Where you go i go

Уильям Байерс. 22.03.1971 — 09.10.1984 гг Лампочка слабо замерцала, проходясь ржавым ножом по расшатанным нервам сквозь закрытые веки. Юноша с растрепанной копной черных волос чертыхнулся, вытягивая руку из-под одеяла, на ощупь щёлкая выключателем на верёвке дважды, чтобы свет, забытый с вечера, перестал мигать. С усталым стоном парень заворочался в разворошенном гнезде из одеял и подушек. Говорят, будто время заживляет все твои раны, прошлое остаётся в прошлом вместе с ушедшими когда-то людьми. Майк Уиллер был категорически не согласен. В его подвале альбомы, карандаши и мелки. Ворох листов, разрисованных в миниатюрах персонажей Подземелий и Драконов. Цветастая жилетка и пару жёлтых свитеров. Глупая остроконечная фиолетовая шляпа. Майк не умеет рисовать. Эта одежда давно слишком маленькая. И он не клерик, чтобы ему подходила шляпа. А еще его кровать поставлена в подвал, чтобы все эти вещи всегда были под рукой. Он слишком сильно уверен в том, что это просто фальсификация. Дурацкая обманка от ублюдков по типу Бреннера. Уилл Байерс — живой человек и кому, как не ему, уже однажды видевшему труп лучшего друга знать, насколько реально убедить людей в чьей-то смерти? Возможно Майк Уиллер никогда не признается, что ему не хватает сил принять, что Уилла больше нет. Никогда не хватит. Громкий стук разорвал тишину подвальной полутьмы. — Майк! Ты уже встал? Опоздаешь опять и мне придется выслушивать… — Карен продолжала что-то раздражённо щебетать по ту сторону запертой двери, но вслушиваться было выше имеющихся сил утром. -…если не поднимешься через пять минут до школы добираешься своим ходом! Раздались шаги по дощатому полу и стихли, отдалившись. Рассеяно созерцая потолок, Майк даже не попытался заставить себя сползти на пол. Он скользнул взглядом по доске с кучей пришпиленной бумажной волокиты, связанной между собой сетью нитей и перевернулся на бок, заново засыпая. Ещё слишком рано, чтобы погружаться в водоворот тревожных предположений. Слишком рано. *** С резким хлопком Лукас бросил перед Дастином пару чужих тетрадей, переданных преподавателем, почти нависая над ним. — Это последний урок, а его тут как не было, так и нет! Он обещал придти сегодня на игру, но что-то я никого не вижу, — он махнул рукой в сторону пустующего места позади, — здесь! Синклер коротко прожёг взглядом парту, за которой определенно не должно было быть пусто сегодня. — Да, да. Но это же Майк, он постоянно так делает: или опаздывает, или совсем не приходит. Очевидно, сегодня он выбрал не приходить, но на игре наверняка появится, расслабься. Разъяренно пробормотав что-то, друг опустился на свое место. — Положи его макулатуру на место. Или сожги. — Глупо злиться на него. Ты знаешь, почему Майк такой. — Ага. Но это, типа, не оправдывает. Мы все потеряли. — сглотнув, парень заметно сник, растеряв свой запал. Его голос соскочил с раздраженного тембра, но остался хмурым. — Уилла и только Майк ведет себя как чертова королева драмы, зарываясь в дурацкие теории, лишь бы сбежать от реальности. Блядь, я все понимаю, но прошло уже три года, мы уже в старшей школе, но он все еще цепляется за все это! — Они с Уиллом всегда были особенными друг для друга, да? Возможно ему тяжелее, чем нам всем. Просто оставь это. Мы сделали все, что могли, Майк справится, но нужно больше времени. Лукас молча покачал головой, отворачиваясь к окну. Этот разговор звучал чаще, чем все они хотели бы за последние года. Что бы ни происходило их друг стоял на своем: они все тупицы, позволившие Уиллу исчезнуть в лапах мифических злодеев. Дастин слишком хорошо понимал все еще с детства и он же был первым, кто принял эти правила игры в общении: либо не вспоминать Уилла Байерса, либо тебя выставят за дверь, потому что он жив и они, идиоты, опять хоронили куклу. Потому что он же был первым и в том, что поссорился с Майком на этом. Высказав все, что мог, зайдя со всех сторон, он сдался, со стороны наблюдая за мельтешением остальных, когда они пытались вытащить их друга, брата, тогда еще парня, из укрытия в виде выстроенных им же стен. Из его замкнутого мирка, где лучший друг — жив, где-то далеко, но наверняка дышит и просыпается каждое утро. Хлопок кабинета и они видят сонного Майка, еле переставляющего ноги. Он почти падает на стул, кидая рюкзак рядом. Утыкаясь лбом в сложенные конечности, Уиллер все же пробормотал приветствие. Переглянувшись, его друзья ответили тем же. — Ты же помнишь про игру сегодня, да? — Лукас потыкал в него ручкой, повернувшись назад. — Конечно я помню, поэтому ты видишь меня здесь. — пробормотал Майк в дерево парты. Как будто бы он мог позволить себе упускать что-то о своих друзьях. — Да, спящая красавица, спасибо, что снизошел. — Синклер поморщился, отворачиваясь и сникая окончательно. — Что с тобой сегодня? — Майк приподнял голову, опираясь подбородком на сложенные руки, созерцая спину друга в спортивной толстовке с его номером. — Неприятности с Макс. Этот ублюдок Билли сегодня снова накинулся на них. По-моему он был обкурен. — Дастин передал Майку его тетради, выглядя расстроенным. — Она была слишком подавлена и убежала. В последнее время она замкнутая, ты знаешь. Лукас думает, Билли бьет ее дома. — Когда-нибудь он обязательно от вас отстанет, чувак. — парень потянулся и похлопал Лукаса по плечу. — По крайней мере, пока он трезвый ему не трудно вспомнить о бите с гвоздями в руках Мэйфилд. — Майк сочуствующе поджал губы. Нужно было делать что-то с этим. Друг покачал покачал головой. Прозвенел звонок. Взгляд Майка мельком упал на парту справа от себя и потяжелел. Медленно прикрыв глаза, он выдохнул. Следующие сорок пять минут прошли как в тумане. Он так и не смог уставиться куда-нибудь еще, кроме пустующего уже третий год места. *** Солнце мягко коснулось каштановых кудрей, скользя по прядям золотистыми переливами, завораживая. Расслабленное лицо девушки было умиротворено сновидениями. Что-то невероятно теплое разливалось в воздухе медово-желтого утра их небольшого домика. Кипы бумаг были разбросаны по периметру, создавая целых ворох. Джонатан улыбался, наблюдая за лучистым светом в волосах Нэнси Уиллер. Скользящее в воздухе умиротворение коснулось его, заключая в свои объятия. Заставляя быть более нежным, чем он вообще может. Они уже выросли, но их отношения не были разрушены выпуском, поиском себя и разными колледжами. На заочном обучении, но тем не менее. Они прошли через это вместе и то, что было между ними - крепче, чем простой ярлык «отношения». Это больше были не парень и девушка, это были они. Их связь, их любовь. Их доверие и поддержка. Простое слово никогда бы не смогло вместить в себе все. Главным их испытанием была смерть Уилла. Джонатан никогда не был настолько разбит и потерян. То, насколько он был привязан к своей семье всегда делало его намного более странным в глазах серстников, переживающих подростковый бунт. Позже Нэнси была той, кто впервые смог сравниться по важности с родными людьми и именно это спасло тогда. Казалось, будто важная часть самого Джонатана ушла вместе с Уиллом. Они с Джойс сутками проводили вместе, пытаясь быть сильными друг для друга. Но стоило им разойтись - пустая комната их дома давила на них так сильно, словно черная дыра образовалась там и теперь высасывала из них все хорошее. Вещи, оставленные там, так и не были затронуты, пока в этот мрак не ворвалась Нэнси Уиллер. Она знала, что значит пережить смерть близкого человека — потеря Барб ударила по ней сильнее, чем казалось. И она собиралась разрушить стены, выстраевамые скорбью вокруг семьи Байерсов. Нэнси почти поселилась с ними, возвращаясь домой только на день, или пару дней, чтобы поменять вещи и разобраться со своими делами. Тепло ее объятий и слов окружали их дом, разъедая одиночество. И заполняя пустоту. Не до конца, лишь накладываясь на нее сверху, но это помогало. Это заставляло просыпаться не в таком отчаянии. Идти дальше. Нэнси проникла в их жизнь так естественно, будто кто-то приоткрыл шторы, впуская в дом свет. Это стало привычным — просыпаться рядом с ней. Прятаться в теплее ее объятий, заряжаясь от него. Поддерживать свою маму, теперь по-настоящему быть опорой для нее. Потому что Нэнси была рядом, она была сильной для них обоих, какой умела быть всегда, когда это требовалось. И это дало ему возможность двигаться дальше. Прошло около полугода, прежде чем он понял, что действительно идет вперед. Скорбь все еще пряталась внутри его мыслей, внутри него самого, но она больше не поглощала. Она стала привычным соседом для него, лишь иногда все же захватывая. Но он вспоминал свой свет и не хотел тянуть ее во тьму после всего. Он встал на ноги и когда ему больше не нужна была опора, их любовь разрослась сильнее, становясь крепче, полная понимания, благодарности и желания идти рядом, что бы ни случилось. Они всегда выбирали друг друга теперь. Они вместе пошли на работу в газету и за два с половиной года смогли дойти до руководящих должностей. Толчком стала новость, раскопанная Нэнси, о коррупции, которая забирала с Хоукинского бюджета огромные суммы. Когда Джонатан и Нэнси выложили на стол начальства это — они наконец увидели в них потенциал. Особенно в цепкой хватке девушки. Это было замечательно — расти вместе. Они принимали друг друга со всеми границами: Джонатан всегда помнил, что в вечера, отведенные Нэнси на работу лучше не шуметь и проявлять заботу пассивно — просто оставить еду рядом, не отвлекая от непрерывного потока букв в компьютере, сделать кофе, заранее немного остудив его, с молоком и двумя ложками сахара — в плохие дни молоко сменяли сливки, взбитые, если все совсем плохо. Нэнси знала, что Джонатану важно было проводить время в одиночестве наедине с фотоаппаратом, иногда несколько дней подряд, позволяя ему пропадать, оставив лишь записку с информацией, где он и как сильно он ее любит, когда он пропадал на несколько дней по вчерам всегда звонил, чтобы сказать: все в порядке. Я люблю тебя. Джонатан возвращался с горящими глазами и кучей снимков людей, природы, чего-то нового, красивого в его глазах. Джонатан знал, что Нэнси нужно было выпускать пар, кричать и злиться было в ее характере и он принимал ее вспыльчивость. Позже они всегда говорили спокойно, обсуждали то, что подтолкнуло к ссоре. Они понимали и принимали друг друга. Целостно. Любили не отчаянно, но надежно. И именно это спасало их двоих всегда. Когда Майк полностью закрылся в себе, захлопнув все двери перед ее носом, Нэнси почувствовала себя настолько беспомощной, насколько это было возможно. Они не были с ним близки так уж сильно, но видеть его таким оказалось слишком. Смотреть за болью на дне его поникших глаз. Его черные волосы, посеревший тон кожи и погасший взгляд — до него будто больше не достигал свет. Ее брат оборвал тонкую нить, связывающую их и она не думала, что это будет настолько больно. И Нэнси никогда не признается, что быть опорой для Джонатана изначально было побегом. Но даже начиная с этого, позже она поняла, что ей хочется быть рядом. Не потому, что так чувствовала себя кому-то нужной, а из-за чего-то невероятно теплого, текущего по ее венам каждый раз, стоило им обняться. Или лежать вместе, касаясь плечами и разговаривать. Часами. То, что должно было стать лишь побегом от потери связи между ней и братом, создало собственную связь. Крепкую, дающую тепло в обе стороны. Может быть Джонатан и не замечал, насколько спасает ее саму от тьмы и кошмаров, всегда прячущихся рядом,тянущих свои длинные липкие руки. Когда Джонатан встал на ноги, то любовь, затопившая их, окрепла окончательно,создавая почву под ногами и освещая для них каждый угол. Через полтора года они сняли свой небольшой домик в окраине Хоукинса за небольшую плату и поступили на заочное обучение в колледжи, в которые хотели. Они были уверены в друг друге достаточно, чтобы оставлять расстояние для собственного «я» и собственных планов. Дом, который нашелся, не был слишком большим: две комнаты, кухня, ванная и заброшенный подвал, ключа от которого не дали. Домишко был староват, но вполне неплох: не центр города, почти отшиб, однако это компенсировалось в конце концов созданным домашним уютом. Хозяйка была очень старой женщиной, которой уже и деньги-то особо были не нужны, просто не нравилось запустение старого дома, когда-то принадлежавшего ее покойному мужу. Сама она жила где-то в Индианаполисе, приезжала только раз в год, чтобы на местном кладбище навестить мужа и заходя забрать деньги за прошедший месяц, обычно отправляемые почтой. Она вывесила табличку на то, что сдает этот дом и по Хоукинсу сразу разошлась эта новость: оказалось, что внуки купили ей квартиру, поближе к ним. В подвал она просила строгим тоном не заходить: сказала что-то странное, будто не уверена, чем там вообще занимался ее муж. Джонатан и Нэнси любили этот домик. Он находился не так далеко от дома Байерсов, что означало Джонатан беспокоился меньше, а еще — деньги действительно были не особо большими, на двоих вообще считались лишь символическими. Нэнси зевнула, улыбаясь и щурясь, приоткрывая глаза. Джонатан не смог удержаться от расплывающейся по лицу еще более широкой улыбке. — Привет. — Нэнси почти смеялась, в ее глазах плясали солнечные блики, проникающие через окна с раздвинутыми шторами. — Привет. — Джонатан поставил оба кофе на прикроватную тумбочку, отодвигая стопку бумаг. Он присел на край кровати и легко поцеловал ее в нос. Они смотрели друг другу в глаза, видя отражение света друг друга. Своей любви. *** — И команда Хоукинса вырывается вперёд в последнюю секунду! Давайте поздравим победителей! Спортивный зал взорвался криками одобрения, количество радостных визгов и аплодисментов било по ушам. Майк поморщился, улыбаясь помимо воли. Лукас забил решающий мяч и сейчас выглядел таким счастливым, каким Уиллер его давно не видел. В груди привычно заныло от осознания, как они отдалились, но он проигнорировал это, хлопая, вторя толпе. Дастин рядом улыбался намного шире. Они с Лукасом были ближе, чем когда-либо и это было хорошо. Может быть, если Майка не будет рядом с ними, то им будет угрожать меньше опасности, которая похоже заглатывает всех его близких. Джейн растерянно оглядывалась, в ее глазах плясали искорки. У них почти не было совместных предметов с ней, но она все ещё являлась их другом. После пропажи Уилла ее, казалось, раздирала вина. Даже если они не были знакомы. Сразу после всего Оуэнс, этот другой доктор из Хоукинского крысятника, забрал Джейн на неделю. Для окончательного обследования, чтобы убедиться, что с ней в реальном мире все будет в порядке. Вернулась она такой напуганной, что Хоппер почти сломал Оуэнсу лицо. Первое, что сказала девочка, когда вернулась было просьбой никогда больше не называть ее Одиннадцать. У нее есть имя — Джейн Хоппер. И нет суперсил. После этой недели Джейн Хоппер не могла использовать собственные силы. Теперь она действительно была самой обыкновенной девочкой. И после всего к ней пришло осознание, что она не против. Вокруг были друзья, спокойная и безопасная жизнь, и Джейн стала частью этой обыденности. После всего это звучало так хорошо, что в итоге ей удалось привыкнуть слишком быстро. Это заняло мало времени и когда Джейн встала на ноги вдруг поняла, что Майка Уиллера больше нет рядом. Дастин, Лукас, Макс, ее отец — Хоппер. И та, кого ей хотелось звать мамой — Джойс. Они все были рядом, до них всегда словно можно дотянуться. Но не Майк. Он, как безумный, метался по городу, засиживаясь до ночи в архиве библиотеки, лишь бы раскопать что-то о лаборатории. Донимал Хоппера, донимал ее саму, лишь бы узнать больше информации, не подозревая, что этим сталкивает ее в болезненную бездну, разъедающую изнутри. Лишь бы доказать, что Уилл Байерс жив. На просьбы остаться рядом, на уговоры, его ответом служил холод. Или злость. Он пугал маленькую Джейн и это оттолкнуло их сильнее. Майк был тем, кто показал для нее мир за стенами лаборатории. Майк был важнее, чем кто-либо. Потому что она, не знавшая ни любви, ни доверия, ни дружбы впервые ощутила человеческое тепло. Казалось, что он — ее мир. И когда вместо радости на его лице отражалась безразличная отстраненность это ранило сильнее, чем она могла ожидать. Настолько, что горячие слезы топили счастье свободы. Макс была рядом вместо того, кто носил ярлык «парня». Яркая Макс раскрашивала окружающий мир заново, помогая заново подняться на ноги, учила тому, как быть собой, учила жить. Позже они с Майком обсудили их отношения и приняли решение расстаться. Узнав поближе, что значит быть целостной самой по себе, Джейн не так цеплялась за него, даже если все еще хотела видеть его рядом. Они все еще были хорошими друзьями, но никто из них так и не смог сказать «я люблю тебя» другому после долгого времени отчуждения. Сейчас Джейн чувствовала тепло при общении с Майком и их крепкая связь была выстроена заново. Когда рамки отношений перестали их сковывать, казалось, что все наконец выдохнули. Было намного легче не думать, что ты обязан что-то делать, чтобы все было, как нужно. Майк все еще немного пугал ее в своей упрямой вере в поддельность трупа Уилла, но ей самой было тяжело говорить и упомянать о нем. Внутри сразу неприятно скребло, пробирал холод, как случалось, когда она опасно близко подбиралась к плохим воспоминаниям, которые были заперты внутри, слова, связанные с ними не обретали четкости даже в мыслях. Стоило чему-то напомнить ей, подобраться опасно близко к тем событиям, Джейн словно исчезала. Она могла неделями запираться в своей комнате и постоянно плакать, задыхаться в попытках отогнать кошмары. Кошмары преследовали ее по сей день. Уже не так сильно, но все еще были где-то рядом, иногда смыкая на ней свои скользкие клешни, сотканные из страха. — Хе-е-ей, ты меня слушаешь? — Дастин помахал рукой у нее прямо перед глазами, заставляя вздрогнуть. Майк хмуро косился. — Да. Да, прости. Задумалась. — Джейн скованно улыбнулась, сбрасывая с себя прохладное оцепенение. — Идем уже, надо поздравить нашего чемпиона. С переливистым смехом, компания спустилась вниз, где уже маячил рыжий хвост Макс. Лукас с сияющей улыбкой обнимал ее, пока она напоказ хмурилась, все равно улыбаясь. Взгляд Майка зацепился за громадный синяк на ее скуле, наливающийся кровью, почти рассекающий ее. причина, по которой ее не было на учебе. Раздражение зудом отозвалось на кончиках пальцев. Рой мыслей постепенно затихал, выстраиваясь в незамысловатый план. Панический страх, что с кем-то из них снова что-то случится сдавливал его тисками, не позволяя отпустить ухудшающуюся ситуацию. — Поздравляю, ты был хорош. — Дастин похлопал друга по спине, выглядя таким же радостным, как и он сам. Посыпавшаяся от друзей похвала и поздравления заставили Лукаса сиять еще сильнее. Он чмокнул Макс в макушку, игнорируя напускное сопротивление. — Я так рад, ребята, что вы все сегодня смогли. Майк сник еще сильнее. Причиной, почему Эдди согласился перенести кампанию на завтра был факт того, что именно он первый продал Билли травку. Позже, конечно, перестал, потому что Лукас был так разбит после первого раза, когда Макс пришлось сносить обкуренного брата, но Билли нашел какой-то другой способ укуриваться. Утверждаясь в своем решении изменить происходящее, Уиллер заставил себя немного расслабиться. Отвлечься на тепло общих объятий для Лукаса, болтовню Джейн и Макс про их сегодняшнюю ночевку. Они высыпались разноцветной гурьбой из школы, заполняя воздух своим сверкающим смехом. Громкие счастливые разговоры окутывали Майка большим уютным пледом, заставляя улыбнуться. Даже если улыбка не достигала глаз, он был рад, что они такие сейчас. Уиллу бы это понравилось. Он смеялся бы вместе с ними и наверняка в его глазах бы отражалась радость за Лукаса, за этот момент, они бы переливались мягкими волнами орехово-зеленого оттенка, потому что до его глаз всегда доставали кончики сияющей радости в такие моменты. Что-то печальное ныло в груди, но Майку не хотелось думать о том, что Уилл сейчас наверняка в отвратительном месте. Там, где нет места свету. Майк Уиллер хорошо лгал своим друзьям. Но еще лучше он лгал себе. Поэтому, когда Джейн окликнула его шуткой о вечно хмурых людях, он приподнял уголки своих губ, растворяясь в атмосфере, созданной друзьями, в звуках и запахах теплого вечера, мягко скользящего вокруг них, покачивая шелестящую траву. *** Тошнота, казалось, наполнила каждую клетку. Тринадцать почти был уверен: сейчас его вывернет и весь небогатый ужин останется на стерильно-белом полу. — Разряд. Сил на бессмысленные крики не было. Юноша сжался. По его щекам катились слезы, кожу жгло сильнее по их следу. Он молча плакал, принимая хорошо знакомую раздирающую боль. Тишину разрывал лишь треск элекричества. Тело обмякло, как только подача тока прекратилась. Усилием разлепив веки, юноша оглядел беспорядок, устроенный на этот раз. Около четырех сотен железных баночек от газировки, расставленных по помещению, были разорваны в дребезги. Их осколки разметались по полу. Усталая ухмылка разрезала лицо, потрескавшиеся губы открыли окровавленную линию зубов. За болью он не заметил, как рот заполнил характерный металлический привкус. — И вам добрый вечер, доктор Оуэнс. Молчание повисло тяжёлым покрывалом. В ушах звенело, картинка перед глазами плыла, падающая на них отросшая челка мешала, но Тринадцать заставлял себя держаться в сознании, упрямо концентрируясь на ровной поверхности пола. Ноющая остаточная боль бежала по кровотоку, почти ощутимо потрескивая внутри. — Ты знаешь, я бы избежал этого, но Доктор Бреннер настаивает на проведении этих. процедур после нарушения установленных правил. — Мужчина за стеклом поморщился, его взгляд бегал по комнате, избегая юноши посреди. — И Двенадцатая здесь, будь любезнее пожалуйста. — Как скажете, сэр. Мои поздравления за успешный эксперимент. — Двенадцать, проводи Тринадцать в его комнату. — мужчина тяжело вздохнул, поджимая губы. Хлопок двери. Невысокая девочка лет девяти-десяти остановилась в нескольких шагах, хлопая своими большими голубыми глазами. Они влажно блестели, но ровная линия помогала понять, что она держит себя в руках. Ее темные волосы мягко падали чуть ниже середины бедер, обрамлённые двумя тонкими косами по бокам, контрастируя на однотонно светлых стенах. Щелкнули тяжёлые застёжки ремней, удерживающих юношу на месте и конечности покалывающе заныли, возобновляя кровоток к сильно пережатым местам. Тринадцать постарался встать, но почти сразу рухнул обратно с болезненным стоном. Двенадцать дернулась, словно от удара, но застыла, словно сомневаясь в чем-то. Юноша покачал головой, плавно поднимаясь на подрагивающих ногах. Лишь через несколько шагов его подхватили под руку и скоро две фигуры в голубовато-белых больничных сорочках исчезли в коридоре. *** — Три. — Я знаю, ты злишься, но они бы забрали тебя, если бы не отвлеклись! — Ты подставляешься — делают больно. Тринадцать отвлекся на белоснежный потолок своей палаты, лишь бы не натыкаться на распахнутый взгляд ребенка, слишком проницательный для десятилетней. Тяжело было не понимать, к чему ведёт нарушение правил, но смотреть на то, как вместо него пытают маленькую девочку было хуже. Лучше подставиться самому, чем позволить им обратить свое внимание к ней. Ещё давно, когда он только сюда попал, они договорились звать друг друга не по полным числам. Все равно ни «два» ни «три» здесь нет — это лишь тень былой лаборатории в Хоукинсе, меньше размер, меньше исследований, меньше детей. Из особенных остались лишь они двое, цепляющиеся друг за друга, как за спасительный канат в этом холодном, пустом от излишней стерильности, месте. Оборудования было настолько мало, что им даже не стали сбривать волосы, как делали раньше, чтобы отслеживать мозговую активность. За ней наблюдали столько раз, что решили, будто лишние траты не нужны. Их просто держали, как подопытных крыс, проверяли их способности, чтобы они были под контролем. Взращивали свое оружие. Раньше были другие Двенадцать и Тринадцать, как упоминал Бреннер, но еще совсем малышкой Двенадцать спаслась, находясь вне побоища, устроенного когда-то в изначальной лаборатории. Бреннер принял решение продолжить отсчет с Одиннадцать — последней живой из прошлых экспериментов. — Я уже привык. Типа, все в порядке, меня бьют током уже сколько? — кривая улыбка коснулась его губ, когда Три неопределенно взмахнул рукой. — В сравнении со всем, что было, когда меня только сюда приволокли — это пустяк. — Все ещё больно. — нахмурив тонкие брови на аккуратном округлом лице, Двенадцать застыла, бледнея и сжимая сорочку ладонями. — Нет. — переведя взгляд на нее и приподнимая уголки губ, Тринадцать невесомо погладил девочку по голове. — Мне совсем не больно. Двенадцать судорожно втянула воздух, резко поворачиваясь лицом к нему, заставляя рефлекторно убрать руку. Мерцающая голубизна отозвалась врезающимися в грудь иголками, но не смогла согнать мягкую улыбку с его лица, лишь сделала ее чуть печальней. — Друзья не лгут. — Ее плечи задрожали, она протянулу руку и цепко ухватилась за конец рукава Тринадцать. — Ты говоришь так каждый раз, но это ложь! — дрожащий голос не мог скрыть настойчивой силы, которая в итоге повисла вокруг. После трех лет рядом ей удалось научиться выпускать свои эмоции наружу такими, какие они есть, даже если это было лишь рядом с Три. Проблема была лишь в том, что силы были продолжением ее самой, такими же естественными, как и части тела, рука или нога, ее эмоции продолжались использованием сил, являя крепкую взаимосвязь каждый раз: давящий барьер опускался на них каждый раз, стоило глазам Двенадцать оказаться на мокром месте. — Ложь! Запахло грозой. Воздух затрещал и удушающий купол исчез, оставляя после себя пустоту. Перед ним снова был лишь испуганный ребенок. Улыбка давно сошла с лица Тринадцать. Они молчали с минуту, позволяя тишине мягко накрыть их, заново выстраивая ощущение спокойной безопасности. Двенадцать беззвучно плакала, заглядывая в глаза напротив, все еще надеясь услышать ответ. Понять, почему он не хочет сказать очевидного вслух. Довериться ей, позволить быть рядом с ним, как он был рядом для нее множество раз. Тринадцать поджал губы, ощущая пальцы на своем рукаве и притянул ее в объятия, плавно покачивая. Стараясь убедить в том, что все будет нормально. — Все хорошо, малышка. — на темно-каштановую макушку девочки легла теплая ладонь, согревая и окутывая. — Я просто хочу, чтобы ты была в порядке. Когда за стенами лаборатории в окраинах стемнело, двое птиц, запертых в золотой клетке, грелись в тепле друг друга среди вычурного холода, позволяя себе уснуть в иллюзии безопасности.