхо), — за то, что сейчас скажу, боюсь, что выйду за рамки приличий, но… — Он замялся и взгляд его стал виноватым. — Я вижу, что вы немного смущены: видимо, вы хотите понять мой аромат… Чонхо замер и с диким изумлением почувствовал, что… да, смущён! Ах, боги, да, да, это ведь было не так чтобы прилично — обнюхивать омегу откровенно! Правда, перед Чонхо был его жених, с которым они через восемь дней предстанут перед Священным Храмом, а через семь ночей возлягут вместе на ложе… От мелькнувшей, словно молния, мысли об этом у Чонхо мгновенно пересохло в горле, и он вынужден было туго сглотнуть, умоляя себя держаться и благословляя пышные свои одежды, которые скрывали сейчас то, насколько эта мысль доставила ему удовольствие. А вслед за ней пришла и другая, обрушилась лавиной возбуждения: этот потрясающий омега — его! Он здесь только для того, чтобы Чонхо взял его себе, забрал и сделал своим, только своим! Он пристально посмотрел в лицо Принцу и вдруг увидел, как легко дрогнули тонко вырезанные его ноздри и он снова отступил на шаг. Ах, да… Чонхо же и не пытался скрыть свой аромат, и бедняжка, наверно, сейчас просто обонятельный удар получил. То-то так заалели снова его щёки и так затрепетали испугом длинные ресницы! А ведь его брат просил… Чонхо стиснул зубы и прикрыл на несколько мгновений глаза, унимая запах и стягивая себя внутренней нитью, а потом, снова воззрившись на исподлобья глядевшего на него Принца Есана, тихо сказал: — Это вы меня простите, мой принц. Ваша красота произвела на меня почти разрушительное действие. На самом деле я не такой невежа и никогда не… — Он замялся. Обнюхиваю? Пробую? Смакую? — …позволяю себе ничего подобного. Но на самом деле я и впрямь удивлён тому, что не чую вас. — Не отрывая пристального взгляда от быстро опустившего глаза Есана, он мягко улыбнулся. — Прошу вас, не стесняйтесь меня. Я позвал вас всего лишь затем, чтобы рассказать, что вас ждёт сегодня на нашем с вами Первом Пиру. Там вы будете в центре внимания, и я бы не хотел, чтобы вы чувствовали себя неловко среди альф и омег моего двора. — Благодарю вас, — проговорил Есан, поднимая снова посветлевший, невыносимо, умилительно наивный взгляд свой и снова чуть склоняя голову. — Я готов выслушать вас и исполнить в точности все ваши указания. И неожиданно он легко улыбнулся — словно бы луч солнца промелькнул по его лунно прекрасному лицу. Улыбка была едва заметной, но от Чонхо, который просто пожирал его глазами, она не укрылась. «Что? — подумал он. — Что это значит?» — В точности исполните всё, что я вам скажу? — сам не понимая, что говорит, негромко выговорил он. И тут же поймал ещё один, быстрый и острый, словно вспышка, взгляд — лукавый… всё понимающий. «Ой-ой, — тут же вспыхнуло в голове у Чонхо, — а омежка-то не так прост». — Я не посмею нарушить ни одно ваше приказание, Ваше Величество, — тихо, голосом чуть ниже сказал Есан, и от этого голоса в душе Чонхо словно перевернулось всё, а сердце забилось в упоительном предвкушении. — Я ведь Ваш будущий Благоверный супруг. Разве не мой долг — быть послушным вашей воле? Исполнять ваши желания и терпеливо ожидать вашей милости? Что?.. Что было в этих словах — таких простых и правильных — и таких колючих… болезненно сладких и затрагивающих чем-то горьковато-свежим душу Чонхо? О, милый принц Есан… А вы, оказывается, преинтересный омега, да? Что же… Что же… Отлично. — Конечно, — негромко ответил Чонхо, — как и любой верный супруг, любой омега в этом мире, разве нет? — Не везде так, Ваше Величество, — так же негромко ответил Есан. — Конечно, Вам известно, что в северных племенах есть традиции, позволяющие омегам решать, слушать ли им своего супруга или нет. Там суровые места, а некоторые омеги рождаются и более ловкими, и более умными и быстрыми разумом, чем тяжёлые и мощные альфы. Во время всей этой короткой речи Чонхо с нарастающим изумлением смотрел на Есана. Произнося это возмутительное возражение, омега словно бы выпрямился, голова его гордо приподнялась, а во взгляде появилась живость и трепет, внимание и ум — такие, что у Чонхо занялось в груди пожаром: этот омега в своём нелепом порыве исправить Императора (очень опасном для любого вообще-то) оказался так же прекрасен, как и до этого в своей мнимой покорности! И слова эти, сказанные звучным, певучим голосом, не вызвали у Чонхо отторжения. Однако сам Есан, кажется, понял, что сказал лишнее, потому как, закончив фразу, быстро склонил голову и тихо сказал: — Простите, что заговорил об этом, это было неуместно, прошу вас, останавливайте меня, если… — А на Островах Ниппе, что за Северным Аранаахом, напротив, — неожиданно для себя, сказал Чонхо, — омеги в полном рабстве у альф. И не имеют права ни на что, их продают и дарят, как товар. Мы же не подражаем им, верно? Не ставим в пример нашим просвещённым альфам. Ведь это было бы ужасно - так жить. Недаром говорят, что туда лучше не ездить со своими омегами: пересекая границу, они становятся, по мнению островитян, их законной добычей, если они сильнее альфы, который сопровождает омегу. Они убивают защитника без колебаний и берут омегу. И всё, несчастные уже ничего не смогут, кроме как быть слугой супруга и… — Он осёкся, так как слова о постели и рождении детей показались ему уж слишком вызывающими. Остановился — и тут же пожалел. Когда он начал говорить, в глазах Есана загорелся интерес, живой и прекрасный огонёк, который тут же осветил его лицо зарёй странной одухотворённости. — Вы были там? — с придыханием спросил Есан. — На этих островах? Вы… Вы много путешествовали, Ваше Величество? И глядя в его распахнутые, полные искреннего любопытства глаза, Чонхо забыл обо всём. Он жестом пригласил Есана на скамью, покрытую мягкими подушками, где сам любил отдыхать, и начал ему рассказывать о своих путешествиях. Да, он много где побывал. Где-то с миром, где-то с войной. Видел могучих великанов Севера и юрких торговцев Юга, исследовал Синюю Гиенну — так именовали в Тае океан, который бился о берега недалеко от Столицы — вдоль берега и завоёвывал земли на островах Ниппе и Страцы. Он мог бы говорить долго, хотя рассказывать о себе терпеть всегда не мог. Но этот омега так на него смотрел… он так слушал его! Он задавал такие умные, полные живого интереса вопросы, что Чонхо на самом деле совершенно забыл, зачем именно позвал его сюда. Однако им напомнили: пришёл слуга и, склонившись едва не до земли, сказал, что Принца ждут в его комнатах, чтобы приготовить к Первому Пиру. На лице Есана сначала отразилось недоумение, словно его разбудили, да и сам Чонхо готов был зубами скрипеть от досады, что их прервали, а потом Есан тихо ахнул и, опустив взгляд, проговорил: — Боги, совсем забыли… Вы так ничего и не рассказали мне, Ваше Величество… что же теперь… Чонхо осторожно, словно к пугливому стебельку, протянул руку и взял пальцы Есана в свою ладонь. Они были тёплыми и приятными — эти пальцы. — Всё будет хорошо, — мягко улыбнулся Чонхо, не сводя взгляда с тревожно затрепыхавшего ресницами омеги, поднёс его пальцы к губам и мягко прикоснулся к ним, попутно вдыхая лёгкий, свежий и очень нежный аромат. Ему безумно хотелось поцеловать запястье омеги — там запах точно был, его можно, его нужно, очень нужно было расчувствовать Чонхо! — но Есан осторожно потянул руку из его руки — и он отпустил. — Всё будет хорошо, мой Принц, — повторил Чонхо и снова тепло улыбнулся чуть сузившему глаза Есану. — Я помогу. Просто следуйте за мной, делайте, как я скажу, и всё будет легко. — Правда? Есан словно колебался, а может, ему просто не хотелось уходить? Чонхо был бы счастлив, если бы это было так. Потому что ему-то точно до смерти не хотелось отпускать сейчас это чудо от себя. — Обещаю, — негромко и напевно отозвался он. — Ступайте. И ничего не бойтесь. Есан кивнул, и его губы снова озарила улыбка — лёгкая и нежная. Улыбка истинного, тонкого соблазна. Улыбка, перед которой Чонхо не сможет устоять — в этом он был теперь точно уверен.