фемтосекундой позже

Суровое лицо снова смотрит на меня сквозь эту толпу. Люди создали этот туман, но даже в нем я вижу хмурый взгляд уверенных глаз. Я уверена, что он всегда, когда появляется, смотрит на меня. Сегодня он стал немного шевелить руками, но все еще неподвижен. Человек, навалившийся на него, не смог нарушить каменного стоицизма. Он как памятник, хранящий тайну, и мне кажется, что в этой тайне моя смерть или мое безумство, ей предшествующее. Я боюсь отвести взгляд, а через секунду боюсь посмотреть вновь. Мне страшно не увидеть его там же в очередной раз. Мне страшно увидеть его на том же месте неподвижным. Мне страшно увидеть его слева, справа и где-то в межстороннем отдалении, но больше всего мне страшно почувствовать его физически. Взглядом он напускает кислоту, которая всякий раз заставляет мои глаза слезиться, но я стойко держусь, думая о том, что еще немного и оболочка глаза сожжется и наносекундой позже я скончаюсь на месте. Мое тело пронесет толпа, и, может быть тогда он исчезнет, получив что-то. Я не думаю, что я значима в данном случае, потому что сегодня умру я, а завтра та очаровательная девушка в наушниках на трамвайной остановке. Сейчас в ее ушах ритмичная мелодия, а может быть, милая в своей пошлости попса, а может она и вовсе умело подавляет внутреннее желание раскричаться на всю округу, подражая разрывному треку рок-группы, растекающемуся сначала по ее ушам, а потом стремительно по всему хрупкому телу. Да, завтра мной станет она, я бы передала эту ношу ей с радостью даже сегодня, но кажется, мне подобное не удастся. Я говорила о нем и о страхе. Меня пугает возможность его присутствия рядом. Я завидую Лектору, будь на его месте, я не боялась бы Сурового Лица, чьи глаза выжгли на всем моем теле сплошное клеймо. Я могла бы отгрызть чудовищу язык и не дрогнуть, могла бы вывернуть пальцы, затем сломать их, а потом поочередно отрезать и поменять их местами. Знаете, взять мизинец с правой руки и поставить его на место среднего пальца левой, большие пальцы сделать мизинцами, а мизинцы, наоборот, большими. Я сделала бы это, и я это представляю, но я, кажется, все же боюсь. Я упала бы в обморок, почувствовав его дыхание, я бы не сдержала пронзительный крик, если бы увидела его перед окном своей квартиры вечером, или днем, или утром. В этом наверное нет никакой разницы. Сейчас я кричать не могу. Мой рот прочно склеен, но я не понимаю, чем и что происходит. Кажется, если я закричу, никто ничего и не услышит, все как один, очаровательны в своей милой реальности - с одной стороны, и унылы и обезличены - с другой, с по-настоящему реальной. Я ненавижу смотреть на них, но даже с ненавистью готов мириться лишь бы не сталкиваться со страхом лицом к лицу, но сейчас я снова поднимаю взгляд, я по-прежнему чувствую его, а чувства обычно не подводят. Мои глаза совсем понемногу двигаются, как бы играя в перестрелку: зрачок бегает из стороны в сторону, сначала ускоренно, затем замедляясь. Напоминает немного школьников на кроссе, рванувших на старте и сдающихся, задыхающихся на 1.8 километра, когда остается меньше 200 метров, которые юнцы-спортсмены лихо бежали чуть ли не на перегонки в начале, разогревая икры и амбиции одновременно. Я такая же, как эти наивные дети в моей ловящей каждую секунду метафоры голове. Я думаю, что могу обмануть, поэтому замедляю движение зрачков. Я почему-то полагаю, что ему я покажусь более смелой, не пытающейся отвести взгляд от цели, возможно, надменной, еле открывающей свои глаза в медленном отречении от горделивого нежелания видеть туманного спутника. Но я ошибаюсь и внутри понимаю, что бескрайность и беспредельность бывают не только у морей и океанов, но и у моей глупости. Меня и мою бездарную попытку скрыть волнение видят. А еще видят, как я постоянно сморкаюсь в себя. Я не взяла платка, теперь выгляжу жалко. Только представьте себе это зрелище со стороны: девушка, остановившаяся посреди улицы, мешающая спешащим прохожим, так еще и издающая постоянные носовые всхлипы. Я в бесполезно скрытой тревоге поднимаю взгляд и не вижу его. Утро, туман все же рассеивается, и солнце едва пропускает лучи на полчаса назад проснувшиеся лица людей и на их тела, передвигающиеся уже около часа, может чуть больше. Все беспорядочно снуются, движутся лавиной в метро, кафе и на автобусные остановки. Там их обслужат проснувшиеся раньше их на час такие же унылые заспанные лица. *** Суровое Лицо исчезло на сегодня, мне кажется завтра я почувствую приближение смерти явнее, но пока что моя рука подрагивает, палец невольно двигается взад и вперед, не поддаваясь внутреннему сдерживанию, движущемуся импульсом-приказом от мозга. Сегодня подводят чувства или разум? Я еще не поняла, но пока что мне нужно справиться с рукой и теперь еще и ногой: кажется, подмерзает. Безумие, всего лишь не нашла теплый носок для нее! —Будь же он проклят вместе со всеми вашими страхами, — обвиваю скорым взглядом окружающих и кидаю на уголок сознания резкую мысль, избавляя себя хоть на минуту от этой заботы. Но вместо холода теперь я ощущаю тепло. Тепло где-то сзади, и оно пробивается сквозь новый плотный шарф, к теплой шее, подогревая ее еще больше. Я чувствую ту же кислоту, что разъедала через расстояние мои глаза несколько минут назад и вчера. Я вижу как из-за спины вновь появляется туман. Он едва распространяется и напоминает форму руки, большой руки. Она стремится прильнуть ко мне, но не может. В нос забивается сладковатый запах и смешивается с единственно ощущаемой мной морозностью. В обеих ногах появляется усталость, а к той, что подмерзла, еще и онемение. Колени чуть подгибаются, я больше не отдаю приказы собственному телу. Полагаю, оно взбунтовалось против безответственной владычицы. Сейчас я чувствую только оторванность, подо мной нет земли. Прежде чем я оказываюсь приплющена головой к ней, такой недостижимой в текущий момент, я вижу, как девушка с остановки поднимается в трамвай.