Where you go i go

Шелестящий шум дождевых капель окружал каждый уголок умиротворенного леса. Мягкий стук падающих капель сплетался в паутину убаюкивающих звуков. Листики маленьких диких цветов прогибались под весом каждой, позволяя им скатиться в хлюпающую от обилия влаги почву. Мокрая зелень охватывала прохладными объятиями, кроны деревьев акварельными пятнами растекались по серому небу плачущих облаков, непоколебимому в своей бескрайности. Отдельный мир, где не было места боли и страху. Спокойствие этого места, скользящее в воздухе и мягко щекочущее нос, пронизывало до мурашек, окутывая, вытягивая усталость с напряжённой линии плеч и подрагивающих кистей, как прохлада, расслабляющая затекшие мышцы. Тринадцать слабо улыбнулся. Он сидел под одним из высоких деревьев, названия которого не мог вспомнить. Плотная листва не пропускала влаги к корням, оставляя траву под собой сухой. Туманная стена из сырости словно защищала от остального мира, здесь можно было прятаться, пока силы не истощались до болезненного головокружения. Три жалел, что необходимость в этом месте была именно в моменты, когда даже дышать было тяжело. Юноша сонно потянулся, разминая затекшие мышцы. — Доброе утро, соня. Пропустишь все самое интересное. — высокий мужчина в белой форме санитаров поднял брови, по-доброму насмехаясь над ним. — Доброе. — проигнорировав подначку, Три поморщился. От мысли, что пора возвращаться в лабораторию хотелось выть. Долго и протяжно. Может, здесь водятся волки и они примут за своего? — Малышка Двенадцать уже наверняка тебя заждалась, пока ты отсыпаешься. — Ты сам меня сюда вытащил. — вернул упрек Тринадцать. Внутри все скребло и слова Генри не улучшили его состояния. Накануне он нарушил целую сводку правил и глупо думать, будто все ограничится лишь вчерашней выволочкой на электрическом стуле. Напряжение было почти минимальным, Бреннер просто предупредил его о том, что дальше будет хуже, не наказал. Просыпаться и узнавать, что действительно было заготовлено для него, совсем не хотелось. Надеясь заглушить свои мысли, он повернулся к Генри, потирая непривычно свободные запястья. Светлые блондинистые волосы мужчины выделялись на фоне зеленых и серых оттенков лесной чащи. Когда Три только попал в лабораторию, он проводил недели одиночества, почти сходя с ума от боли и невозможности контролировать собственные способности. С Двенадцать они сблизились намного позже. Им понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к существованию друг друга поблизости. Тогда он был заперт не только в стенах этого места, но и в собственных душащих чувствах, разъедаемых болью, как ядом,все выходило из-под контроля и Тринадцать не мог управлять собственными способностями, как это делали Генри и Двенадцать. Он был сломан. Его силы были сломаны. Совсем ребенком Тринадцать рос среди рамок, выставленных отцом: «Ты должен быть нормальным, таким, каким общество привыкло видеть мужчин». Обязан. И он старался, честно старался. Так сильно, что заставил собственные силы запечатать самих себя же,задушив их в зародке. Три заставил свои силы похоронить себя на задворках сознания, даже не осознавая этого. Три сломал их на начальном уровне с помощью них самих же. И только когда все тело оказалось на грани своих возможностей, ему удалось заново их выпустить. Не починить, но воспользоваться, как сломанной рукой или ногой. Это стало ошибкой. Именно так они узнали о его способностях. Именно поэтому они забрали его в этот ад. Заставили пройти через то, что сами называли стерильным, как это прогнившее место, словом — «процедуры». Не хотелось даже вспоминать, насколько больно тогда пришлось. Боль, страх, одиночество,все они смешались с самой сутью Тринадцать и стали его частью, спутниками мыслей и тенью, отбрасываемой внутри его сердца. Он готов признать, что сломался. И сделал то, о чем сейчас жалеет. То, что сделало лишь хуже. От мысли об этом его немного замутило, Тринадцать рефлекторно накрыл ладонью свою правую руку,ощутив,как показывает щеку. Дрожь пробежала по позвоночнику и он прикрыл глаза, откидываясь спиной на ствол дерева. Присутствие Генри ощущалось прохладными мурашками на затылочной части. Он мог ничего не говорить и не делать, но Три на каком-то инстинктивном уровне знал его настроение и мысли неясными ощущениями. Это неплохо отвлекало от собственных. Словно идешь у забора, ограждающего от чужого пространства. Иногда оттуда доносились отголоски фраз или ощущений, но в остальном не мешало. Конечно, при желании можно было перешагнуть эту низкую ограду и дотронуться до клубка мыслительных процессов в чужой голове, но еще ни разу у Тринадцать не было порыва сделать этого, нарушая чужое доверие. Генри появился спустя почти год. Тогда они с Двенадцать уже смогли быть достаточно близки, чтобы спокойно болтать обо всем, что происходило. И делиться "секретами". Два всегда произносила это слово таинственным шепотом, а потом хихикала, как обычный ребенок. Тогда она поделилась, как использует свои силы, помогая Три научиться делать хлипкое подобие ее щитов. Три действительно не знал, как пользоваться собственными умениями. Как направлять их на то, что Тринадцать хочет сделать, а не разрушать все вокруг. Именно с этим ему помог Генри. Тогда, впервые увидев его посреди собственной запертой палаты, он перепугался настолько, что выдал всплеск. Все лампочки на этаже взорвались, как петарды. Бросив расплывчатую фразу о том, что они встретятся снова, Генри исчез. А Тринадцать очнулся в задыхающемся состоянии, близком к панике. Холод, окутавший его тогда был настолько знакомым, что его вырвало прямо на пол. Забежавшие секунду спустя санитары пытались допытаться о правде после того, как выволокли его по всевозможным исследованиям здоровья, но все, что Три сказал им было отмазкой о простом кошмаре. Что, в основном, не было таким уж враньем. Спать без кошмаров было почти невозможно. Последний раз он высыпался еще вне этого жуткого места. Во второй раз Генри пришел во сне. Сначала это был просто пустой лес и Три подумал, будто это очередной плохой сон, где ему придется убегать по лесным сумеркам от жуткого стрекота позади. Но минуты тянулись и ничего не происходило. Тогда его медленно накрыло осознание: все слишком. реальное. Резко обернувшись, он спиной прижался к ближайшему дереву, чувствуя, как дыхание сбивается в панике. Белое пятно посреди сумрака плавно приближалось. Мужчина с аккуратно убранными в статичную прическу волосами, в белой рубашке, заправленной в брюки. Похожую одежду носили санитары и тогда Три решил, что точно сходит с ума. Он хотел броситься бежать, но не смог даже двинуться. Грудная клетка сжалась, мир исказился перед широко раскрытыми глазами и все замерло. Мгновение. Второе. Не происходило ровным счетом ничего, лишь мужчина с холодными глазами и мягкой улыбкой застыл в нескольких метрах от тогда еще совсем мальчика, словно выжидал чего-то. Фантомное ощущение поползло по шее, когда их взгляды все же пересеклись, но Тринадцать поставил то, что он называл своим барьером от страха. Ему иногда казалось, будто по шее ползет что-то ужасно гадкое, холодное, парализующее все его тело. И когда он случайно обмолвился об этом Двенадцать, она сказала попробовать ему заблокировать это ощущение так, как она его учила ставить ограждающие щиты. И это помогало каждый раз по сегодняшний день. Сейчас Три никогда не убирал его, желая оставаться в относительном спокойствии. Подождав еще немного, Генри расслабил свою улыбку, а с Три спало оцепенение. Он представился номером Один, показал свое тату, стал наставником, который научил Тринадцать пользоваться собственными дарами. Его силы были сломаны не только им самим, но и Бреннером. Чтобы заставить их снова выйти наружу он использовал «электротерапию». Фактически его тело выводили на пределы тем, как часами держали под током, заставляя терять весь контроль, сознательный и подсознательный. Это приводило к разрушениям размером вплоть до нескольких этажей. Ломалось все, что было хрупким или имело отношение в тот момент к электронике. По теории докторов именно благодаря этому его «дар» смешался с электричеством и обрел плоть. Ни у Генри, ни у Двенадцать, ни у Одиннадцатой не было видимого воплощения способностей. Но его переломанная и сросшаяся заново в оставленном положении «кость» непроизвольно изменилась. Все зависело от силы, которую нужно было приложить. Чем больше, тем виднее — небольшие воздействия на пространство, как телекинез не слишком массивных предметов, являли собой лишь чуть слышно потрескивающий воздух. Если требовалось нечто большее иногда можно было увидеть голубоватые вспышки напряжения. И Тринадцать не мог поспорить с Генри, что это было красиво. Раньше, когда он еще любил рисование, он бы наверняка постарался изобразить это на бумаге, но сейчас пишущие принадлежности вызывали лишь неприятную тоску, захватывающую его с головой. — О чем задумался? — голос мужчины выдернул из воспоминаний. Три вздрогнул, переводя взгляд обратно на него. — О наших тренировках. Я рад, что мы уже давно их не проводим. — Три поморщился, криво усмехаясь. Желания говорить о мрачных воспоминаниях так и не появилось,даже спустя два года знакомства. — Тебя нужно было обучать. — расплывчато бросил Генри, равнодушно пожав плечами. Тринадцать скорбно вздохнул. Генри выглядел едва за двадцать пять, но иногда вел себя, будто вчера отметил семидесятилетие. — Мне пора. Мужчина кивнул. Три закрыл глаза, ощущая покалывание на кончиках пальцев и на своих ресницах. Юноша ощутил короткий миг падения обратно на подушки. Волна тошноты прошлась по телу, подкатывая к горлу и застревая там комком. Разлепив веки, он снова увидел белоснежные стены лаборатории и сопящую под боком Двенадцать. За стеной послышались шаги и поворот ключа в замке двери предвещал санитара, делающего утренний обход и сопровождающего на завтрак. *** Теплый ветер растрепал черные кудри, собранные в хлипкий хвост, проходясь по ним маленьким ураганом. Солнце нещадно пекло так, словно оно хотело обернуть его в свой жар, чтобы поплавились даже кости. Майк неловко чертыхнулся, смахивая спутавшуюся челку с мокрого лба. Начало июня принесло с собой нестерпимую духоту, убивающую все живое на своем пути. Хотелось закрыться в прохладной тени подвала и не вылезать оттуда, пока не наступят рождественские праздники. На календаре значилось лишь второе число, стоило радоваться, что до выставления годовых отметок осталось всего ничего и скоро можно будет спать столько, сколько захочешь, не вспоминая о нудной домашке и дурацких одноклассниках, но для Майка это значило лишь тянущую боль в груди, печаль, мешающуюся с течением крови по венам. Стоило взгляду опуститься на пустующую парту рядом и казалось, что он мог почувствовать на кончиках своих пальцев присутствие человека, которого здесь нет. След, оставленный им был слишком заметен, он висел тяжелым, но слишком знакомым, родным чувством. Не скорбь — это была уверенность в собственном убеждении. В собственной вере. И каждый раз было так тяжело терять это. Оказываться один на один со своим разумом, со своими догадками, прослеживать ладонями переплетение нитей на созданной им доске, что связывали всю найденную информацию. Казалось, прошло уже три года, но Майк ощущал, будто все это — просто затянувшийся плохой день или кошмар. Ужасно правдоподобный, отвратительный кошмар. И ему было плевать, что остальные думают, будто он свихнулся, будто несет бред и притягивает все за уши. Майк был уверен в том, что Уилл жив и его смерть — правдоподобный спектакль. Количество доказательств, собранных за все это время уже давно образовали почву под его ногами, благодаря постоянному поиску информации. Новое продолжало добавляться с каждой неделей или месяцом и каждый раз держа в руках зацепку, вырванную из тени, Майк снова вспоминал, какого это — дышать полной грудью и вместе с тем задыхаться от нахлынувшего кислорода. Пронизывающая дрожь пробежалась по всему телу и юноша заставил сделать себя пару глубоких вдохов и длинных выдохов. Подняв голову, он понял, что даже не заметил, как уже подошел к нужному месту. Майк толкнул дверь и звон дверного колокольчика переливами разнесся по магазинчику электроники, оповещая о новом покупателе. *** -Уиллер, шевелись. -Скройся, Мэйфилд, Лукас все равно уже час поджидает тебя у школы влюбленным голубком. -Завидуешь? Ничего, когда-нибудь и за тобой парни будут бегать. — Макс рассмеялась, ускоряя шаг. Ее тихие шаги эхом разнеслись по полупустой школе, синий рюкзак повис на одном плече, подпрыгивая. Майк закатил глаза, беззлобно усмехаясь и поправляя свою черную сумку, перекинутую через плечо. Привычные подколки уже давно не ранили по-настоящему. В последнее время Макс почти перестала зависать с ними из-за Билли, душащего ее контролем. Сегодня он отправился на подработку тренером по плаванию, которую, по рассказам, забросил. Макс торжествовала наконец освободившемуся от него дню и было приятно видеть ее без свежих побоев, даже если старые еще не успели сойти, не скрываемые в узком кругу их компании. К тому же, благодаря отсутствию Билли, все время доносившего на ее косяки, ей удалось убедить свою мать забрать ее с кафе, в котором сегодня все собирались, и наконец обновить ее скейт новыми колесами. Они вышли на улицу и Макс поспешила к машущему им рукой Лукасу, тепло улыбающемуся ей. Он придерживал свой велосипед около недорогого красного байка, поблескивающего на солнце. -Привет. — Лукас переплел свои пальцы с Макс, довольно жмурясь. Майк кивнул ему, скользя пальцами по корпусу своего мотоцикла. Устроившись на сиденье, он повернул ключ, заводя мотор. -Все еще не могу привыкнуть, что ты больше не на велике. — друг коротко обернулся на забравшуюся позади него Макс. Поставив ноги на педали, он выехал с их велосипедной парковки у школы. — Теперь я будто черепаха. Неопределенно хмыкнув, с тихим ворчанием шуршаших на гравии шин, Майк направил свой байк за ним, ощущая спокойствие от массивного руля под ладонями. -Ага, мы все уверены, что тебе просто в голову ударило что-то, раз сам Уиллер так запарился. Серьезно, от тебя меньше всего ожидаешь трудоголизма, но вспомнить, как ты впахивал ради своего Триумфа страшно. — за шумом дороги и ветра голос девушки слышался прерывисто, донося лишь общую суть. — По крайней мере, ты теперь приходишь позже всех на половину часа, а не на целый. — Макс хихикнула, расплываясь в знакомом язвительном выражении лица. Резкий визг ударившего по газу мотоцикла заставил подавить желание зажать себе уши. С оглушающим звуком Майк обогнал их, оставляя за собой облако пыли. -Встретимся на месте, мисс Пунктуальность! Одна из его рук была оторвана от руля и отставленный средний палец удалялся так же стремительно, как и злорадный смех, адресованный возмущенным возгласам позади. Давно потерявшая свои яркие цвета вывеска местного кафе серо глядела на затормозившего на парковке парня. Большие затемненные окна, тянущиеся вдоль стены заведения, открывали вид пустующих столиков и длинной барной стойки напротив такого же прозрачно-коричневого входа. Припарковавшись справа от здания, на парковке для байков, он ехидно приподнимал кончики губ, оглядывая все ещё пустое место для велосипедов у входа. Уже, казалось бы, забытое ребяческое чувство победы кольнуло где-то в груди. Когда Майк толкнул маятниковые двери с тихим скользящим шорохом, внутри тени прохладного кафе раздавался приглушённый разговор за одним из немногих занятых мест. Дастин помахал рукой, подзывая к себе, а Джейн расплылась в своей спокойной улыбке. -А где Макс и Лукас? — она глазами проследила за Майком, опустившимся на мягкий бордовый диванчик напротив, и перевела взгляд, устремив его сквозь окно, на небольшой выступ от которого опиралась локтем. Неопределенно хмыкнув, юноша пожал плечами, даже не пытаясь скрыть своей ухмылки и поправляя свою сумку. Спустя минуту в двери ввалились двое запыхавшихся подростков. Огонь на голове Макс растрепался, превращая ее распущенные волосы в запутанный беспорядок. Лукас со слабым стоном повалился рядом с Джейн, а Майк пропустил подругу сесть у окна, чтобы оставаться с краю, подальше от солнечных лучей. Поблагодарив кивком, Лукас впился в протянутый стакан с водой, опустошая его за пару мгновений и пожаловался, что был заставлен крутить педали на максимальной скорости. Дастин закатил глаза, понимая, что пропустил их очередную стычку. Джейн растеряно улыбалась. Спустя мгновение к ним подошла молодая официантка, на вид немногим старше самой компании. Майк подрабатывал здесь, когда копил на мотоцикл и знал почти всех работников, потому они перекинулись быстрым приветствием и формальным обменом любезностей, прежде чем все сделали свои заказы. Разговоры ни о чем вихрем кружили в воздухе, создавая комфортную обстановку. Веселые подначки и размышления о грядущем конце года плавали в воздухе, казалось, постарайся достаточно и сможешь ухватиться за концы фраз, скользящих вокруг непрерывным потоком. Эти встречи не были редкостью, они часто собираись в этом кафе или у озера в Хоукинском лесу, болтая обо всем и позволяя друг другу быть неотъемлимой частью их жизни. Майку нравилось наблюдать за безмятежностью своих друзей, за тем, как они позволяют всему этому окутать их. Ужасы прошлого будто отступили навсегда, наверняка вспоминаясь остальным лишь дурными снами. Прошло столько времени, что даже Джейн, казалось, чувствовала себя в абсолютной безопасности. Это было нормально. Лишь сожаление о том, что тот, кто заслуживал не меньше любого из них этого мира, не давало Майку позволить себе того же. Острое отсутсвие человека, который должен быть сейчас здесь жгло кожу и поселилось пустотой в грудной клетке. Если бы только. — Майк! Голос Лукаса, словно ведро ледяной воды, обрушился на него, заставляя вздрогнуть. Майк рассеянно заморгал, огладывая друзей. Почти все отвели взгляд, только сам Лукас смотрел с прямым раздражением в напряженных плечах. — Ты опять не с нами, да? — парень поморщился. — Дай угадаю: думаешь о том, как все плохо и жалеешь себя? — Прекрати. — Дастин нахмурился, вглядываясь в растерянное лицо Майка и переводя взгляд на дорогу, видневшуюся через окно. — Мы уже обсуждали это на днях и я думал ты меня послушал. — Дай мне договорить, Дастин. Потому что это, — выделив последнее слово, он с силой ткнул в Майка пальцем. — паршиво. Майк нахмурился, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Осознание того, о чем друг собрался «договаривать», было на поверхности и поднималось уже не в первый и не во второй раз. Остальные замолчали, очевидно решив дать шанс этому разговору. — Серьезно, чувак, сколько можно? — тон его голоса был полон гнева, но на последнем слове сорвался и задрожал, словно долго подавляемый порыв наконец получил свободу. Лукас опустил свою ладонь обратно на стол, выглядя так, будто это на него собираются кричать, второй потерев плотно сжатые веки, словно собираясь с силами. Когда же речь снова зазвучала, злость вернулась с новой силой, а напряжение резко опустилось на всех них. — Мы столько раз уже ссорились о том, что ты не с нами. Не здесь. Что ты упрямо держишься за наши детские годы и не хочешь двигаться дальше, а просто мучаешь всех вокруг. Уилл мертв и ты знаешь это! Прошло чертовых три года, но смотри-ка: ты даже не отрицаешь того, что думал именно о нем со своим этим выражением лица единственного, кто понимает бренность нашего мира. Майк, ты не можешь все время цепляться за мертвого, выставляя все так, будто все мы здесь тупые. — Макс что-то прошипела, но шум от бурлящей внутри злости, заглушил ее слова для парня, видящего перед собй лишь застилающий глаза гнев. — Ты просто не хочешь признать, что проебался. — Лукас поднялся из-за стола, упираясь в него ладонями. На этот раз его ощутимо потянули обратно и ударили по одной из рук, но все, о чем он мог думать было следующими словами, сочившимися ядом. — Потому что ты был там. Потому что ты не смог ничего сделать. Это не было несчастным случаем, ты просто позволил этому случиться и теперь не можешь принять, что проебался! Когда кулак врезался Лукасу прямо в нос со вспышкой боли, он пошатнулся и упал назад на красный диванчик. Он смотрел на Майка с широко раскрытыми глазами, полными разочарования и обиды, осевшие пеплом выплеснутой злобы. Грудь Майка тяжело вздымалась, а все еще поднятый кулак саднил в районе костяшек, но это меньшее, что сейчас его волновало. Слова, произнесенные только что звенели внутри, впиваясь в мозг иглами, воруя весь воздух. Кровь стучала набатом, бурля от сказанного, горячей лавой затапливая здравые мысли и медленно разъедая внутренности. — Пошел нахуй. Майк просипел это сквозь стиснутые зубы, четко чувствуя, как короткие ногти впиваются в кожу от силы, с которой он сжимал подрагивающие кулаки. Отопнув назад скрипнувший диванчик, он вылетел из кафе, оставляя двери еще пару секунд колебаться из стороны в сторону. Духота сдавила грудь, но юноша не обратил на этого внимания, широким шагом сворачивая к своему байку. Кончики пальцев закололо и они непроизвольно дернулись. Майк почувствовал, как мелко дрожит и в раздражении пнул пустую бутылку, выкинутую кем-то из уже давно исчезнувших посетителей. Она отозвалась возмущенным бряканьем, отлетая на несколько метров и разбиваясь о горячую мусорку, установленную недалеко от места для парковки велосипедов. Наконец добравшись до оставленного мотоцикла, он прислонился к раскаленной поверхности, спиной к кафе, опираясь на нее и не возражая чувству боли от обжигающей стали, нагретой солнцем.Липкими от крови пальцами он выудил из кармана зажигалку и сигареты, нервно закуривая. Никотин проник в его легкие, словно проталкивая в них воздух заново, расслабляя мышцы. Майк позволил зависимости успокоить его, не вслушиваясь ни в одну дребезжащую мысль из кричащего клубка, вертящегося у него в голове. Он непроизвольно цеплялся за тонкую никотиновую палочку, тлеющую в его хватке, словно это было его единственным спасением сейчас. Паника, приходящая на место утихающей злобы, медленно захватывала его тело, проникая сквозь успокаивающий дым, разъедая последние крупицы самообладания. Ремень сумки давил, словно в ней резко оказалось нечто весом в несколько десятков килограмм. «Потому что ты был там и не смог ничего сделать». Как хорошо он знал эти слова. Они звучали внутри его черепа так часто, что стали естественными. Было так больно слышать эти слова, но не потому, что это сказал его друг. Это ощущалось пеплом на языке и ударом поддых лишь по той причине, что все эти слова — правда, которую он давно знает. Единственное, в чем промахнулся Лукас — Майк давно принял, что проебался. Что это его вина и именно он позволил этому случиться. Он жил с этим грузом вины так давно, но никогда не позволял просочиться ему наружу. Сегодня впервые кто-то озвучил это и пустил гулять по воздуху ядом, ранящим отравленными иглами внутри его вен. Воспоминания, с таким трудом спрятанные внутри, снова всплывали перед его глазами и Майк ощутил, как дрожь перерастает в крупную, а никотин больше не в силах подавить вьющееся внутри отчаяние. Слезы задрожали в его глазах и он попытался стереть их со своего лица дрожью ладони. Несколько капель упали на черноту горячего асфальта и почти сразу испарились. Сигарета уже дотлела до фильтра и была отброшена в сторону. Майк никогда не просил понимания или поддержки, он не требовал ни трепетного обращения с собой, ни аккуратных слов в свой адрес, но правда надеялся, что никто не захочет вытащить его загнившую рану, скрытую под слоями мыслей, времени и убеждений, тщательно прикрытой им внутри, охраняемой так долго, на палящий солнечный свет, чтобы заново разбередить ее и заставить кровоточить снова и приносить боль с прежней силой. Он почувствовал, как задыхается и тревожно оглянулся распахнутыми глазами, чувствуя под собой разорванные провода электроники и битое стекло. Вокруг не было никого. Пустая парковка впереди была единственным свидетелем, как юноша сжался под тяжестью своих ран и воспоминаний, позволяя обжигать себя, позволяя боли пройтись по старым трещинам внутри. Он знал, что никто не пойдет за ним. Потому что никто не сможет нарушить повисшее молчание. Потому, что Лукас уже затевал этот разговор во множестве его вариаций. Он делал это снова и снова, разбивая Майка по кусочкам заново, думая, что если ткнуть его лицом во все это, то что-то поменяется. И потому, что еще раза с третьего все уяснили, что единственный ответ Майка на чужое присутствие — попытаться ужалить. Он знал, что они хотят положить этому конец точно так же, как и Лукас и ничего не мог им противопоставить. Никто не слышал его. Никто и не слушал. И сегодня не произошло ничего нового. Просто Лукас перешел черту так, как и всегда, в этот раз он лишь попал туда, куда Майк совсем не ждал и казалось, можно было ощутить, как кровоточит все его тело, исколотое короткой речью друга. Он чувствовал себя таким уставшим, сидя на асфальте, покрытом дорожной пылью и мусором. Он чувствовал себя разбитым и утратившим все силы, которые у него когда-либо были. Он не хотел драться и делать другим больно, но это был единственный известный ему способ защитить себя и не позволить другим увидеть, как кровь падает на землю густым потоком с так и не заживших невидимых глубоких рубцов. Когда тошнота застряла внутри его горла Майк ощутил острою необходимость сбежать, ударившую в голову. Навязчивые мысли загудели, оглушая и заставляя трясущейся рукой зацепиться за руль мотоцикла, игнорируя истощение от одного этого действия. Перекинув через сидение ногу и убрав подножку, юноша поспешно уехал с парковки, старательно смаргивая мутную картинку. Что-то в черепной коробке подсказало, что садясь за руль в таком состоянии можно и убиться. Спустя секунду он слабо понял, что он был бы не против этого. Джейн проследила, как красно-черная точка исчезла, оказываясь в слепой зоне окна. Она перебирала в руках салфетку, погрузившись в раздумия. Ее лицо отражало неуверенное упрямство, скопившееся в опущенных уголках губ и взгляде, направленном куда-то за окно, в скрытую стеной деревьев дорогу. *** Ветер с тихим звоном ударил в окна порывом ветра, принося с собой сумерки. Сэм Оуэнс снял свои прямоугольные очки, почти беззвучно опустив их на стол и устало прикрыл глаза ладонью. Кипы бумаг на столе его небольшого полутемного кабинета, освещаемого лишь теплым светом настольной лампы, казались неподъемными. Он не мог вспомнить, в какой момент ему пришлось перестать жить так, как диктует совесть. Наверное это случилось, когда он пожал руку Мартину Бреннеру, не подозревая, насколько бесчелевечным может быть этот мужчина и на что сам Оуэнс подписался. Бедные дети. Они были лишь оружием для всех, кто здесь находился, но все, чем он мог помочь — стараться минимизировать вред, который все равно был чрезмерен. Оуэнс мог признаться самому себе — его слегка тошнило при взгляде на мальчика, которого сломал Бреннер. Если бы не условия, на которых его заставили сотрудничать со всеми этими людьми и покрывать их, Сэм наверняка бы сделал все, чтобы не допустить тех отвратительных вещей, которые сделал с этими детьми Мартин. Сейчас у него уже не было выбора, но вина разъедала изнутри уже не первый год, постепенно отравляя все сильнее. Стук в дверь и доктор Оуэнс отнимает руку от своего лица, бросая разрешение войти. Дверь открывается тихим скрипом и слегка ссутулившаяся фигура останавливается в проеме, легким толчком закрывая за собой. Юноша, слишком худой, чтобы выглядеть здоровым, хмуро смотрит прямо на мужчину. На дне его глаз настороженность, колющая враждебность, а на руках застегнуты тяжелые браслеты. Его каштановые волосы до плеч в небольшом беспорядке, почти ровной линией челки падая на лоб. — Санитары сказали, Вы хотите меня видеть. — Тринадцать замер, ожидая реакции на свои слова. Доктор мог чувствовать лишь горечь, осознавая, насколько это покалеченное дитя отличается от самого себя еще до того, как Бреннер добрался до него. — Да. Присаживайся пожалуйста. — он указал на стул перед своим столом. — Итак, как прошел твой день? — Вы хотели знать, как прошел мой день? — юноша сильнее нахмурился. — Не совсем. — доктор задумчиво переложил документы, цепляя один из них и выуживая, чтобы перечитать в десятый раз. — Видишь ли, — голос звучал мягко, настолько, насколько мог себе позволить Оуэнс, но почти искрящееся напряжение повисло в воздухе. — недавно были замечены очень подозрительные люди в нашем штате. Русские. Не буду тянуть: нужно, чтобы ты добрался до одного из них и достал информацию о том, зачем они приехали сюда. Доктор положил документ с биографией мужчины лет тридцати, развернув лист к Тринадцать так, чтобы он смог прочитать его, если бы захотел. Темноволосый русский смотрел в камеру так, будто фотограф сказал нечто очень оскорбительное. Оуэнс знал, что Тринадцать старается сдерживать любое проявление эмоций. Не нужно было быть гением, чтобы это понимать, учитывая, наскольк небезопасным было это место. Но сейчас можно было прочитать все мысли на лице мальчика. Трясущимися пальцами тот схватился за стол и злость, с которой он смотрел почти опалила лицо Оуэнса. Сжатые до побеления губы тяжело разомкнулись. — Я не собираюсь этого делать. Они просто туристы или приезжие, в чем проблема? Это все не значит, что они заслуживают… — Тринадцать сделал заминку, выглядя так, будто только что подавился воздухом в собственных легких. — этого. — Пожалуйста, подумай хорошо. С последнего раза прошло столько времени и ты намного лучше управляешься с собственными силами, уверен, на этот раз ничего не случится. — Нет. — Твой ответ не изменится? — Нет. Тринадцать встал, разворачиваясь, чтобы уйти из мрачности кабинета, слабо освещаемого лишь настольным светильником. Когда он уже взялся за ручку, доктор снова нарушил тишину. — Я дам тебе еще время подумать и спрошу завтра. — опуская на документы невидящий взгляд, Оуэнс продолжил тихим бормотанием. — Ты же понимаешь, что не можешь отказать? Молчание повисло и без того понятным ответом. Тринадцать почувствовал, как сердце стучит где-то в районе горло, словно застряв там. Прежде, чем пришло осознание, перед глазами уже стоял коридор с голубовато-белым больничным освещением. Санитары что-то проворчали позади, направляясь следом, но собственное шумное дыхание помешало расслышать их. Конечно Тринадцать знал, что не может вечно убегать. Это лишь иллюзия выбора, через которую здесь пропускают всех. Если завтра ответ не изменится на положительный, то последует наказание. А после него еще одно. И, может, быть еще пару тройку, пока наконец Бреннер не услышит «да». Запястья страшно зачесались, обжигая и стягивая вокруг горла невидимую петлю — гарантия того, что Тринадцать не сбежит и не навредит никому здесь. Гарантия «заложника». Техника была бесполезна, но Три — все еще живое существо, подверженное воздействию препаратов. Стоит попытаться снять этот современный аналог наручников и автоматический механизм сделает инъекцию, которая не позволит остаться в сознании дольше, чем минуту. Скорость, с которой это происходит слишком большая, чтобы успеть снять или разбить браслеты, сколько не пытайся — тебя ждет только пустой искусственный сон. Нельзя было сказать нет, но запах крови забивал нос, стоило только подумать о противоположном ответе. Тринадцать хотел попытаться не позволить им услышать то, что они хотят так долго, как только сможет. Его не волновало это в последние месяца или несколько лет и согласие было легким способом получить, что захочется: вкусную еду, какое-то время уединенного отдыха, заколки в любимых цветах Двенадцать, интересную книгу. Но сейчас внутри скребло от мысли об этом, потому что в последний раз, который был так давно, что слабая надежда поселилась внутри, Два смотрела на него своими огромными глазами и все повторяла, что от него пахнет кровью. Что ей не нравится, когда он так похож на них. Больше всего на свете Тринадцать хотелось никогда не походить на людей, сделавших больно Двенадцать и ему самому. На бездушных врачей в белом, которые снова и снова окунали их в это безумие. Если придется убить снова. Тринадцать не мог сказать, не станет ли он окончательно, как они. Как люди, которые готовы утопить их в боли и отчаянии только из собственной выгоды. Может быть, он не сможет им действительно отказать, но по крайней мере это не будет его выбором, не в этот раз. Оказавшись в своей палате он увидел посапывающую Двенадцать, обнимающую одну из подушек, оставленных с прошлой ночи, когда Три призвал из ее собственной комнаты одну. Слабая улыбка тронула его лицо, не достигая глаз. Тринадцать присел на край кровати, невесомо поглаживая девочку по голове и прикрывая свои глаза. Теплые волны мягко качали ее. Темные волосы скользили по голубой воде озера. Девочка безмятежно улыбалась, позволяя воле морских угодий растворить в себе беспокойство. Успокоить, окутать, почти как родное дитя. Горы, покрытые лесами и скалистыми обрывами, являли собой высокие стены вокруг озера, впитавшего тепло солнечных лучей в этих местах. Свежий воздух пронизывал слабое тело, наполняя его жизнью, его лекгих порывов было достаточно, чтобы водная гладь шла волнистой рябью, снова раскачивая на своей поверхности копну волос. Подушечки пальцев ощущали малейшее движение толщи воды, все ее существо чувствовало единение с этим местом. Она раскинула руки в стороны, а озеро мягко подтолкнуло ее в спину, ненавязчиво удерживая. Шероховатые от следов прошлого, юношеские ладони неожиданно защекотали ее под ребрами и улыбка девочки стала шире, а распахнувшиеся глаза заискрились. Жизнь, текущая в этом месте приятно ощущалась потоками воздуха, запахами, что он нес за собой долгим шлейфом, звуками, что он приносил и раскладывал в замысловатые узоры переливов, разнообразием оттенков, созданных за тысячи лет, вокруг которых он кружил. Это место — обитель жизни, а не горная крепость. Окруженная хребтами, Двенадцать чувствовала себя свободной. Она не знала этого слова, пока не оказалась здесь впервые. Пока Тринадцать не показал этого. Он рассказывал, что был тут еще маленьким мальчиком, когда мир не ограничивался стенами пропахшей лекарствами комнатки с небольшой кроватью без намека на окна. Его отец получил солидную премию в тот год и мама выпросила отпуск для этой поездки. Три не называл имен, не указывал, какого цвета были волосы его брата, любили ли друг друга его родители. Двенадцать не была уверена, что хочет знать и видеть боль от воспоминаний на когда-то очень мягком лице. Это было их местом, здесь Два и Три не носили числа и не стремились к ярлыкам. Они были собой и отпускали себя. Двенадцать не могла создавать такие иллюзии, погружать в воспоминания так реально, будто ты действительно находишься в этом месте. Тринадцать делал это для нее каждый раз после плохих дней. — Обход совсем скоро, пора возвращаться, нам нужно быть в сознании при нем. Девочка поникла, переворчиваясь лицом и немного дерганными движениями удерживая себя на плаву. Что-то тоскливое промелькнуло в ее чертах, когда она окинула пейзаж вокруг взглядом и кивнула. — Все в порядке, мы обязательно вернемся сегодня. Двенадцать надула губы, словно обижаясь. Вина едва ощутимо кольнула Тринадцать изнутри, но была смыта неожиданным всплеском воды, окропившим все лицо и забившим глаза, который вызвала Двенадцать, довольно хлопая по поверхности ладонями, направляя все брызги в его сторону. Смех зазвенел в теплом воздухе и ехидство вытеснило печаль. Три нырнул, проплывая за двенадцать и резко выскочил позади, с плеском позволяя вызванной им стене брызг захлестнуть девочку. На короткое мгновение они забыли, что им нужно вернуться и мир боязливо опрокинулся, стоило дверной ручке в реальности дернуться. Тринадцать поморщился от резкости, с которой пришлось мириться. Из-за страха, вызванного шумом двери он вытащил их из иллюзии рефлекторно, даже не успев подумать. Тошнота привычно застряла между ребер. Мужчина, совершающий вечерний обход перед сном, окинул их отсутствующим взглядом и вышел, не сказав ни слова. Три с извиняющейся улыбкой обернулся к Двенадцать. Она захихикала, глядя на его выражение лица. Он закатил глаза, наклоняясь, чтобы шутливо пощекотать ее. Когда рассвет поднимался над горизонтом в их ушах стояли спокойные звуки разбивающихся о берега волн и перекаты умиротворенных разговоров в их плеске. *** — Что?! — Передозировка. Билли в больнице с передозировкой чертовыми наркотиками. Макс поежилась, наблюдая за потерянными лицами друзей. Джейн легко сжала ее плечо, желая поддержать. — Как.это случилось? — Дастин не выглядел напуганным, скорее так, будто недоверял прозвучавшим словам. — Ты можешь не говорить, прости. Я просто.он же вроде только в спорт вернулся? Плаванье, все такое. — Не то, чтобы нам было жаль его после всего, но ты можешь рассчитывать на нашу поддержку. — Джейн отстранилась, позволяя Лукасу обнять Макс за плечи. — Все в порядке. Мы нашли его позади дома, он был в отвратительном состоянии. Никогда не видела Билли таким напуганным. Видимо ему не понравился приход. Внутри дома была выключена вся техника, судя по осколкам в его лице и руках, наркота заставила мозги Билли думать, будто за ним кто-то гонится и пытаться отогнать этого кого-то бутылкой из-под дешевого бухла. — Да уж. — Лукас нахмурился, косясь на Дастина, пожавшего плечами, намекая, что даже он не ожидал такого сумасшествия. — Что только наркота не делает с людьми, почему только нужно убивать себя ради кайфа? — Плевать, мне его не жаль. — Макс скептически взглянула на друзей, словно подозревая их в сочувствии к нему. — Пусть делает, что хочет, верно, Джейн? Когда взгляды компании обратились на Джейн, она вздрогнула, словно сама не заметила, как ушла в себя. Проигнорировав насмешливое осуждение от подруги она качнула головой, соглашаясь. — Простите, задумалась. Ты права. — ее глаза снова уплыли с рыжей макушки и нашли копну черных волос, подвязанных в низкий хвост. Словно почувствовав взгляд, Майк обернулся, сталкиваясь с ней в молчаливых гляделках. Джейн на секунду прервала их, отметив необычно низкие рукава для жаркого июня, прикрывающие ладони почти до конца, чтобы снова вернуться к беззвучному столкновению глаз. — Не так важно, что подтолкнуло его, он заслужил. Фигура в свитшоте Адского Пламени скрылась за поворотом, отходя от шкафчиков и исчезая. Нечто горькое, похожее на неуверенную догадку, проклюнулось внутри, распуская свой бутон.