Конфетки (чай, просекко, водочка)

Какофония из обрывков слов, пронзительных взглядов и редких теплых касаний постепенно затихает. Ярик жмурится, отключает телефон, кладет очки на столик и поворачивается на бок. В темноте уже ничего не видно, поэтому глаза закрываются сами собой. И остаются только мысли и едва заметное покачивание от движения фирменного поезда. И Саша. Его приглушенный, даже немного вкрадчивый голос; — громкий звонкий смех испарился еще во вчера так же, как теплый поцелуй на прощание и сожаление в уставших покрасневших глазах — чертова пыль все-таки сделала свое дело; — что не может никак остаться в этот раз, так как все вещи оставил в гостинице, не подумав. Но обещает шепотом, что так даже лучше — больше сна им двоим, так как будут порознь. По крайней мере, в такси на обратном пути Саша снова засыпает, бережно храня теплый прощальный поцелуй на губах. И его слова, сказанные этим голосом после того, как они вновь вдруг вспомнили о важной для обоих дате. И чертов внезапный стрим помог окончательно не разрыдаться друг у друга на плечах — Ярослав был к этому близок; ему чуть больнее, так как все еще ждет своего Раскольникова в Москве, в отличие от Саши — что продолжает жить с ним, встречаясь от блока к блоку, да и в целом, меньше помнит про важные даты и цифры. Но сегодня он тоже вспомнил. И по иронии судьбы водка пришлась максимально к месту. Ярик совсем взрослый, уставший, в этих теперь уже привычных очках, чуть дрожащими губами произнес: «За великого композитора Эдуарда Артемьева», и они выпили. И все прочитали друг у друга в глазах. Год назад — вместе не стеснялись непрошенных слез, сегодня — уже без них, но с памятью и пониманием. Стрим у Баярунаса слился просто в единый Сашин голос и ласковый взгляд, хотя они точно наговорили много всего: важного, личного, и лишнего на камеру. Но один раз, под Новый год-то, можно же? Со сладостью и горечью одновременно. Чтобы правильно, гармонично, по-взрослому, не боясь открыто смотреть в глаза и обещать многое одной лишь улыбкой. Забавно, но за сладость вновь отвечала подаренная коробка тех самых белых кокосовых конфет, что буквально преследовали их еще со времен первых стримов. Нежные, сладкие, напоминающие о наивности и неловкости тех их отношений, и такие нужные сейчас, когда все изменилось, но не забылось. И они доедали их вместе с последними каплями водки, чая и пива, которое точно не стоило даже открывать, но они открыли. Ярослав почти отключается в сладко-горьких грезах, но все тот же нежный, теплый и до трепета знакомый голос не дает попасть в лапы к Морфею. — Ну и где ты? Ярослав? — А? Саш? Ты не спишь? — Нет, конечно. Закончил с соцсетями? — Наверное. — Так иди сюда, если хочешь. — Будешь извиняться? — Мне не за что. Я, в отличие от тебя, умею себя контролировать под алкоголем. — Болтаем в темноте, не видя друг друга. Так странно. И не чувствуя. — Ну так ты идешь или нет, Ярик? А то я уже раскрылся и подвинулся к стене. Под одеялом тепло. Но предложение слишком соблазнительное, чтобы от него отказываться. Сашка вечно так — то почти ничего не дает, то — сразу так много и неожиданно, что сознание можно потерять от переизбытка чувств. Рядом с ним не просто тепло, а даже сразу жарко. И Саша еще в темноте прижимается обжигающими губами ко лбу и к виску. Обнимает крепко за талию, — якобы, держит, чтобы не свалился. Но Ярослав уверенно кладет голову и руку на грудь, льнет привычно ближе, закидывая ногу. Сил нет ни на что, поэтому просто несколько мгновений рядом, чтобы поставить «точку» в питерском предновогоднем безумном марафоне концертов и стримов — мы вместе. И первые пару минут они молчат, Ярик сразу закрывает глаза, слегка трется щекой о нежную кожу и гладит по груди, сдвигая вниз одело. Ни одной нормальной мысли не осталось. — В тебе водочка, Казьмин. — Пф. В тебе тоже. — Как нос? — Не отвалился. — И как я тебя терплю только? — А я тебя? Кстати, собираешься делать, что хотел еще вчера? Интонации у Сашки вдруг немного меняются: слышатся нотки теплого насмешливого сарказма. И Ярик словно отмирает, реагирует по внутреннему, выработанному годами, чутью и привычке. Открывает глаза, хотя по-прежнему не видно абсолютно ничего, и чмокает в подбородок — мол, я тут, слышу тебя, но уже ни черта не понимаю. — Саш? Ты ж сам сказал, никакого, нафиг, секса в поезде. И целоваться после водки не захотел. — Ага. Ну подумай лучше, Ярик. — О чем? Если ты отказываешься сосаться, но при этом сжимаешь мою задницу, ауч, слишком горячо. Убери руки, грязный Казьмин. От легкого светлого смешка грудь под щекой вздрагивает, и Ярик вновь приподнимается и теперь, вновь наощупь, целует куда-то в скулу. — Не, не угадал, — довольно отвечает Сашка, но все-таки перемещает горячую ладонь повыше на поясницу. А то знает он, чем такие необдуманные действия ему грозят. Нет, в пятом часу утра точно этого не хочется. Вполне хватит воспоминаний и ощущений тех нескольких минут в гримерке перед концертом, когда Андрей Школдыченко с самым безразличным и понимающим видом оставил их одних, не забыв, правда, напомнить Саше явиться через минут двадцать на грим и обязательно закрыть дверь с внутренней стороны. Сладко и нежно было, как после половины съеденной коробки кокосовых конфет. — Ну Сашка, во мне водочка, что я сообразить могу? — Шутку ты мне показывал, помнишь? — А? Чего? — У тебя пара секунд. Делаешь и идешь к себе, потому что я уже вырубаюсь. — Ну ты вспомнил, блин. Ярик не видит, но чувствует, как Сашка улыбается в темноте, как сдерживает смех, когда ему облизывают, а потом и жадно целуют ухо. Но Баярунас не был бы собой, если бы после уха не захотел облизать и любимые пухлые губы. И плевать, что там опять Казьмин высказывал. Это ему ответный поцелуй, на прощание, пусть и на оставшиеся несколько часов перед подъемом по прибытии в Москву. На своей полке Ярик сразу проваливается в сон и уже не слышит, как Саша шепчет в темноту: — Спасибо, что уговорил на этот поезд.