Бесконечный туман

Мы просидели в кафе почти до самого вечера, и время, которое поначалу тянулось медленно, постепенно стало ускользать незаметно, растворяясь в мерном шуме прибоя за окном. Сатору рассказывал о том, что произошло после падения Татэноками. О хаосе, который последовал за разрушением клана. О собственном пробуждении — о том, как он очнулся после той ночи, когда я держала его на руках и была уверена, что он мёртв. Он говорил без лишней драматизации, почти сухо, словно пересказывал отчёт, но за этой сдержанностью я чувствовала напряжение — воспоминания всё ещё резали. А затем он сказал это. Он рассказал, как убил Фушигуро. Слова прозвучали тихо, без бравады, без гордости — как факт. И именно это заставило сердце сжаться ещё сильнее. Убийца моих родителей мёртв. Я долго смотрела в чашку, в которой давно остыл кофе, и пыталась понять, что чувствую. Должно было прийти облегчение — я столько лет жила с этим именем внутри, как с занозой, как с невыносимой точкой боли. Должна была испытать удовлетворение, завершённость. Но вместо этого во мне поднялась странная, сложная смесь эмоций. Облегчение — да. Оно было. Тихое, почти незаметное. Но вместе с ним — тяжесть. Фушигуро был чудовищем, и я ненавидела его всем сердцем. Я прокручивала в голове тот день сотни раз, представляла, как однажды сама встану перед ним. Я хотела мести — осознанно, холодно, без колебаний. И всё же… он умер не от моей руки. Я не знаю, что меня задело сильнее — то, что я лишилась возможности закончить это сама, или то, что именно Сатору стал тем, кто поставил точку. Я подняла взгляд. Он говорил спокойно, но в его глазах не было триумфа. Там была усталость. И что-то ещё — словно он понимал, что этот рассказ задевает меня глубже, чем он может представить. Я вдруг осознала, что, убивая Фушигуро, он не просто сражался. — Ты жалеешь? — тихо спросила я, не совсем понимая, кого из нас имею в виду. Он покачал головой, но как-то неуверенно. Было что-то ещё, но явно личное, к чему я не смела прикоснуться. Но я… я всё ещё пыталась понять, что чувствую. Может быть, дело было не в самом Фушигуро. Может быть, я скорбела не по нему — а по той части себя, которая столько лет жила надеждой однажды посмотреть в глаза убийце родителей. Теперь этой цели больше не было. Осталась только пустота. И рядом — человек, который эту пустоту заполнил своим решением. — Уже закат, — неожиданно произнёс он, словно вынырнув из глубины собственных мыслей. Я подняла голову, пытаясь поймать его взгляд, но он уже смотрел в окно, туда, где солнце медленно опускалось к линии горизонта. — Что? — переспросила я, потому что не уловила ни начала его фразы, ни её смысла. — Закат, — повторил он и перевёл взгляд на меня. — Д… да. Здесь они очень красивые, — отозвалась я и тоже посмотрела на море. Солнце уже касалось водной глади, окрашивая её в густые оттенки золотого и алого, и казалось, будто само небо медленно растворяется в океане. — Пойдём, — он поднялся и протянул мне руку. Я моргнула вопросительно. — Ну же. Давай прервёмся. Хочу впервые за долгое время ни о чём не думать и просто посмотреть на закат. Он не стал ждать моего согласия — его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, и он мягко, но уверенно потянул меня за собой. Шаг его был широким, и я почти бежала следом, ощущая, как под ногами скрипит песок. Мы спустились на пляж, где ветер стал сильнее, а воздух — холоднее. Он отпустил мою руку, и я вдруг почувствовала странный дискомфорт, будто из ладони исчезло что-то важное. Холодно. Нет. Не холодно. Дистанция. Я мысленно одёрнула себя. Сатору остановился у самой кромки воды, снял обувь и, не колеблясь, шагнул вперёд, позволяя волнам омыть его щиколотки. Закатный свет ложился на его силуэт, очерчивая плечи и линию спины, и я невольно замерла, наблюдая за ним. Он стоял лицом к морю — спокойный, сосредоточенный, словно наконец позволил себе выдохнуть. Я медленно подошла ближе, сняла обувь и поставила её рядом с его. Песок оказался прохладным, а вода — неожиданно холодной. Я шагнула вперёд. — Холодно, — поморщилась я, невольно сжав плечи, когда вода коснулась кожи. Он посмотрел на меня, кивнул, словно соглашаясь, и тоже слегка поморщился — а затем улыбнулся. Искренне. Без привычной самоуверенности. Без маски. И в этот момент я снова увидела его таким, каким он был сейчас — не легендарным магом, не сильнейшим, не тем, кто пережил смерть, а просто человеком. Человеком, который стоит рядом со мной на холодном берегу и смотрит на закат так, будто это редкая привилегия. Он жив. Он передо мной. Не воспоминание. Не сон. И я рада. Рада, что он жив. Рада, что он нашёл меня. Рада, что судьба, какой бы жестокой она ни была, не отняла его окончательно. Я не сразу поняла, почему глаза вдруг начали щипать. Слёзы подступили так внезапно, что я даже не успела их остановить. Это были слёзы счастья. Я сделала шаг вперёд — и, не давая себе времени передумать, бросилась к нему. И обняла. Он явно не ожидал этого. На долю секунды его тело напряглось от неожиданности, но почти сразу его руки обхватили меня в ответ — крепко, сильно, так, будто он боялся, что я передумаю. Он прижал меня к себе со всей накопленной за годы тоской, со всеми несказанными словами, со всеми недосказанными чувствами. Я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя тепло сквозь ткань, слыша ровное биение его сердца. Шум волн стал тише. Ветер — мягче. Солнце медленно исчезало за горизонтом, но для меня всё замерло в одной точке — здесь, в его объятиях. — Касуми, я… — начал он, голос его казался серьёзным, отчего внутри всё напряглось. — Ничего не говори, — перебила я, сильнее прижимаясь к нему. — Я просто хочу постоять вот так. Мне казалось, что если он начнёт говорить, реальность снова ворвётся между нами, разрушит этот редкий момент тишины. Он сжал меня крепче. Я отчётливо услышала, как его сердце забилось быстрее. — Я всё же скажу, — тихо, но упрямо произнёс он. Я одобрительно хмыкнула, не поднимая головы, будто давая ему разрешение. Пауза была короткой, но тяжёлой. — Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Слова прозвучали просто — без пафоса, без давления, — и именно поэтому они резанули сильнее всего. Я замерла. Он продолжил, не отпуская меня. — Я не прошу тебя возвращаться в прошлое. И не заставляю бросать всё прямо сейчас. Но я не хочу, чтобы ты оставалась одна, — его голос стал ниже, серьёзнее. — Я слишком долго искал тебя, чтобы снова смотреть, как ты отдаляешься. Я молчала. — Ты говоришь, что контролируешь ситуацию, — продолжал он, — но это не жизнь, Касуми. Это постоянная оборона. Купола. Ловушки. Журналы наблюдений. Ты живёшь так, будто мир — это враг. — А разве нет? — тихо спросила я, всё ещё не поднимая взгляда. Он выдохнул. — Нет... Не весь... И уж точно не я... Я почувствовала, как его ладонь осторожно скользнула к моим волосам. — Ты нужна мне, — сказал он уже совсем тихо. — Не как союзник. Не как оружие. Ты… просто нужна. Сердце сжалось. — Сатору… — Я не хочу снова тебя потерять, — перебил он, и в этих словах не было ни капли самоуверенности. — Тогда, после землетрясения, я думал, что потерял тебя навсегда. И это было хуже любой раны. Хуже смерти. Я медленно подняла голову. — А если я снова исчезну? — спросила я почти шёпотом. — Тогда я снова тебя найду, — без колебаний ответил он. — Но я бы предпочёл, чтобы ты больше не убегала. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть, есть ли в его словах хоть тень сомнения. Его взгляд был прямым. Тёплым. И пугающе искренним. — Пойдём со мной, — повторил он мягче. — Не потому что ты обязана. А потому что я хочу, чтобы ты была рядом. Потому что рядом со мной тебе не придётся прятаться. Море шумело у наших ног, а солнце окончательно скрылось за горизонтом. И я поняла, что самое страшное — не уйти. Самое страшное — остаться… Одной. — Мне… мне нужно подумать, — тихо произнесла я и аккуратно оттолкнула его, словно боялась, что если задержусь в этих объятиях ещё хоть секунду, то соглашусь, не успев обдумать последствия. — Касуми… — в его голосе прозвучала тревога. — Пойдём. Нужно ещё сделать обход, — сказала я, уже отворачиваясь. Я подобрала обувь и направилась в сторону причала, стараясь не смотреть назад. Если я сейчас встречусь с его взглядом, он снова увидит всё, что я пытаюсь скрыть. Сатору молча пошёл следом. Мы обошли посёлок неторопливо, делая вид, будто просто гуляем. Я внимательно осматривала улицы, привычные дома, окна, тропинки, по которым ежедневно ходят жители. Где-то слишком долго горит свет? Чья-то походка изменилась? Чужая энергия? Ничего. Всё спокойно. И всё же внутри меня было неспокойно. Последней точкой стал магазин. Мы зашли, взяли продукты к ужину — хозяин лениво кивнул, будто ничего необычного в нашем совместном появлении не было. Я украдкой наблюдала за реакцией окружающих. Никто не нервничал. Никто не выглядел иначе. Хорошо. Вернувшись домой, я почти автоматически занялась готовкой, потому что движение отвлекало от мыслей. Быстро нарезала овощи, поставила бульон, добавила специи — лёгкий суп с закусками был готов быстрее, чем я успела подумать. Сатору наблюдал за мной с таким вниманием, будто я проводила сложный магический ритуал. — Ты… прекрасно готовишь, — наконец сказал он, попробовав первую ложку. — Я впечатлён. — Это просто суп, — пожала плечами я, хотя внутри мелькнула странная гордость. — Нет, серьёзно. Если бы ты не была магом, могла бы спокойно открыть ресторан, — продолжил он, доедая вторую ложку. — Я всегда мечтал о жене, которая будет так вкусно кормить. Я медленно повернулась к нему. — Что? Он улыбнулся — слишком невинно. — Ну а что? Представь: прихожу я домой после тяжёлой миссии, а меня встречают горячий ужин и— Тук. Половник аккуратно, но ощутимо опустился на его голову. — Ай! — он схватился за затылок. — За что?! — За глупости, — невозмутимо ответила я, помешивая суп. — И за то, что сводишь ценность девушки к готовке. — Я не сводил! — возмутился он. — Я просто сказал, что это приятно! — Это не главное, — отрезала я. — А что по твоему важно в мужчине? — хитро прищурился он. Я на секунду задумалась. — Ум. Сила. Характер. И чтобы не болтал лишнего, — добавила я, вновь замахнувшись половником. Он поднял руки в притворной капитуляции. — Всё-всё, понял. Буду молчать и ценить твои… стратегические способности. — Вот и хорошо. Он снова попробовал суп и довольно кивнул. — Но если что, я всё равно не против, чтобы ты иногда меня кормила. Я вздохнула. — Сатору… — Шучу-шучу, — быстро добавил он, хотя улыбка его оставалась слишком довольной. И, несмотря на попытки сохранять серьёзность, я всё же улыбнулась в ответ. Мы оба были без сил. День вымотал нас не только физически, но и эмоционально; он оказался насыщенным настолько, что тело требовало покоя, а разум — тишины. В голове гудело от разговоров, признаний, от невысказанных слов, которые повисли между нами, так и не найдя выхода. Я первой ушла в душ, позволив прохладной воде смыть усталость и остатки морской соли с кожи. Вода стекала по плечам, и я пыталась вместе с ней отпустить тревогу, но мысли всё равно возвращались к его словам. Когда я вышла, Сатору уже прибрался на кухне. Он снова проявил инициативу — тихо, без лишних комментариев, будто это было естественным. И в этом простом бытовом жесте было что-то неожиданно тёплое. Пока он принимал душ, я расстелила запасной футон на полу рядом с кроватью. Движения были размеренными, почти механическими: подушка, одеяло, аккуратно расправленные складки. Всё выглядело обыденно — так, будто не было этих лет разлуки, будто он всегда ночевал в соседней комнате и мы просто вернулись к привычному распорядку. Я села за стол и снова открыла дневник, заполняя журнал наблюдений — почерк ровный, строки аккуратные, мысли сухие. Дверь тихо отворилась. Он вошёл, и я почувствовала его присутствие ещё до того, как услышала шаги. Сатору остановился, оглядел комнату — и фыркнул. — Что? — спросила я, не отрываясь от страницы. — Футон? — в его голосе прозвучало искреннее недовольство. Я медленно поставила точку, закрыла дневник и повернулась. Сначала посмотрела на пол. Потом на него. И снова на пол. — А в чём проблема? — спокойно поинтересовалась я, приподняв бровь. Он сложил руки на груди. — В том, что раньше мы спали в одной кровати. Я чуть склонила голову. — Раньше мы были детьми, — ответила я ровно. — И кровать была больше. — Не в этом дело, — буркнул он, опускаясь на пол и усаживаясь прямо рядом с футоном. — Тогда тебе это не мешало. — Тогда я не думала о таких вещах, — заметила я. — А сейчас думаешь? В комнате повисло напряжённое молчание. Он сидел ко мне спиной, и в его позе читалась почти демонстративная обида — детская, немного манипулятивная, но при этом удивительно искренняя. Он отодвинул одеяло, улёгся и шумно вздохнул. — Сатору? — позвала я мягче, чем планировала. Он не ответил. — Сатору, — повторила я чуть громче. Ни звука. Я вздохнула, выключила свет и решила не поддаваться на его показную обиду. Легла в кровать, натянув одеяло до подбородка. За окном стрекотали цикады, и их монотонный ритм наполнял ночной воздух. В комнате постепенно воцарилась тишина — глубокая, густая, почти осязаемая. И вдруг мне стало не по себе. Раньше одиночество было привычным, почти комфортным. Оно защищало, не требовало ничего. Но сейчас, зная, что он лежит всего в паре шагов от меня, я остро ощущала разницу между физической близостью и тем, что остаётся недосказанным. — Я действительно скучала по этому, — произнесла я в темноту, не уточняя, о чём именно говорю. Секунда тишины — и его тихий голос: — Да. Я тоже. Эти два простых слова отозвались во мне глубже, чем я ожидала. Я лежала, глядя в потолок, и воспоминания начали подниматься одно за другим — не хаотично, а удивительно чётко, словно кто-то аккуратно перебирал страницы прошлого. Его первый ночлег у меня. То, как он тогда пытался выглядеть уверенно, но при этом выглядел до смешного смущённым. Как отвлекал меня от гнетущих мыслей нелепыми шутками. Как терпеливо вытирал мои слёзы, не задавая лишних вопросов. Как… Я замерла. …поцеловал меня. Чёрт. Как я могла забыть? Сердце внезапно сорвалось в бешеный ритм, будто кто-то резко дёрнул за невидимую нить. Я вспомнила ту ночь — его серьёзный взгляд, неожиданную откровенность, признание, которое тогда показалось мне слишком взрослым, слишком внезапным. И тот поцелуй — неловкий, но искренний, тёплый. Почему я ни разу об этом не думала? Почему позволила этому воспоминанию раствориться, будто оно не имело значения? И сейчас, прокручивая это в памяти, я не чувствовала отторжения. Напротив — внутри разливалось тепло, тихое и устойчивое. Мне не было неловко. Мне не было неприятно. Мне было… жаль. Жаль, что это осталось лишь воспоминанием. Я осторожно приподнялась на локтях и посмотрела в сторону футона. В темноте я едва различала его силуэт. Он лежал неподвижно, и только ровное дыхание выдавало, что он не спит. — Ты спишь? — неожиданно для самой себя спросила я вслух. — Нет. А что? — его голос прозвучал спокойно, почти слишком спокойно. Я тут же опустилась обратно на подушку. И зачем я спросила? Что я собиралась сказать? “Помнишь, как ты меня поцеловал?” Глупость. Я повернулась на бок, лицом к стене, стараясь унять сердцебиение. Но сон не приходил. Прошло, наверное, минут сорок — а может, и больше, — как я лежала, уставившись в темноту, снова и снова прокручивала в памяти тот поцелуй. Сорок минут. Сорок. — Да ты издеваешься, — мысленно прошипела я самой себе. Что со мной происходит? Я взрослая женщина. Я пережила смерть, кланы, проклятия, кровавые ритуалы. А лежу и думаю о поцелуе четырёхлетней давности. У меня что, пубертат начался с опозданием? Щёки предательски вспыхнули, и я резко перевернулась на другой бок, будто от стены можно было скрыться от собственных мыслей. Серьёзно, Касуми? Ты стратег, ты выживаешь в изоляции, ведёшь журналы наблюдений, строишь защитные купола… и не можешь перестать думать о губах. Губах. Чёрт. Я зажмурилась. Почему я раньше не вспоминала об этом? Почему позволила этому воспоминанию просто затеряться? Или я намеренно его отодвинула, потому что тогда было проще считать это детской глупостью? А сейчас? Сейчас мне жарко. Через секунду — холодно. Я осторожно повернула голову и посмотрела на силуэт Сатору. Он лежал на футоне, спиной ко мне. Его плечи едва заметно поднимались и опускались в ровном ритме дыхания. Он спит? Или тоже не может уснуть? Я тут же отвернулась обратно к стене. Не смотри. Не пялься. Что ты вообще надеешься увидеть? Что он вдруг повернётся и скажет: “Касуми, я всё это время тоже думал об этом поцелуе”? Глупость. Я тихо застонала и накрыла лицо рукой. Мне двадцать один, а я веду себя так, будто впервые влюбилась. Влюбилась? Я резко убрала руку. Стоп. Нет. Это просто воспоминание. Просто эмоции после долгого дня. Просто… он рядом. Тогда почему сердце так реагирует? Я снова бросила взгляд на его силуэт. И быстро отвернулась. — Всё. Хватит, — пробормотала я едва слышно. Я аккуратно села на кровати, стараясь не скрипнуть матрасом. Он не пошевелился. Медленно, осторожно, словно совершала тайную операцию, я поднялась и вышла в коридор. Дверь прикрыла так тихо, что едва услышала собственное дыхание. Балкон находился в конце коридора. Я вышла на небольшую веранду. Здесь стояли старые диван-качели с мягкой, чуть выцветшей подушкой, рядом — низкий столик и пепельница, в которой ещё оставался пепел от моих прежних бессонных ночей. Вид открывался прямо на море — тёмное, почти чёрное в ночи, с редкими серебристыми отблесками луны на волнах. Воздух был прохладным и солёным. Цикады стрекотали где-то в траве, а ветер лениво раскачивал качели. Я села, закурила и медленно выдохнула дым в ночное небо. Море шумело ровно, спокойно. А внутри меня — штормило. — Не спится? — раздался за спиной его сонный голос. От неожиданности я вздрогнула, и дым резко попал в лёгкие, обжигая изнутри. Я закашлялась, чувствуя, как глаза наполняются слезами от никотина. — Ты не спишь? — выдавила я, всё ещё откашливаясь. — Я открыл глаза, а тебя нет, — он зевнул, потирая глаза. — Не знал, что ты куришь. Он сел рядом, слишком близко, как всегда, и, не спрашивая разрешения, положил голову мне на плечо. Моё сердце дрогнуло. — Иногда, — ответила я, стараясь говорить ровно, будто его близость никак на меня не влияет. — Помогает? — Иногда… Он тихо хмыкнул. — Ты какая-то неразговорчивая. Почему не спишь? — его голос был всё ещё сонным, мягким. — Может, я смогу помочь? — Не думаю, — сарказм вырвался раньше, чем я успела его смягчить. Он слегка приподнял голову, и его дыхание коснулось моей щеки. — Может, всё же смогу? Он приблизился. Слишком близко. Я почувствовала, как щёки наливаются жаром, но, вопреки здравому смыслу, не отвела взгляд. В лунном свете его лицо казалось мягче, спокойнее, чем днём. — Можно? — спросил он тихо. — Д… да, — ответила я, даже не понимая, о чём именно он спрашивает. Он наклонился вперёд. Мир будто замедлился. Я зажмурилась, готовясь к поцелую — сердце грохотало так громко, что, казалось, его слышно за пределами веранды. И тут: — Кха… кха… Я резко открыла глаза. Он всего лишь попытался затянуться сигаретой, которую я держала между двух пальцев. На что я вообще надеялась? Я отвернулась, чувствуя, как глупо выгляжу. Это просто воспоминание. Он, вероятно, давно забыл тот поцелуй. — …поцелуй, — глухо прозвучало рядом. Я вздрогнула. — Что? — испуганно переспросила я, словно меня поймали на месте преступления. Он рассмеялся — тихо, довольным шёпотом. — Непрямой поцелуй. Я уставилась на него. Да он меня в могилу сведёт с этими двусмысленными фразами. — Ты невыносим, — пробормотала я, пытаясь вернуть себе самообладание. Он продолжал улыбаться — той самой улыбкой, в которой читалась откровенная насмешка и почти детское удовольствие от моей растерянности. — Ну так? — протянул он лениво. — Чего ты ожидала? — Ничего, — слишком быстро ответила я. — Правда? — он наклонил голову. — Совсем-совсем ничего? — Сатору, не начинай. — Я просто пытаюсь понять, — невинно продолжил он. — Ты зажмурилась. Люди обычно так делают, когда… — Замолчи. — Когда ждут поцелуя. Я резко повернулась к нему. — Ты всё выдумываешь. — Я? — он приподнял бровь. — Это ты сидишь красная, как закат, и смотришь на меня так, будто я должен что-то сделать. — Ничего я не смотрю! — Касуми. Он произнёс моё имя тише, уже без насмешки. — Ты думала об этом, да? Я стиснула зубы. Молчание. Он продолжал смотреть. — Да что ты ко мне пристал? — вспыхнула я. — Это просто воспоминание. — Какое именно? — мягко уточнил он. Я отвела взгляд к морю. И вдруг поняла, что устала притворяться. — Да, — выдохнула я резко. — Да! Я думала об этом! Он замер. — О поцелуе, — продолжила я, чувствуя, как слова сами рвутся наружу. — О том, что ты сказал тогда. О том, как признался. Четыре года назад. И я не могу это выкинуть из головы! Я нервно провела рукой по волосам, затушила сигарету и встала, облокотившись на перила балкона. — И из-за этого моя голова начинает придумывать всякие глупости, — продолжала я, уже не в силах остановиться. — Мне кажется, что ты снова хочешь… что-то… что это всё не случайно… и я… Я не успела договорить. Он резко подался вперёд. Его ладонь легла на мою щёку, вторая — на талию, и в следующую секунду его губы накрыли мои. Поцелуй был не осторожным и не неловким. Он был жадным. Настойчивым. Горячим. Словно он слишком долго сдерживался. Я на мгновение замерла от неожиданности, но сопротивления во мне не было. Ни страха. Ни сомнения. Только вспышка. Его губы двигались уверенно, требовательно, и я почувствовала, как внутри что-то ломается. Мои пальцы сами сжали ткань его футболки. Я обмякла. Поддалась. Ответила. Через секунду я мягко оттолкнула его, жадно хватая воздух, словно только что вынырнула из глубины. Лёгкие горели, сердце билось слишком быстро — пугающе быстро. Я подняла взгляд. Его глаза — яркие, почти светящиеся в лунном свете — были мягкими и слегка затуманенными. В них не было насмешки, не было самоуверенности. Только немой вопрос. Почему ты оттолкнула меня? — Сатору… — начала я, пытаясь ухватиться за ускользающую мысль, за остатки здравого смысла. Но он не позволил словам обрести форму. Его ладонь осторожно скользнула к моей щеке, и вместо ответа он наклонился, коснувшись губами моего лба. Этот поцелуй был неожиданно тихим — почти трепетным. Затем его губы мягко коснулись закрытых век, щёк, словно он собирал мои сомнения по частям и растворял их прикосновениями. Я замерла. Внутри всё дрожало — не от страха, а от того, как бережно он стирал мою решимость говорить. И прежде чем я успела вновь собраться, его губы снова нашли мои. Его поцелуй начался нежно, но быстро приобрёл властную, требовательную глубину: сначала он лишь касался моих губ, будто пробуя их вкус, затем усилил нажим, и я почувствовала, как его язык мягко, но настойчиво скользнул между моих зубов, исследуя каждый уголок рта, и это медленное, сладкое проникновение заставило меня слабо застонать — звук вырвался непроизвольно, тихий и сдавленный, полный неожиданного наслаждения. Его руки, которые до этого лишь легонько обнимали мою талию, вдруг сжались сильнее, грубее, но не больно: пальцы впились в бока, прижимая меня к нему так плотно, что я ощутила каждый изгиб его тела, и это сочетание жёсткой хватки и нежного, влажного поцелуя пробудило во мне что-то тёмное и жаждущее. Внутри, под грудью, заклубилось тепло, которое быстро разлилось по всему телу, превратившись в навязчивое, пульсирующее вожделение; я хотела большего — больше его прикосновений, больше этой сладкой, почти болезненной близости, больше этого опьяняющего смешения нежности и грубой силы, которое заставляло моё сердце биться чаще, а разум терять остатки контроля. Его напористость и решимость одновременно пугали и вызывали сладкое, почти опасное наслаждение. В этом поцелуе было столько накопленных лет — ожидания, злости на судьбу, страха потерять — что мне казалось, будто нас обоих уносит куда-то за грань разумного. И вдруг он остановился. Резко, почти насильно разорвав этот круг. Его ладони легли на мои плечи, и он мягко, но уверенно отодвинул меня на расстояние вытянутых рук. Между нами остался всего шаг, но этот шаг ощущался как пропасть. Он быстро дышал. Голова была опущена, влажные от ночной прохлады волосы падали на глаза. Я смотрела на него, всё ещё не до конца вернувшись в реальность. — Касуми… — его голос прозвучал хрипло, ниже обычного. Он поднял голову. В его взгляде больше не было лёгкости. Голубые глаза казались темнее, глубже, и в них читалась борьба. Брови были слегка сведены — не в гневе, не в раздражении, а в напряжении, словно он сознательно сдерживал себя, удерживал внутри то, что готово было вырваться наружу. Он будто злился… но не на меня. На себя. В этом взгляде было желание — открытое, сильное — и одновременно отчаянная попытка не перейти черту. Его пальцы на моих плечах чуть сжались, но не причиняя боли — скорее, будто он напоминал себе держать дистанцию. — Я не хочу, чтобы ты потом пожалела, — тихо произнёс он, не отводя глаз. — И не хочу, чтобы ты думала, что я пользуюсь моментом. В его голосе сквозило напряжение — такое, которое бывает, когда человек стоит на грани между импульсом и контролем. Его сдержанность — внезапно тронуло меня сильнее, чем сам поцелуй. Вся серьёзность момента, вся напряжённая борьба в его взгляде и эта почти трагичная попытка держать себя в руках — всё это внезапно вызвало во мне приступ истерического смеха. Я зажала рот ладонью, пытаясь сдержаться, чтобы не разбудить госпожу Ито, но плечи предательски подрагивали. Этот смех был не насмешкой над ним — скорее, над ситуацией, над тем, как отчаянно мы оба старались быть взрослыми и рассудительными. Это напомнило мне ту ночь четыре года назад. Тогда он тоже был передо мной — серьёзный, напряжённый, решительный, будто собирался совершить что-то судьбоносное. И всё равно в этом сквозила юношеская неуклюжесть. — Нет, ты всё-таки изменился, — наконец выговорила я, с трудом унимая смех. — Повзрослел. Он смотрел на меня с искренним недоумением, словно не понимал, что именно вызвало такую реакцию. А затем, будто уловив суть, сам рассмеялся — тихо, сдержанно, почти беззвучно, но по-настоящему. Его смех уже не был мальчишеским. В нём появилась глубина, уверенность, та самая лёгкость, которую я всегда в нём ценила. — А ты… совсем не изменилась, — тихо произнёс он, почесав затылок, и с лёгкой, почти смущённой улыбкой развернулся, будто тем самым предлагая закончить этот странный, насыщенный разговор и вернуться к более безопасной реальности — ко сну. Я кивнула. И правда, было уже поздно. Мы вернулись в комнату. Ночная прохлада проникала через приоткрытое окно, и цикады всё так же настойчиво стрекотали где-то в траве. Сатору молча прошёл к футону и лёг, натянув одеяло до самого подбородка — неожиданно послушно, без прежнего ворчания и попыток спорить. Я остановилась у кровати. И вдруг ощутила странную неловкость. Только что между нами не было никакой дистанции — ни физической, ни эмоциональной. А теперь она снова появилась, будто он сам нарочно её выстроил. Я села на край кровати и тихо вздохнула. — Ложись спать, Касуми, — пробормотал он из-под одеяла, зарываясь в подушку. Я нахмурилась. — Что с тобой вдруг стало? Ответа не последовало. Я осторожно опустилась на колени и наклонилась к нему. — Эй. — Уйди, — глухо донеслось из-под одеяла. Я прищурилась. — Минуту назад ты жадно целовал меня, а сейчас прячешься? — я ухватилась за край одеяла. — Это как понимать? Он резко напрягся. — Касуми, — его голос прозвучал заметно жёстче. Но это только подогрело моё упрямство. — Ну что? Засмущался? — я потянула одеяло сильнее. — Сатору Годжо и вдруг смущается? Одеяло соскользнуло. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, уши и щёки предательски раскраснелись, а взгляд метнулся ко мне с такой смесью раздражения и смущения, что я едва не рассмеялась. — Ты… — он резко схватил край одеяла и попытался вернуть его на место. — Касуми, серьёзно. Теперь я поняла. Осознание пришло мгновенно — и вместе с ним горячая волна смущения. Он отвернулся, явно пытаясь скрыть своё состояние, и пробормотал, почти сквозь зубы: — Я просто пытаюсь не делать глупостей. Он провёл рукой по волосам и раздражённо выдохнул. — Поэтому, пожалуйста… — он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула беспомощная усмешка. — Не провоцируй меня сейчас. На секунду повисла тишина. И тогда до меня окончательно дошло, почему он так отчаянно пытался спрятаться под этим несчастным одеялом. Внутри меня смешались азарт и смущение — странная, почти противоречивая смесь чувств. Я вдруг ясно осознала, что передо мной больше не тот пятнадцатилетний мальчишка, которого я когда-то знала. Передо мной восемнадцатилетний мужчина — со своими желаниями, со своей силой воли и со своими внутренними границами, которые он изо всех сил старался не переступить. И именно это делало ситуацию немного… опасной. Я невольно улыбнулась — уже без насмешки, скорее с тихим пониманием. Затем поднялась, вернулась к кровати и спокойно легла, натянув одеяло до плеч. — Спокойной ночи, Сатору, — тихо сказала я, закрывая глаза. Несколько секунд он молчал, и я уже подумала, что он решил проигнорировать мои слова. — Спокойной ночи, Касуми, — наконец прозвучал его голос из темноты. Сердце мягко ёкнуло. Но на этот раз без тревоги. Только тёплым, спокойным эхом. Я лежала с закрытыми глазами, слушая тихое дыхание в комнате и далёкий шум моря, и мысли постепенно уносили меня всё дальше — к вопросам, на которые пока не было ответов. Что будет дальше? После всех этих лет, после всего, что между нами произошло… и того, что только начинает происходить сейчас.