Луна для Золотого дракона (18+)

Как обычно, столы, приготовленные для Первого Пира с Избранным Принцем в Изумрудном зале дворца Императора Тая Учаенхо, Золотого дракона и наследника трона Великого Рода, ломились от разнообразных пёстрых кушаний, испускающих тонкие и изысканные ароматы, которые, смешиваясь, поили, казалось, сам воздух чем-то, от чего текли слюнки. Сотня лучших слуг, вышколенных суровым обучением при дворце, сновали бесшумными тенями среди пирующих гостей, сидящих на невысоких подставках из драгоценного красного дерева, обитых великолепным шёлком и снабжённых пышными подушками, которые позволяли не уставать за время многочасового пира. Слуги меняли блюда, ловко подставляя мясо, овощи, соленья и копчёности так, чтобы до них было удобно дотянуться и не испачкать длинных и широких рукавов традиционной тайской одежды. Гости были разряжены в лучшее, что было в их сундуках, шелка блистали золотой вышивкой и драгоценной тесьмой с золотыми и серебряными нитями, волны ярко-синего, зелёного, сиреневого и розового вздымались, когда альфы и их законные омеги, которые были удостоены чести быть приглашёнными на этот Пир, дружно поднимали небольшие чаши с дорогим, императорских подвалов, вином и пили под произносимые самыми важными мужами Тая речи. Сюда не допускались юные омеги-сыновья из дворянских семей, так как негоже было им, воспитанным в строгих правилах, смотреть на своих почитаемых родителей, когда они так много пили и так жирно ели, вопреки собственным же заветам. Палочки из ценного дерева, которыми брали еду, создавали особую мелодию пира, когда в знак согласия те, кто сидел рядом, стукались их верхушками, а потом снова брали и брали с серебряных и золотых блюд, из фарфоровых горшочков и с расписных тарелок куриное и утиное мясо в соусах с тушёными трепангами, с ростками бамбука и миндалём, с овощами и вываренными в меду фруктами. Не обижали гости своим вниманием и рыбу со всевозможными приправами, и мелко нарезанную ароматную баранину со шпинатом и соевым сыром, и великолепную говяжью вырезку, приготовленную на пару. Императорская кухня славилась по всему Большому Востоку, лучшие повара не только Тая, но и других стран мечтали попасть на эту кухню и показать Императору свои умения, за которые он всегда платил щедро, ибо стол его должен был ломиться от самых изысканных яств и показывать гостям и приближённым, сколь велико богатство Великого Рода Золотого дракона Тая. В каждом блюде, в том числе и в супах, укрытый тонкой золотой плёночкой нежнейшего жира, лежала тонкая серебряная пластинка, которая показывала, что блюдо это не отравлено, а значит, есть его можно свободно. Но уже через короткое время никому до проверки не было никакого дела — все веселились от души и ели бессчётно во славу грядущего Союза и счастья будущих супругов. И только у самого богатого стола — стола Императора Учаенхо — по-прежнему стояли три евнуха, которые по очереди пробовали блюда, прежде чем Его Величество и Его высочество Принц Есан, а также сидевший рядом с ними Император Золотой Империи Хонджун могли их съесть. Малый оркестр, который сопровождал пир, услаждал слух гостей самыми приятными и расслабляющими мелодиями. Нежные переливы арфы и серебряный перезвон колокольчиков рождали трепет в душах чувствительных омег и заставляли альф улыбаться. Однако очень скоро гул голосов, заговоривших смелее и громче от выпитого, стал перекрывать эти чудные мелодии. И тогда по взмаху Старшего евнуха место флейт и лютен заняли барабаны и цимбалы, отбивавшие ритм и рождавшие в опьянённых телах желание двигаться. Но для танцовщиков было ещё рано, зато наступило время поздравительных речей от самых важных гостей императорского Первого Пира. Всё это время — с того самого мгновения, как Принц Есан вошёл в сопровождении своего брата в Изумрудный зал и, отвесив уже сидевшему за столом Чонхо грациознейший поклон, аккуратно подобрал свои струящиеся белоснежные одежды и сел на отведённое ему место — справа от Императорского — Чонхо едва мог оторвать взгляд от него. Лицо Принца было утончённо красиво, оттенённое шелками его одеяния и аккуратно и приятно глазу уложенными волосами, которые двумя светлыми волнами обрамляли его высокий чистый лоб. Глаза Есана засияли звёздами, когда он увидел богатство торжественного зала и уставленные яствами столы: он явно оценил то, как постарались все для того, чтобы поприветствовать его и его брата здесь, во дворце, который вскоре станет частью и его владений. Но самым очаровательным был момент, когда Принц поймал взгляд Чонхо и его щёки укрылись дымкой розового, как нежнейшие лепестки сакуры, румянца. Видимо, глаза Чонхо всё же не в совершенстве отражали его чувства, потому что это был точно не румянец возмущённой чужой нескромностью души — нет. Невинный и нежный, Принц, кажется, увидел в этом взгляде лишь восхищение. И Чонхо вдруг почувствовал, что сам смущён собственной нескромностью и теми мыслями, которые мелькнули у него в голове, когда он жадно оглядывал стройную фигуру, закутанную в драгоценные шелка, и изящную лебединую шейку, видную из-под поблёскивавшей ткани. Однако отвести взгляд от красавца-омеги смог с огромным трудом. Так было и дальше. Чонхо смотрел и смотрел, ловил ловкие и плавные движения Есана, который лишь несколько кусочков положил себе в рот, чуть приоткрывая румяные губки, да пригубил несколько раз золотую чашу с чудесным вином. Зато он наблюдал и слушал с жадным вниманием, ловил движения окружающих, пристально смотрел на тех, кто брал слово, разглядывал их наряды и вышивку на гордо выпяченных грудях, а также с любопытством исподтишка рассматривал причёски тайских омег. И не мог Чонхо, конечно, не заметить, что если то, что видел Есан, доставляло ему эстетическое удовольствие, то речи, которые произносили вельможи императорского дворца, послы дальних стран, удостоившиеся чести быть приглашёнными на Первый        Пир, или приближённые Императора Хонджуна, — они безмерно печалили милого омегу. И всё потому, что все эти почтенные и, несомненно, уважаемые люди говорили об их с Чонхо браке лишь как о союзе двух могучих государств, как об очень выгодном торговом и военном союзе двух великих держав. Они желали процветания странам, они пили за мудрость и величие Императоров Учаенхо и Хонджуна, взмахивали своими руками, пламенно клянясь своим повелителям в верности. Пафосно и долго говорили они, что безмерно рады быть здесь, что честь эту оценили в полной мере — они говорили обо всём, кроме… собственно супругов, которыми должны были стать Чонхо и Есан. Каждым своим словом они подчёркивали, что брак этот — брак династический, никак не связанный ни с чувствами, ни с любовью, ни с живыми людьми с молодой и горячей кровью. Ни один из них не поднял чашу за Есана, никто не пожелал ему счастья — очевидно, потому, что мало кого волновало это самое счастье. И Чонхо поразился тому, как сам он остро и болезненно почувствовал несправедливость такого положения. Ведь на самом деле всё было так, как и должно было быть! Брак был выгодным и умным шагом со стороны двух Императоров, сделан он был на благо их Империй. Какие чувства? Какая любовь? Ни Император Хонджун, ни он сам ничуть не задумывались о том, что есть в этом браке хоть что-то, кроме выгоды для их государств. Ну, и Чонхо думал о наследнике и о свободе от домогательств своих чиновников, которым не давало покоя его безмужнее положение. И все же… И всё же глубокая печаль, а позже и откровенная тоска, омутившая столь недавно ясные и блестящие любопытством глаза юноши, что сидел напротив него, смутила и встревожила сердце и душу Чонхо — и это было просто потрясающе. Тем более, что Есан, естественно, ни слова не сказал за всё это время. Лишь ниже склонялась его голова с каждым выступающим, а губы иногда невольно кривились в слабой горькой усмешке. И ни разу не посмотрел он на Чонхо с того момента, как третий взявший слово снова не упомянул его в своей речи. Мог ли Чонхо ошибиться в своих предположениях относительно печали омеги? Мог. Но он был уверен, что не ошибается. Юный цветок медленно увядал у него на глазах, а он не имел возможности даже дотянуться до него, чтобы хотя бы рукопожатием поддержать трепетную и оскорблённую невниманием сильных мира сего душу. Хонджун несколько раз склонялся к брату, спрашивая о чём-то, Есан отвечал очень тихо, на губах его появлялась вежливая мягкая полуулыбка, и альфа отступался, видимо, удовлетворённый его ответом. Но Чонхо — нет. Он видел, что сердце у милого Принца рвётся в самых тяжких предчувствиях, что ему почти страшно уже здесь, где никому до него, кажется, нет дела, где никто не смотрит на него, где он никому не нужен, кроме брата, а тот… Тот ведь уедет, оставит его здесь, с этими равнодушными людьми! Надо, ах, как же надо было рассказать Есану о том, что это традиция, что здесь, на Первом Пиру, никто никогда и не говорит о супругах, о любви, о браке как союзе двух сердец, двух людей. Здесь собрались политики и государственные деятели, чтобы отпраздновать свою победу, чтобы получить Первые выгоды от этого союза, ибо здесь, за праздничными столами, они достигнут первых договорённостей по торговле, здесь они смогут обговорить первые сделки. И Чонхо горько корил себя, что не объяснил этого своему… да, своему Принцу! И надо было срочно исправлять ситуацию. Решительным жестом он приказал налить себе вина и поднялся. Тут же, словно по мановению магического жезла, всё смолкло вокруг и множество изумлённых глаз обратилось на него: вообще-то Император никогда ничего не говорил на Первом Пиру, служа лишь его главным и самым важным символом. Но… Но Чонхо не мог просто промолчать. Так что он одарил окружающих благожелательной улыбкой, а потом обратил взгляд на Есана и послал ему особую, мягче и нежнее, улыбку. И тот распахнул глаза, глядя на него с затаённым дыханием. — Дорогие гости моего дворца! Мой дорогой брат, Император славной и великой Золотой Империи Хонджун! Мой прекрасный жених Есан! На этом имени словно ропот прошёл по зале, и Чонхо чуть нахмурил брови. Ропот мгновенно стих. Никто не смел возражать ему: власть его была огромна и безраздельна. И если сегодня она должна была послужить ему, чтобы нарушить неписаные и писаные правила этого застолья, — пусть так. Он нарушит. — Я бесконечно счастлив видеть вас здесь, за этим столом, где собрались мудрость и богатство, мужество и прозорливость, а также… — И он снова обратил взор на Есана, чуть трепещущего ресницами и приоткрывшего свои, подобные бутонам роз, губы. — …красота — истинная, дивная красота облика и духа! И снова волной пронёсся по зале поражённый вздох, и снова на лицах появилось изумление. Но Чонхо это ничуть не помешало. И он продолжил: — Позвольте мне поднять эту чашу за богов, благословивших нас на этот Первый Пир! Посвящаю эти слова великому жизнетворящему Солнцу, покровительствующему нашей Империи, будь она трижды славна в веках! — Слава Великому Таю! — гулко отозвались единым порывом гости. Но Чонхо поднял выше руку с чашей, и они снова умолкли. — Я также поднимаю эту чашу во славу Луне, что освещает мир в минуты его покоя, что дарит людям умиротворяющий и нежный свой свет, чтобы благословить их мирные утехи, и дарует тем, кто чист сердцем и невинен, добрые сны! Луне, которая сменяет Солнце в минуты тьмы, давая и ему отдохнуть и набраться силы на то, чтобы озарять этот мир и дарить его своим животворным теплом! — Слава Великой Луне! — прозвучало гулом голосов под сводами Изумрудного зала. Но снова Чонхо не дал выпить своим гостям, взмахнул рукой, останавливая их. — Великое Солнце и Прекрасная Луна никогда не встречаются на своде небес! — громко и ясно произнёс он. — Но отсветы их ликов могут встретиться на земле, воплотившись во владетелей земель, которым они дают свой покров, свои дары, свою защиту! — Слава Великому Императору! Слава Великим Императорам Тая и Золотой Империи! — с большим восторгом, хотя и не так стройно вторили ему гости. — Так выпейте же за Солнце, господа! — торжественно произнёс Чонхо, снова вздымая руку с чашей. — Выпейте за своё Солнце, которому все вы клялись служить верой и правдой, кому несёте вы свои тревоги и от которого принимаете милость и немилость. Выпейте за Солнце во Дворце Хоресан! А я… — Он впился взглядом в лицо заворожённо глядящего на него Есана. — …выпью за свою Луну! И, не отрывая взгляда от омеги, под гул восхищённых голосов и стук чаш, он пил вино, наслаждаясь не столько его прекрасным вкусом, сколько немного растерянной и прекрасной до боли в сердце улыбкой своего Принца — наконец-то настоящей улыбкой! А потом Есан поднёс ко рту свою чашу и, чуть прикрыв в лёгком смущении глаза, шевельнул губами: — Пью за Солнце… — И Чонхо с упоением следил, как по нежной юношеской шее ходит нежный бугорок, сопровождая глотки выпитого за его здоровье вина, как скользит и тонет в белоснежном шёлке алая капля, неловко скатившаяся из уголка алых жарких губ, как ярко блестят из-под длинных пушистых ресниц звёзды чудных глаз, смотревших теперь только на него. На него одного.