Скрипка и немножко нежно

«Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски…» В. Маяковский

      Саша сидела на балконе. Саша ежилась от холода, тонко подрагивая и бездумно куря. Женя сидел где-то рядом. Женя был серым.       Люди вообще все серые, кроме красно-кровавых ниточек на их руках. Они выделяются. Пестреют.       — Женя, Вам, думаю, хватит ходить ко мне.       — Почему? Мы же связаны?       — Вам тридцать. Вы женат и растите ребенка. Мне двадцать один. Я учусь и жду, когда скрипка заиграет нежно, а не нервно.       Всегда говорила слишком непонятно для маргинальной прослойки общества, на завтрак имеющей чай и сухой хлеб с маслом и колбасой из туалетной бумаги.       — Саша, я ведь…       — Вы ведь привыкший.       — …да, Саша.       Она всё понимала. Вернее — не понимала ничего и просто… отпускала. Это не сказка, не роман и не лирика, где герои стреляют себя из-за любви, ждут, плачу, ревнуют и требуют. Дешевые драмы. Здесь все немного… серо. Как Женя, он тоже такой — серый. В настоящей жизни родственные души не страдают от связи. Стерлись эти чувства необыкновенного, всё стало простым.       И если раньше соулмейты, — Сашу почему-то воротит от этого термина, — могли чувствовать друг друга, то теперь, в мире, где всем стало резко холодно где-то под ребрами слева, чувствуют единицы, жгущие спички в старых серых квартирах.       — Ты знаешь, людям тяжелее, когда их просят уйти.       У Саши скрипка играет нервно, будто кто-то дёргает за струны тупым ножом или скрипит вилкой по стеклу. Зубы режет. Она хочет, чтобы её скрипка заиграла нежно, и чтобы красная ниточка на пальце рассосалась. В чем ее смысл? В реальной, настоящей жизни никто этих ниточек не видит, а если и видит, то внимание почти не обращает. Как Женя.       Женя узелок у себя на пальце видел и забыл, пока не услышал нервную скрипку.       Саша не хочет, чтобы её скрипка играла нервно, поэтому вскоре Женя перестает её слышать вообще. В соседской квартире становится так мертвецки пусто, когда скрипка уезжает.       И почему-то только сейчас ему начинает казаться, что тонкошеяя скрипка чем-то похожа на нескладного него, когда он сидит и качает ребенка, бесстрастно говоря жене, что устал и хочет спать. Жена на это только кивает, мешая суп, и говорит:       — А кто сейчас не устал?       А Саша обычно протягивала ему сигарету и говорила, что потом будет легче.       Но Саши теперь нет. Нет и скрипки. Искать её в соцсетях — как-то желания нет. Жене завтра на работу, вечером в магазин, а ночью с дочкой сидеть, пока не перестанет реветь. Нет ни желания, ни времени.       И скрипка нервно теперь играет не у соседки, а где-то в душе, теребя струны неловко и робко, плача, как маленький ребенок.