«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
В. Маяковский
Саша шарахается, когда в балкон на кухне стучится Женя. Скрипка в руках перестает нервно скулить и плакать. Он прижимает горячие ладони к холодному стеклу, дышит на морозные узоры, просится, чтобы впустили.
Дурной, а если бы поскользнулся? Саша открывает, впускает в
сердце квартиру.
— Вы опять через балкон.
— Забыл ключи.
— К квартире?
— К Вашему сердцу.
Скрипачка на это только хмыкает, теребя ноготком краешки старого, потертого музыкального инструмента.
— Жена, наверное, спит с дочкой?
— Да.
— А Вы снова на диване?
— А я снова с Вами.
Так глупо и так просто.
У всех в этом мире есть своя родственная душа, даже если человек не хочет — всё равно есть. И ничего с этим не сделаешь. Встречаешь эту душу, — уже не важно, женат ты или отрицаешь любовь, — и будто магнитом тянет. Будто на самый крепкий клей посадили. Саша нить красную видит буквально, не запутанную, а ровно идущую к соседнему балкону. Раньше она была запутанная, а когда переехала в новую квартиру, — сюда, — то сразу распуталась.
— Это понятно, но… жена спит? А дочка?
— И жена, и дочка. Саша, давайте оставим лишние разговоры.
Пожимает плечами и опускает какой-то потерянный, усталый взгляд. И даже чувства вины нет. Как-то пусто и глупо — он-то, Женя, на самом деле её. И что, что женат? И что? Душой-то родственной он ей приходится.
Так, кстати, только Женя считает. Саша обычно задумчиво кивает и думает, что они поступают неправильно.
— Правда, Вы, наверное, устали. Уж простите, что я со скрипкой и без чая. Есть только сигареты. Могу поставить суп на плиту.
Худая рука тянется к столу, указывая на почти пустую пачку с потертой картинкой и словом «Инфаркт» под названием марки.
— Ничего-ничего. Я привыкший.
Женя садится. Скрипит стул.
— И то верно, нам, маргинальной прослойке общества, грешно две вещи делать: жаловаться и «тыкать».
— Мещанство.
— Привычка.
В мире современном люди, изловчившись, придумали синоним к уже устаревшему явлению. Соулмейты. И везде они мелькают. В книгах, газетах, по радио, в телевизоре, в интернете — везде все знают про родственные души, но никто не знает, как они выглядят. Все так привыкли к тому, что у них есть кто-то, кто с ними связан, и в какой-то момент обозначили это обыденностью. Красные нити видит теперь не каждый, а тот, кто видит, почти несчастлив. Теперь каждый больше чувствует, а если нет — «забивает» на своего
соулмейта. Зачем, если последствий от разрыва связи никаких, да и проку от связи — тоже.
Всё больше чувствует, а если видишь, то и к этому привыкаешь.
Саша красную нить видела с того самого дня, как ей исполнилось шестнадцать. Она была подростком, мечтала и радовалась, а потом стало как-то… безразлично спокойно. Не по-злому, — так в мире не бывает, — просто спокойно и тихо. Женя нить тоже видел, но потом забыл про неё, настолько привык. Настолько привык, что женился, родил детей и не вспомнил бы про красный узелок на пальце, но только скрипка всему помешала.
Заиграла нервно и печально в соседней квартире, у Жени заплакал ребенок, ему пришлось идти, просить не играть. Скрипка дверь открыла, с длинной, тонкой деревянной шеей, с руками-смычками, и красной струной, тянущейся от пальца к пальцу. Тогда-то Женя и заметил.
Саша чиркает спичкой, стоит у каменной стены, с облезшими обоями, и зажигает газ трясущимися, бледными, холодными, как снег, руками.
— Что вы делаете?
— Газ зажигаю.
— Почему от спичек?
— Плита плохо работает.
Кидает все ещё горящую спичку на маленькую тарелку, где грудой лежат такие же, почерневшие. И на их фоне она выглядит другой, живой.
— А почему не тушите окурок? Что это? Зачем Вы кладете его в тарелку? А… тут ещё много спичек. Ну, почему не потушили?
— Чувствуете, в квартире холодно? У меня с котлом проблемы. А здесь столько окурков, что можно и костер небольшой развести.
— Шутите?
— Как знать…
Скрипачка улыбается, поднося руки к растущему пламени, чувствуя легкий жар. Женя подходит ближе, тоже касается горячего воздуха, струящегося от красных язычков.
— Красиво горит. И от одной маленькой спички — все загорелись. Даже тепло рукам, когда подносишь ближе.
— Жаль, что в жизни никто этого не видит. Если даже кто-то один будет ярко-ярко пламенеть, то остальным лишь нужно подойти ближе. Тогда и они загорятся.
— Люди гореть не любят. Это для них больно.
— Больно… больно, когда холодно до обморожения и тоскливо, а остальное всё даже приятно.
— Глупости говорите.
— Вам они нравятся, Женя.
