Уроки английского

Марат ставит точку и сразу же сует ему под нос кривовато выдранный двойной листочек: — Посмотришь? Андрей зевает и молча кивает. Спать хочется дико. Он с сочинением тоже дотянул до последнего — точнее, допереписывался до последнего. В итоге сел вымучивать что-то стоящее уже во втором часу ночи. Тема была идиотская абсолютно — «Почему Базаровы нужны России?». Он не был согласен уже с самой безапелляционной формулировкой и необходимостью думать в таких категориях. Кроме того, логику их русички он в целом не понимал: она давала сочинения не после обсуждения, а до него. Чтобы посмотреть, как они сами умеют чувствовать текст. Будто в классе его читал кто-то кроме него да Яси. Марат вот даже не прикасался. Но надо — значит надо. Он почитал что-то в сборнике к ЕГЭ, прошелся по закладкам в романе. Написал примерно то, что от него хотели услышать. Проспал в итоге часа два, а теперь сидел и пытался раздуплиться уже третий урок. Даже первая сдвоенная физра не помогла. Справедливости ради, сочинение пришлось бы все равно писать в ночи. В первый раз за недели полторы удалось вырваться из водоворота подготовки к экзаменам, романтического бреда, домашних обязанностей и не растратить при этом освободившиеся пару часов на Маратовское «да че ты, ошизеешь скоро, айда в центр». Он, наконец, дорвался до свободного класса в музыкалке. Понял, насколько сильно ему этого не хватало. Что только так возможно разгрузить голову, замедлиться, осознать себя в себе. Особенно хорошо было, что теперь никто над душой не стоял и он мог сам решать, что играть. Хоть песни ДТ (!) на слух подбирать, хоть долбать бездумного Черни — что душа пожелает. Андрей вчера для себя четко определил главную мечту на будущее: никогда ни в кого не влюбляться (от этого мысли всякие нехорошие в голову лезут) и иметь дома инструмент (от этого нехорошие мысли улетучиваются). Но ни то, ни другое сейчас было нереализуемо. Даже по первому пункту, более или менее от него сейчас зависящему, он проебался аж дважды за раз. Хотя вот на Марата он сейчас почти злился (нет, конечно, но поглядывал с завистью на него — точно). Он, во-первых, два урока благополучно проспал. Во-вторых, он про сочинение узнал от Андрея минут пятнадцать назад и накатал его за перемену, погуглив краткое содержание. Понятно, что он не виноват был в том, что Андрей протупил полночи за обсуждением всяких крайне важных вопросов касательно травматичного опыта самопознания через «Назови меня своим именем». Вот по этому он бы написал работу, только ведь русичка не поймет. Поймет ли она, что хотел сказать Марат, он тоже не был уверен. В целом, это было лучше сочинения по «Грозе». В нем содержалось почти инфернальное суждение: «Катерина была расколота на две части, поэтому решила спрыгнуть в Волгу». Но были свои плюсы и в этом. Теперь вместо избитого «биться головой обо все» они могли использовать локальное и регионально-прекрасное «спрыгну в Волгу». Здесь, по крайней мере, на удивление было без более уместной расчлененки, просто довольно сухая ерунда по ерундовой теме… — Это что такое? — он тыкает карандашом в третье предложение второго абзаца. — Е. Базаров любил не только народ, но и лежать на сене с Кирсановым? — Марат пододвигает листок к себе. — Тебя здесь ничего не смущает? Марат перечитывает и серьезно (видимо, сдерживая смех), интересуется: — Тебе ебазаров не нравится? — А тебя только ебазаров смущает? Их накрывает истерическим смехом, таким, что на них даже обращает внимание русичка, до этого индифферентно существующая за своим столом. Ей это не так сложно — это класс с кафедрой. — Чего это вы так веселитесь? Марат почти всхлипывает, поэтому приходится давиться смехом и отвечать Андрею: — «Отцов и детей» обсуждаем. — Вы, главное, на уроке будьте готовы обсудить. Оба и не только друг с другом. Иначе рассажу. Ясно? Удивительно, что их вообще еще ни разу не рассадили, при том что обещали примерно каждый раз когда они оказывались за одной партой. Сегодня вот — опять. Эли не было, Яся пересела вперед к Алине. Марат почти законно сбежал к нему. — Получилось, что ебазаров ебется с Кирсановым, да? — только ведь успокоились — и вот Марат опять запускает все по новой. Андрей закрывает лицо ладонями и трясет головой. Задыхается от смеха. Сначала — от смеха. Потом — от того что Марат башкой падает ему на плечо. Щеки моментально заливает жаром. Он хочет дернуть плечом, чтобы его оттолкнуть, но почему-то не может. Зато потихоньку успокаивается. Пытается продышаться. Марат, кажется, тоже — хотя почему-то голову от его плеча не отнимает. Осторожно отведя руки от лица, Андрей смотрит на затылок Марата почти испуганно. Волосы у него отросли немного по-дурацки, но по ним тянет провести ладонью. — Не считай только меня тупым, — полуневнятно бормочет Марат. Господи. Теперь коснуться его затылка хочется еще сильнее, но ему кажется, что одно неверное действие — и они окажутся в центре внимания у всего класса. — Ты чего, — он все же дотрагивается до спины Марата, нервно оглядевшись по сторонам, — ведь не считаешь меня тупым, потому что у меня вчера сто сорок три умножить на три получилось двести восемьдесят? — Нет? — Марат продолжает говорить ему в плечо. Выглядит почему-то от этого невозможно-трогательным. Даже хрупким. — Ну так а что тогда? Марат что-то бормочет о Тургеневе и глупости. Замирает, только немного повернувшись, будто подставляясь под неловкое прикосновение к спине. Время как будто останавливается. Он осторожно и едва ощутимо поглаживает его по спине. Рассчитывает только на то, что всем — все равно. Что никто сейчас вдруг не оглянется. Андрей жалеет, что ни разу его не обнимал. На самом деле — на самом деле, ему хотелось. Марат ощутимо ниже ростом, но как будто бы ровно настолько, чтобы было удобно прижать его к себе. И больше того: он уверен, что сам Марат будет не против. В последнее время он убеждается: он жутко тактильный. Даже вот сейчас — почти кошачьи тычется. И при этом абсолютно не боится этого. Лезет вот так вот под руки, будто это абсолютно нормально. И как вот тут, и что? Можно и совсем сдаться от этого. Можно. Как будто он уже не. Надо признаться уже, хотя бы самому себе. Он по самое не могу втрескался в Марата. Все, это финиш, дальше некуда. Пришлось долго сводить воедино все чувства, думать и анализировать. Вчера все сложилось окончательно (в том числе, помогла и музыка). От Марата деться куда-то было невозможно. Он занимал все мысли, он постоянно был рядом, он бесцеремонно вламывался в его личное пространство — точно так же, как каждый раз с размаху вламывался в класс. Надо было признать: над всеми чувствами совершенно точно превалировала совершенно безнадежная влюбленность в Марата. И может быть, это все еще и было бы терпимо, если бы не эта его душу вынимающая тактильность. Намного легче поплыть, если человек этот рядом и постоянно, постоянно, постоянно касается. Хватает за руки, за коленки, за плечи, плечом опирается на плечо — а Андрею, как и сейчас, не хватает смелости вырваться. Кажется, что так он Марата обидит смертельно и… Звонок разбивает мысли и их полуобъятия. Марат шарахается сам, Андрей снова утыкается в его листочек. На Марата он не смотрит. Пока русичка проходится по журналу, он быстро поправляет несколько предложений, ставит запятые — почему-то с ними особенная беда — и быстро возвращает ему листочек назад. — Подпиши, — напоминает, все еще глядя в парту. Почему-то жутко неловко. В голове снова начинает крутиться сонный туман. Андрей опускает голову на руки — и теперь смотрит на Марата. У него красивый профиль, красивые скулы и красивая линия губ. Нет, правда, а если его вдруг поцелуешь — то что будет? Наверное, из школы выгонят. Хотя это, может, и не так плохо. В целом, даже здорово, можно закончить уже эту ебаторию и не мучиться. Андрей прикрывает глаза. Из школы они почему-то выходят в лес. Он очень быстро разросся, подступил к самым воротам. Уже выпал снег, поэтому идти тяжело, хотя он и падает в лесу с таким звуком, с каким стучит по стеклу дождь. Темнеет, а они все идут и идут, при этом молча и не глядя друг на друга. Темно, странно и страшно, но луна светит сквозь елки. Волки где-то воют. С волками была какая-то история, которую он не может вспомнить, хотя и силится, и напрягает голову. Наконец, Марат останавливается и поворачивается к нему лицом. Говорит, глядя из лесной черноты: — Здесь можно. Они стоят на холме, недалеко от реки, потому что нельзя так долго идти через лес. Андрей хочет его поцеловать, но он падает в Волгу. Вместо него теперь — Су Анасы, хотя про нее Андрей еще давно не дочитал, еще когда они читали Тукая. Она к нему тянет руки и зовет по имени, но он знает, что она затянет его на дно. Странно, что она очень похожа на русичку, которая рассказывает что-то про Лобачевского. Марат трясет его за плечо — и Андрей резко вскидывается, пытаясь продрать глаза. Свет слишком ярко слепит глаза, приходится нервно их потирать. Русичка сидит за столом и бубнит по бумажке — про пятидесятые годы девятнадцатого века. Марат только в этот момент убирает руку с его плеча. — Ты как? — Андрей встречается с его глазами. Он… встревожен? Или это опять нечитаемость черноты взгляда? — Пиздец, мне снилось, что ты — русалка, — еще не до конца отдавая себе отчет, бормочет он. — Какая еще русалка? — Обыкновенная, с хвостом, — пиздец, он что, правда вырубился? На уроке? На литературе? Пиздец. Хорошо, если русичка не заметила. Плохо, что заметил Марат. Хотя странно было бы, если бы он не обратил внимания. — Ебануться, — Марат хмурится и будто опять вжигается в сердце углем-антрацитом, — ты спишь вообще или что? — Сплю, — Андрей давит зевок. Не спит, потому что по ночам они обсуждают школьных крашей. Не спит, получается, в том числе из-за Марата. — Ага, по тебе видно, — фыркает Марат и утыкается в телефон, видимо утратив к нему интерес после мимолетного сочувствия, — по-моему, это надо в край ошизеть, чтобы «Русалочка» приснилась со мной. — Ну, это была не совсем «Русалочка», — Андрей опять трет глаза, пытаясь прийти в себя, — это была Су Анасы. Почему-то в голову лезут всякие ненужные контексты про Андерсена и про посвящение «Русалочки». Пиздец, пиздец, еще раз пиздец. — Еще лучше, — усмехается Марат, — а, и твою тетрадь я сдал. — А она уже собирала? — Ага, еще в начале урока. Ну как, просто по рядам передали, так что, я думаю, ей в душе поебать, спишь ты или ебешься тут с кем-то. — Ну и метафорика у тебя, — Андрей качает головой осуждающе. Осуждающе — потому что Андрей ни с кем не ебется. Хотя надо признаться честно: он такой же пубертатный дурацкий подросток. Ничем не лучше своих одноклассников. Только мысли у него не в ключе последнего обсуждения фоток девочки из одиннадцатого в купальнике, а немного ну. Отличающиеся у него мысли. Но это такая стыдоба, что он жмурится до цветных кругов. Если допустить возможность таких размышлений здесь и сейчас, то сидеть рядом с Маратом он вообще уже никогда не сможет. В итоге из школы он выходит по-настоящему уже один. Стоит на пороге в темноте — и даже жалеет, что не курит. Тоскливо как-то, грустно, еще и висит, как меч Дамоклов, последний разговор с Маргаритой. Было бы легче это все сносить не один на один с собой, но Марат съебывает с какими-то малознакомыми ребятами из другого класса сразу после допов по математике, а Андрей еще два часа мучается с частью пробника по английскому вместе с Ясей. И они бы могли уйти хотя бы с ней — все равно было бы не так безрадостно — но после пробника Маргарита просит остаться уже его.