Уроки английского

— Че ты на меня так пялишься? — Ты издеваешься или что? — Андрей обычно думает, потом говорит. Но очень сложно что-то осмыслить, когда на самом деле откровенно пялятся на тебя. Глазищи у Марата демонические, абсолютно бездонные. Андрей хмурится, но продолжает в них вглядываться. Получается почти игра в гляделки. — Или что, — усмехается Марат. — Ты это серьезно сейчас? — А тебе столько спрашивать не западло? — А тебе? Диалог выходит бессмысленный и сумасшедший. Они практически не моргают и Андрей думает, что это все похоже на драму абсурда. На какую-нибудь «Елку у Ивановых» или вроде того. Казалось, еще больше, чем с утра, у него не может ехать крыша, но нет, никогда нельзя знать наверняка. Вот теперь он сидит и бессмысленно препирается с Маратом, который мягко склабится. Это оксюморон, но иначе и не скажешь. Слишком много ироничного и властного, слишком детские еще черты лица. Негрубые. Красивые. — Вот ты, конечно, — Марат закатывает глаза и отворачивается, — балда. Андрей хлопает ресницами растерянно. Он ожидал чего угодно, но только не почти ласкательного «балда». Нет, правда, он слышал, как Марат разговаривает, он уверен, что он может вывернуть что-то намного изящнее. Марат покачивается на стуле, носком кроссовка отталкиваясь. За вопросы Андрею уже предъявили, но терять как будто нечего, поэтому он спрашивает опять: — Почему именно балда? — глупость. Не надо было об этом спрашивать. Физрук говорит что-то про угрозу с запада. Наверное, уровень ебнутости его высказываний довольно близок к уровню ебнутости их диалога. — А ты чего хочешь, чтобы я тебя как назвал? Чушпаном или что? — Марат вертит в пальцах карандаш, валявшийся до на парте, и рассматривает теперь его. Кажется, еще внимательнее, чем Андрея. — Чего? — он смутно припоминает что-то интуитивно знакомое про драки улица на улицу. Про то, что у них, на «жилке», творился совсем отбитый пиздец еще даже когда он был ребенком. Но это все как будто очень далекое, даже не из-за времени, прошедшего с тех пор, а из-за того самого тумана в голове. Ему одинаково сложно осмыслить и бандитские разборки, и физрука, и… но с Маратом все еще сложнее. Есть такое понятие — дереализация. Вот, кажется, именно на это его Марат и провоцирует. Андрей не совсем отдает себе отчет в своих действиях. Думает, что зря он что-то про Марата — пусть и не уточняя — писал. Это ж не человек, это черт его знает что такое. Как будто загипнотизировал угольным взглядом. А Марат, даже не посмотрев на него, кончиком карандаша начинает ковырять какую-то трещину в парте. Отвечает, немного, помолчав, на его дурацкое «чего?» не менее дурацкое: — Ничего. Андрей силой пытается вытащить себя из омута и трясет головой, стараясь прийти в себя. — Тебе если чего-то надо, то ты так и скажи. Марат дергает плечом. — Да расслабься ты, че ты, я ж не… — Э, а я вам не мешаю? — это физрук — бритый бровастый мужик — неожиданно рявкает. Кому это он? Марат вскидывает голову. Тянет, расползаясь в улыбке: — Да нет, не особо. Вы продолжайте, — и особенно сильно надавливает на карандаш. Андрей не решается поднять глаза, рассматривает пальцы Марата. И рука у него такая мягкая на вид, хотя от него ждешь скорее руки драчуна, сбитых костяшек. Нет, ссадина у него правда есть, но она кажется чужой среди синеющих венок. Должно быть стыдно, но почему-то его больше волнуют содранные и едва поджившие кровавые заусенцы. — А я ведь еще твоего брата учил. Ты думаешь, он так себя вел? Марат дергает коленкой. Андрей вскидывает глаза и теперь тоже прямо смотрит на физрука. Ему кажется, что это все сон, что именно поэтому одно с другим никак не согласуется. Он пытается уловить логику событий — и ничего не выходит. — Ну так вы не сравнивайте. Марат дерзит, а коленка у него опять дергается — Андрей этого не видит, но чувствует. Карандаш с характерным звуком ломается под напором. Андрей немного щурится. Физрук выразительно двигает бровями, глядя пристально исключительно на Марата. — Так, ты сейчас договоришься и за дверь пойдешь… — Ну если только он пойдет, это будет несправедливо, — Андрей тоже улыбается. И не понимает, вообще не понимает, кто тянет его за язык. Это же будет крамольно тупо, если их выгонят с ебучего ОБЖ просто за то, что они слишком громко… а что? Не спорили, потому что это не спор. Не разговаривали, потому что это не разговор. Дурдом просто. Марат зачем-то его пихает ногой под партой. Андрей пихает его в ответ и смотрит на физурка, сделав брови домиком. А он почему-то только машет на них рукой: — Ладно, притихните там… так вот. В убежище мы в какое идем, я вас спрашиваю? Марат теперь наступает ему на ногу. Андрей косится на него и опять спрашивает, теперь сильно понизив голос: — Тебе что, неинтересен ядерный бункер? Насупив темные брови, Марат теперь сломанным карандашом усиленно тычет все в ту же трещину. — Ручку дай. И вот опять. Ну что в голове у этого человека? Желание довести физрука? Расколотить парту? Что? — Я тебе что, канцелярия? — Пожалуйста. Или он просто не вышел из двенадцатилетнего возраста, когда идиотская тяга к разрушению превыше всего? Андрей не может этого взять в толк. И злится на себя из-за того, что как будто принимает правила его игры, потому что ручку ему протягивает. Марат теперь ручкой прорисовывает другую трещину, а Андрей следит за этим почему-то очень внимательно. Наверное, если он сейчас себя ущипнет, то он проснется и вырвется из этого бреда. Иначе он происходящее осмыслить не может. Вот рядом с ним сидит Марат Суворов. Это проблема номер один. Проблема номер два: он ведет себя как-то отъявленно по-дурацки. Как рисующийся перед девочкой пятиклашка, разве что за косы никого не дергает. В-третьих, Андрей почему-то ведет себя не лучше. Чтобы совсем не растерять в себе себя он опять — опять — задает бессмысленный вопрос: — Ну и чего ты делаешь? Марат не отвечает, только плечами пожимает. Андрей опускает голову на сложенные руки. Некоторое время смотрит за тем, как Марат закрашивает трещину в парте и слушает, что вот в любой момент и мы можем взорвать ядерную бомбу, и на нас могут взорвать ядерной бомбой. Про Ульяновский авиационный и про то, что район у них авиастроительный, это знать надо. Что общего у ядерной зимы и жуткого памятника самолету на Ижевской? Это спрашивает кто-то из девочек. Физрук отвечает, что надо слушать внимательнее. Андрей думает, что ничего удивительного, просто и у физрука беды с головой. И вообще, на то это и драма абсурда, чтобы в ней отсутствовала напрочь какая-либо логика. Так чему он удивляется? Он мог бы достать телефон, хотелось, на самом деле, поделиться ощущениями… но рядом сидит Марат. Что-то вроде здравого смысла подсказывает, что человек, до сих пор имеющий в активном словарном запасе слово «чушпан» его не поймет. Но если он не поймет, то на кой черт вообще все это? Если для того, чтобы выходить за рамки комфорта, то тоже выходит ерундистика. Как выходить за рамки того, чего нет? «На лед не выходить! Тыела!» Так написано на плакате, висящем над учительским столом на месте оторванной створки доски. Ее отодрали еще года три назад, а обратно так и не повесили. Решили, что и так сойдет. Тыела, тыела. Похоже на таяние льда — но это не оно. Андрей напрягает мозг. Татарский он понимает постольку поскольку, в школе ему учат черт знает как, дома никто на нем не говорит… так, улавливает на уровне общих смыслов, отдельных слов и посылов. Странное языковое соседство на плакате тоже немного сбивает, обычно пишут либо переводом, либо только на каком-то одном языке. Андрей косится на Марата — и вспоминает, что это, вроде бы, «запрещено». Наверное, должно быть запрещено и ему пытаться наладить общий язык с Маратом (и про это тоже хочется написать). Не выйдет. И к тому же, должны же у него быть какие-то принципы, в конце концов. Не дружить с людьми, у которых могут быть самые ебанутые взгляды на жизнь. Или типа того. И к тому же. Что вот у него общего может быть с Маратом? Ничего, ничего, ничего и еще раз ничего. Так, кстати, звучал манифест дадаистов. — Что ты знаешь про дадаистов, а? — Андрей думает, что Марат ему сейчас, наверное, влепит по лицу или что-то такое. Но Марат поворачивается к нему — и у него под партой опять дергается колено, задевая ногу Андрея. Не влепляет. Смотрит как-то недоверчиво? Нечитаемо. — Кого? — Про дадаистов. Были такие странные ребята в начале двадцатого века в Швейцарии. Были пацифистами. — И че они делали? — Марат оставляет, неожиданно, ручку в покое, но коленкой дергать не перестает. — Писали ебанутые стихи, делали коллажи и говорили, что они ничего, ничего и еще раз раз ничего. И что «да-да» — ничего не значит. Андрей сам не знает, зачем все это рассказывает, блин, Марату. С какой целью, чего ради? Ну какое отношение имеет Марат — к Тцаре? Примерно такое же, как к Жан-Полю… — А это они про Годо написали? Андрей аж выпрямляется. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Ты это про что? — Про то, что как два мужика, ну как мужика, деда, были на острове и ждали Годо. Исчерпывающе. Андрей почти машинально отвечает: — Не совсем они, это драма абсурда, — у него сейчас случится припадок. Истерического смеха. Совершенно точно. У него даже появляется идиотская идея о том, что Марат может читать мысли. Но он слишком открыто смотрит чернющими глазами. — А, ясно. Прикол. В песне у «Электрофореза» было, — поясняет. Андрей думает, что это уже край, Андрей думает, что это точно все какой-то сонный бред, но почему-то спокойно интересуется, нравится ли Марату — «Электрофорез». — Ну если не тот, где тебя током бьют, то ниче, ага. — Мне тоже. Светская беседа заходит в тупик. Андрей в душе не ебет, что добавить и как на это реагировать, потому что он только-только решил, что общаться с Маратом — не надо, нельзя и вообще тыела, а тут — вот. Он на всякий случай щипает себя за руку. Марат его пинает под партой. Проснуться не получится, выйти из состояния бреда — тоже. Марат какого-то хера к нему подсел, сразу же доебался, вывел на бессмысленный разговор, изрисовал парту и теперь говорил с ним про музыку, блять, «Электрофореза». И абсурдистскую драму «В ожидании Годо». Ту самую, в которой гомосексуальные подтексты и все такое. Он бы спросил про это, но нет. Кажется, так можно открыть еще одну грань абсолютно безумной реальности. Марат его пинает под партой опять. Заглядывает в глаза. Спрашивает (теперь, кажется, пришла его очередь): — А че ты вообще слушаешь?