Луна для Золотого дракона (18+)

— Тини… Чонхо не стал дожидаться, пока наложник со светлыми волосами до лопаток и пронзительными тёмно-голубыми глазами отвесит ему традиционный церемонный поклон, пока он снимет свои длинные тёмные с вышивкой полупрозрачные одежды. Он набросился на него, оголодало впиваясь губами в его светлую кожу, умащенную притираниями со столь любимым Чонхо тонким ароматом фиалки. Собственный запах Тини был приглушён, так как он пах нежным лимоном, сочетание этих двух ароматов было островатым и свежим, так что Чонхо жадно вдыхал его, пока лизал и кусал длинную тонкую шею тихо постанывавшего в его руках омеги. С хриплыми стонами начал он выглаживать крепкий торс под скользящими шелками, дёрнул ткани в разные стороны, и они обнажили чуть выпуклую грудь с маленькими аккуратными сосками. Он приник к правому губами, втягивая плотный бугорок в рот и наслаждаясь тем, как отзывчиво выгнулось на мягких покрывалах тело под ним, а потом приник к левому соску, и Тини громко и протяжно выстонал: — Май-хо-о-о… Как и обычно, это зажгло в крови Чонхо огонь яростной страсти, и он отрывисто приказал: — Одежда! Тини тут же стал юрко извиваться под ним, продолжающим покрывать его обнажающееся тело кусачими поцелуями, умело выскальзывая из укутывавших его одежд, чтобы предстать перед рычащим от удовольствия Чонхо полностью готовым, откровенно раскинуться и обнажить шею в знак полной покорности и готовности ублажить Императора и принять его страсть. Тини был самым старшим наложником в его гареме, но Чонхо не спешил избавляться от него, хотя Старший евнух не раз намекал ему на это. Император редко звал к себе этого омегу, зато одаривал ласковой заботой и подарками, которым завидовали все во дворце Миррэ — там, где жили его наложники. И никто не знал, почему сложились именно такие отношения между этим светлым, высоким и худощавым юношей не местных кровей и Императором Тая. Чонхо и сегодня не позвал бы его, удовлетворился бы кем-нибудь из юных и свежих, неопробованных, как и планировал, но отчего-то при одной мысли о чужом, пусть и самом прекрасном, теле у Чонхо своротило с души, и он приказал привести Тини. Как и обычно, прекрасный омега отдавался ему покорно, выгибал спину, откидывал голову назад, когда Чонхо, вбиваясь в него глубоко и с оттягом, стискивал в руке его волосы, потягивая их на себя. — Громче! И Тини, который до этого лишь дышал тяжко и рвано, откликаясь на каждый могучий толчок альфы тихим, высоким вскриком, застонал откровенно, так же высоко и жалобно. И Чонхо тут же отпустил его волосы, налёг всем телом, заставляя опуститься животом на ложе, обнял и, продолжая брать его медленнее и нежнее, зашептал: — Прости… прости, Тин. Про… сти… но… Смешанный аромат омеги туманил Чонхо голову, он хрипло порыкивал, вбиваясь в упругий зад наложника, обминал жадными руками его плечи, шею, закрывал в невнятном упоении ему рот, чтобы своей властью чуть приглушить отчаянные стоны, — и долбил его жаркое, сочное нутро с особым удовольствием. А на пике, повинуясь их давнему уговору, вышел из него и откинулся на выпрямленные руки, чуть прогибаясь, чтобы Тини было удобнее. Тот ловко развернулся и насадился горячим ртом на истекающий их смешанными соками член Чонхо, взял сразу глубоко, сглотнул и гулко простонал. У Чонхо пробило тугими искрами по позвоночнику, затяжелело внизу живота и налились сладкой тягой яйца. — Д-дааа! — выдохнул он и приподнял бёдра, входя в рот омеги почти до основания и кончая. — Да-а-ааа! Тини принял всё, несколько раз умело сглотнул и только потом полностью выпустил член изо рта. Тут же прикрыл свои огромные глаза и опустил голову, оставаясь пред бурно дышащим повелителем коленопреклонённым. Чонхо смотрел на него — и видел лишь его светлые волосы и шею — тонкую и нежную, покрытую сейчас алыми бутонами его альфьей страсти. Видел — и представлял, как будет эта алая цветь смотреться на другой шее… как будет скользить в пальцах шёлк других светлых волос — короче, с мягкими завитушками у шеи и на висках… Так удобно прихватить не удастся, но ведь они отрастут, и тогда… — Ты прекрасен, Тин, — тихо сказал он и мягко погладил горячую щёку омеги. — Прости. Я помню, что обещал не трогать тебя, но сегодня так получилось. — Ты ничего не обещал мне, Государь, — тихо, с лёгким и приятным северным акцентом отозвался омега, не поднимая головы. — И я начал готовиться, как только увидел твоего будущего супруга. Чонхо нахмурился и досадливо прикусил губу. Этот омега всегда был слишком умным и слишком прямолинейным. — Ты не прав, — упрямо сказал он, — и я не позволял тебе говорить такое. Голова Тини опустилась ещё ниже, а потом он лёг лицом в покрывало и вытянул вперёд руки, сведённые в замок. — Прости своего дерзкого раба, Государь, — глухо прошелестел он, — прости меня, я всего лишь хотел сказать, что очень рад, что твой супруг вызывает у тебя такое желание. Это, как мне сказали, не так часто бывает… — Ох, умолкни уже! — оборвал его Чонхо, поднимаясь с ложа и направляясь к столику с вином и фруктами. — Сколько лет тебе, что ты так по-детски всё говоришь, что на уме. — Он прищурился, выбирая закуску к налитому в бокалы драгоценному Токкайо. — Виноград или персик? — Светлое? — Да. — Лучше грушу. Но можно и виноград. Чонхо легко улыбнулся, думая о том, какие фрукты выберет Есан после утех на ложе первой брачной ночи. И какое вино? Или, может, он блюдёт обет и не пьёт, как многие омеги Золотой Империи? Нет, нет, на Первом Пиру пил, так что… Чонхо прикрыл глаза от удовольствия, вспоминая румяные губы, касающиеся белоснежного края винной чаши. Эти губы будут слаще винограда и ароматнее персика, эти губы он попробует так скоро, а может, и раньше? Почему нет? Есан выглядит нежным и невинным, соблазнить его будет не так и сложно, несмотря на весь его живой и детски непосредственный, видимо, ум. Ум — одно, а тело… Трепетное, юное и неопытное омежье тело обмануть, заставить дрожать от желаний и отвечать на ласки так легко, тем более такому умелому любовнику, как Чонхо. Надо лишь добраться до него, застать врасплох и тогда… Чонхо ухмыльнулся. Есан кажется таким искренним, таким милым в своей попытке показать очаровательные зубки, что устоять и не наказать его за это так сложно! Неожиданно что-то острое кольнуло Чонхо в сердце. «А если я ошибся? — Он замер рукой над пышной виноградной гроздью, которую перебирал всё это время, выбирая, с какой ягоды начать. — Если всё же… Красота красотой, но если Есан лишь притворяется искренним, если всё это — лишь умелая игра? Он не выглядел таким уж наивным, когда хмурился на Первом Пиру, недовольный тем, что никто не сказал о нём. Может, он самолюбив и капризен, а там, в саду, лишь притворился для меня? Ни у меня, ни у него нет выбора, и всё же обмануться в нём будет уже неприятно. Вот Тини… — Он скользнул глазами по так и стоящему на коленях на ложе омеге. — Он понимает меня с полуслова, юные наложники сладки и покорны, счастливы служить любому моему слову, а Принц… Принц Есан, Луна моя… — Он не смог не улыбнуться при воспоминании о выразительных оленьих глазах, полных внимания и благодарности. — Нет, нет, не может быть. Такие глаза не могут лгать, в них душа, они прекрасны. В конце концов, у меня есть семь дней, чтобы понять истину и попробовать прочитать в его душе. А Тини… С Тини давно надо было поступить честно». — Иди сюда, Тин. Выпей со мной. — Да, Господин. Покорный, как всегда. Глаза долу, влажные волосы стекают змейками по лбу и вискам, ложатся на светлые плечи с мелкими нежными веснушками, прикрытые сейчас небрежно наброшенным тапо из жёлтого шёлка. — Тини, ты так красив… — Чонхо протянул омеге бокал, и тот принял его с полупоклоном, двумя руками. — Ты научился нашим традициям, говоришь на нашем языке, ни разу Главный евнух не пожаловался на твои капризы, ты живёшь как Птица Рассвета — тихо и светло. Тини… — Чонхо чокнулся своим бокалом с чуть подрагивающим в руках омеги бокалом. — Выпей вина за моё здоровье и счастье в будущем браке. Он пристально смотрел в лицо омеги, которое на последних его словах озарила едва заметная лёгкая улыбка. Но глаз — чудных, цветом в весеннее небо — Тини так на него и не поднял. А когда запрокинул голову, чтобы осушить бокал до дна, прикрыл их длинными тёмными ресницами. Чонхо усмехнулся и в два глотка выпил то, что налил себе, а потом протянул омеге дольку тёмно-золотой груши. Тот принял, поднёс к губам и снова прижмурился, с наслаждением жуя истекающую соками мякоть. На губах его остался этот сок, и Чонхо притянул его к себе рывком, чтобы выпить этот сок поцелуем — и вдруг замер, опалённый глубоким, печальным — и… мокрым взглядом тёмно-голубых глаз. — Тини… — Он провёл пальцами по щеке омеги, стирая скатившуюся слезу. — Тини, ты опять… — Выпустив омегу из рук, он сел на ложе и, тяжело вздохнув, постучал ладонью на место рядом с собой. — Садись. Мне надо кое о чём у тебя спросить. Тини тут же очутился рядом, сел в позу лотоса и покорно склонил голову. Словно сломанные крылья, его руки лежали на коленях, чуть вывернутые ладонями вверх, слабые, и Чонхо неожиданно почувствовал себя жестоким властителем, который сковал это прекрасное существо и убивает его медленно и верно, убивает долгое время. В общем-то в чём-то так и было. Чонхо снова вздохнул и тихо начал: — Тини, ты живёшь в моём Миррэ уже шесть лет, и за это время ты ни разу не подвёл меня. — Губы омеги чуть дрогнули, и на них снова показалась робкая и нежная улыбка. — Поэтому я хочу спросить у тебя. Скажи, что нужно было бы тебе, чтобы полюбить альфу? — Глаза Тини переполнились изумлением и… страхом. Чонхо же чуть склонил голову, пристально глядя на него, и продолжил: — Не пугайся, тебе должно быть понятно, почему я спрашиваю, не так ли? Тини выдохнул, кажется, с облегчением, и Чонхо мысленно усмехнулся: рано радуешься, погоди. — Что именно ты хочешь узнать, мой Император? — негромко и мелодично спросил наложник. — Что нужно было бы тебе, чтобы полюбить альфу? — Чтобы он был тобой, мой Государь. Чонхо нахмурился и нетерпеливо поёрзал. Но ему и впрямь нужен был ответ, так что пока он сдержался, лишь ноздри Тини, дрогнувшие испуганно, показали, что ароматом он слегка себя выдал. — Скажи, Тини, что нужно омеге, чтобы полюбить альфу? — терпеливо спросил он. — Каким должен быть альфа, чтобы его полюбил гордый и прекрасный омега? Вольный, не связанный Клятвой наложника. — Откуда же мне знать? — прошелестел Тини, и его рука нервно скользнула по шее, словно пытаясь прикрыть её. — Я твой раб, мой Император, а раньше… — И всё же, что было бы для тебя самым важным? — настойчиво повторил Чонхо. — Подумай, Тин, мне важно это услышать! — Чтобы он меня любил, — чуть помолчав, тихо отозвался Тини. — Чтобы видел лишь меня, желал лишь меня. Чтобы верил мне и чтобы я… — Он вдруг кинул на Чонхо пронзительный и тоскливый взгляд. — …я тоже мог ему поверить, знал бы, что он не предаст, не откажется ради… кого-то. Чонхо рвано выдохнул и скупо улыбнулся. — Так вот почему ты так и не смог полюбить меня, Тини? Омега дрогнул и медленно опустил голову. — Это не так, я люблю тебя, мой Госпо… — Нет, нет, не лги. — Чонхо покачал головой. — Ни разу ты и не выказал мне истинной любви, Тини. Впрочем, я не в обиде, не бойся. Я не в обиде, я ведь всё знаю. — Тини смотрел на него отчаянным взглядом, губы его дрожали, и Чонхо быстро пояснил: — Я знаю твою историю, омега. Теперь во взгляде Тини заструился мутный страх. — Что? — беззвучно прошептали бледные губы. — В тот раз я напоил тебя слишком сильно, ты был слаб после моего ложа, в мой гон, помнишь? Тот, который я провёл только с тобой. Тогда, опьянев, ты всё мне рассказал. — Тини смотрел на него прямо, не отрывая от его лица полный ужаса взгляд. — Я знаю о твоём подлеце муже, Тини, о том, как он за долги продал тебя, беременного, в рабство в мой Белый дворец. И о смерти едва рождённого Си из-за твоей слабости я тоже знаю. Ты плакал, Тин, ты так плакал тогда на моей груди… Не помнишь? Тини был бледен, как смерть, губы его были плотно сжаты, а по щекам текли слёзы, но ни одного звука он не издавал, лишь смотрел на Чонхо и смотрел — весь отданный на растерзание его словам. — Тогда, полтора года назад, я и обещал не звать тебя на своё ложе. Тогда и пообещал себе, что буду заботиться о тебе — таком прекрасном, несмотря на все твои невзгоды. А сегодня… — Чонхо резко выдохнул. — Сегодня я нарушил своё обещание, которое ты не помнишь, но я… — Он запнулся и покачал головой. — Это тяжким грузом легло на мои плечи. Я не смог удержаться. Только ты мог помочь мне хоть немного, понимаешь? Тини молчал, его грудь вздымалась в тяжком дыхании, он быстро вытер слёзы дрожащими пальцами и снова опустил голову. — Простите меня, Ваше Величество, — тихо и хрипло произнёс он. — Я не должен был… Не знаю, как посмел, мне нельзя пить, особенно здешние вина, они так туманят голову, что… — Это не было упрёком тебе, Тин, — прервал его Чонхо. — Это о моих слабостях, о моих страстях. Но я не хочу быть дальше слабым, Тини. Я хочу тебя отпустить. Я должен был сделать это раньше, но тянул, потому что мне было жаль отпускать такую жемчужину из своих рук. А вот сейчас… Он умолк, и невольная улыбка зажглась на его губах, когда перед его глазами встало нежное лицо с тёмными глазами и чуть изогнутыми в насмешке губами. Да, всё правильно. У Принца не должно было быть конкурентов, тем более — таких явных. Слова Тини о верности и единственной любви смутили сердце Чонхо, но он решил обдумать их позже, а сейчас… Он окинул омегу внимательным взглядом. Сейчас надо испытать его и проверить все свои подозрения. А потом отпустить. Просто — отпустить. Только вот… — Ты служил мне верой и правдой Тини, — торжественно начал он. — Ты был мне не только любовником, ты говорил мало, ничего не просил, но даже и взглядом своим поддерживал порой. Да, не любил, это я чувствовал, но дарил столько ласки! Тини обеспокоенно поёрзал на своём месте и тревожно заморгал, становясь похожим на милого испуганного оленёнка. Чонхо тепло улыбнулся и продолжил: — За это я хочу наградить тебя, Тини. Я решил отпустить тебя, чтобы ты вернулся на родину. — Нет!.. — Ответ Тини был слишком поспешным, чтобы оставались сомнения, и Чонхо чуть прищурился, а омега, смущённый своей нетерпеливостью, добавил, запинаясь: — Если можно… я бы хотел остаться при вашем дворе, Государь, я бы мог… Я многое умею, я пригожусь, если вы больше не хотите… — Ты боишься? — прервал его Чонхо. — Будущее вне Миррэ тебя страшит? Ты всегда казался мне сильным и очень правильным, Тини, но… так ли чисто твоё сердце передо мной? Ты сейчас говорил, что альфа, которого ты полюбил бы, должен лишь тебя видеть перед собой, а ты… Ты? Видел ли ты лишь своего Господина, живя здесь? И глядя на то, как снова заливает лицо Тини смертельная бледность, Чонхо удовлетворённо крякнул. Значит, всё верно ему докладывали. Значит, он всё ещё хозяин в своём дворце. — Кто он, Тини? — тихо и чётко спросил он. — Кто тот, из-за кого ты не хочешь вернуться туда, где осталась твоя семья, твои родители? Туда, где никто не знал тебя наложником, где можно будет с теми деньгами, что я подарю тебе, начать прекрасную, новую, безбедную жизнь? — Я не понимаю, — едва слышно прошептал Тини, — я никогда не… Никогда даже мысленно!.. Нет, клянусь вам… Государь… — Мм… — Чонхо сощурился. — Кем же он может быть? Кто-то, кого ты должен был увидеть, да, Тини, а ведь это мало кому дано. — Омега съёжился под его взглядом и стиснул руки между колен. — И кто-то видный, так как вряд ли он взял твоё сердце разговорами по душам, верно? — Тини молчал, лишь прикрыл глаза обречённо. — Не слишком юн, ведь таких, как ты, привлекает обаяние и ум… Хм-м, кто же это может быть? — Умоляю вас, Государь, — пролепетал Тини, — умоляю! Я… — Он медленно сполз с ложа и в мольбе распростёрся на полу. — Поверьте, я никогда… — Встань! — громко и властно приказал Чонхо. Но Тини замотал головой и приподнял над головой сложенные в молитвенном жесте руки. — Встань, омега! Тини выпрямился, оставаясь на коленях, и низко склонил на грудь свою голову. — Кто, Тин? Назови мне имя того, кто похитил у меня твоё сердце. — Если я назову, — глотая слёзы, проговорил Тини, — прошу… умоляю вас: накажите лишь меня, Государь! Тот, кто… Он ничего не знает! Он ни в чём пред вами… — Кто, Тини? Ну! Но Тини молчал. Он несколько раз всхлипнул, судорожно стёр со щёк слёзы и зажмурился. А потом два раза неуверенно мотнул головой, отказываясь говорить. И Чонхо засмеялся. — Хорошо. Теперь вижу: твоё сердце мне уже не вернуть, оно отдано безраздельно и искренно. А значит, ты можешь любить, Тин. Тогда… — Он сел на край ложа и мягко огладил подбородок омеги, а потом приподнял его, заставляя открыть ему лицо. — Тогда ты твердил, что у тебя нет сердца, что оно выжжено дотла, что никакого тепла никто и никогда не получит от тебя, что ты ненавидишь альф, что ненавидишь вообще — всех. А сейчас… — Чонхо ласково смотрел в широко раскрытые, полные растерянного изумления, мокрые от слёз глаза и снова и снова оглаживал шелковистую щёчку. — А сейчас я слышу, как оно бьётся — твоё сердце. Эй, Кан Валентин, слышишь? Не бойся меня. Видишь, я знаю имя, данное тебе при рождении, а ты говорил, что его может узнать лишь данный тебе хранитель. — Откуда… — Тини глотал воздух, он схватился за руку Чонхо, который всё ещё поглаживал его щёку и умоляюще повторил: — Откуда?.. — Я Император Тая, Тини, — усмехнулся Чонхо. — Если я хочу узнать ответ, то мне стоит лишь мысленно задать вопрос. Тини снова сполз к его ногам, обнял его колени и приник к ним головой. Спина и грудь его вздымались в судорожном рыдании, а Чонхо поглаживал его по голове и думал, что поступил сегодня жестоко. И глупо. Так напугать чувствительного Тини, так истрепать его душу, после того как истерзал его тело… Странно… Почему раньше у него ни разу не возникало подобных мыслей? Он бережно привлёк к себе рыдающего омегу, обнял крепче и прошептал: — Даже ничего не сказав, ты даёшь мне так много пищи для размышления, мой прекрасный Тини. Воистину ты заслуживаешь самого лучшего. Я подарю тебе не только деньги, мой Тини, я подарю тебе дом, какой-нибудь из тех, что недалеко от дворца и обязательно рядом с той небольшой Чайной, знаешь? Которая так хорошо видна из окон твоей комнаты в Миррэ. Он почувствовал, как крупно вздрогнул в его руках омега, и сжал его сильнее, улыбаясь. — Чшш… Не пугайся. Просто ты, как и здесь, сможешь смотреть из этого дома на эту Чайную… И на тех, кто ходит туда часто, чтобы выпить чудного макколи и поесть похлёбки на свиных рёбрах. — Тини сжался, попытался отстраниться, но Чонхо снова не пустил. — Ну, не убегай. Это последние наши объятия, мой хороший. Почему же ты так спешишь меня покинуть? Не торопись. Тебе не придётся искать дом, я ведь дам тебе помощника. Кого бы выбрать? Мм… — Он ухмыльнулся. — Пожалуй, я попрошу этим заняться самого молодого из моих Советников, знаешь его? Советник Хван Хёнджин. Тини тихо всхлипнул и отяжелел в его руках. Чонхо испугался на миг, что омега от испуга потерял сознание, что он снова переборщил со своей шуткой, но как только он чуть отпустил омегу, чтобы посмотреть, что с ним, тот поднял на него взгляд — больной, тяжёлый, полный горечи. И Чонхо смутился под этим взглядом. Тини разомкнул бледные губы, чтобы что-то сказать, но Чонхо его опередил. — Я говорил тебе, что всё знаю о своём дворце, Тини. — Тот медленно опустил голову и едва слышно обречённо вздохнул. — Но ты зря вздыхаешь. Я ведь не лгу тебе. Я и впрямь отпускаю тебя. И Советник Хван на самом деле займётся твоими делами, пока не устроит тебя подобающим образом. — Омега снова смотрел на него смятённым взглядом, и Чонхо светло и ласково улыбнулся ему. — Но дам тебе два совета. Первый: не теряй времени даром. Хван — единственный сын-альфа в своей семье, он сейчас занят во дворце, ему некогда, но у него отбоя нет от тех, кто желает породниться с этой семьёй. Я даю тебе возможность завладеть его временем и вниманием, отвлечь его от Чайной и макколи, к которым он вот уже несколько месяцев испытывает трепетную и неизменную любовь, сидя там каждый день в одно и то же время. А это небезопасно, ведь эта Чайная — место сбора самых богатых и знатных папенек Столицы, которые наперебой едва ли не предлагают ему своих сыновей в мужья. Да, его глаза обращены лишь на Миррэ, но им всё равно, они сами не отстанут. Чонхо увидел, как туго сглотнул и покраснел Тини, и удовлетворённо хмыкнул. А потом продолжил: — И второй совет. Не бери с собой в новую жизнь своего здешнего слугу. Я знаю, что ты привязан к нему, но там, в той жизни, найди себе кого-то, для кого хозяином будешь именно ты, а не Главный евнух или Первый по омежьим дворцам Ким Сынмин. На лице Тини появилось болезненное понимание. — Хону… это был Хону… — Не пеняй ему за это. Он просто очень наблюдательный, хитрый и очень сообразительный малый, который отлично служит тем, кто ему платит. — Чонхо усмехнулся. — Вот и ты плати хорошо тем, кого приблизишь к себе. Привыкай быть хозяином, Тини. Это не так-то просто.