Уроки английского

Марат не находит себе места. Не знает, куда деться, не знает, что делать. Он мог бы забить на все, в наглую кинуть сумку на пустующее место рядом с Андреем. Сказать, растягивая губы в улыбке, что-то хамское. Ткнуть его локтем под ребра. Сделать вид, что ничего не случилось. Но головой он прекрасно понимает, что ничего из этого бы не выгорело. Что он бы сделал только хуже, что не та ситуация. Что уже не проигнорируешь это все. На втором уроке Андрей пересел на первый вариант. Между ними теперь был не просто проход, а проход и еще стул. Теперь не дотянешься. Ручку он берет у Яси. Она сначала закатывает глаза, а потом о чем-то начинает перешептываться с Дайаной, с которой она села. Поглядывает в его сторону. Марат нервно дергает коленом и злится. На себя, на дур этих, на жизнь. На себя — больше всего. На Андрея злиться не получается. Смотреть на него — тоже. Почти физически больно. Можно было бы списать это на то, что он сидит у самого окна и что это слепит солнце, только вот нет там никакого солнца. На улице начинается ливень. Там темень, страх — и никакого просвета. Хотя вот волосы у Андрея светлые-светлые. Но дело же не в волосах. Значит, не поговорят. Значит, уже все. Ничего не будет. Ничего не будет вообще. И он сам в этом виноват, больше никто. Блять, если бы он мог ебальник завалить, то все бы было как раньше. А разве плохо было? Нет, наоборот. Если не задумываться, если не ловить себя на какой-то хуйне ебаной, то лучше и представить себе нельзя. Не надо было, как это там говорится? За журавлем идти. Надо было радоваться синице в руках. Ну и наплевать, что тогда он не испытал мимолетной и просто разъебашивающей в щепки надежды. Нет, нихера миг того не стоит. У него, может, миллион миллиардов этих мгновений отбило. Они ведь общались. Марат его за руку даже пару раз подержал. Условно, конечно, хуе-мае, но это было лучше, чем ничего. Это было лучше, чем вот так вот сидеть через проход. Держаться изо всех сил, стискивать зубы. Не реветь. Ладно не реветь, хоть на людей бы не начать кидаться. Любой из одноклассников — тоже вызывает… если говорить очень мягко, то раздражение. Но вообще-то это не оно. Это и не злость, и не агрессия (или не только они — точно). Просто такое тупое отвратное чувство, поднимающееся из печенок. И кулаки еще чешутся. Он виноват сам, никто кроме него, но чтобы сорваться — нужен только формальный предлог. Марат ревнует. Непонятное чувство — банальная ревность. Блять, ну ебаный ты нахуй, это же неправильно. Твиттер — сука, как больно — вбивает в голову идею, что ревность разрушает, убивает, уничтожает. Это правда. Это так и чувствуется. Его правда убивает, уничтожает, разрушает. Ему зло и больно. Хотя он все осознает. Марат стискивает зубы до боли. Чем любой из них лучше чем он? Чего вот хоть в ком-то из них такого неебаться прям хорошего? Почему они заслужили — а он, он, он не заслужил? Это нечестно. Честно. Марат сжимает кулаки, впиваясь обгрызанными ногтями в ладони. Сжимает кулаки так, будто сейчас кого-то ударит. Сломает нос Илье, врежет по лицу. У Марата от напряжения болит челюсть. Он повторяет себе, пытаясь успокоиться. Это честно. Это правильно. Да, не заслужил. Ничего вообще не сделал, с чего бы блять. Сука. Все справедливо. А еще он тут вообще не имеет права злиться. Он имеет право только заткнуться и терпеть. Слышать, видеть, ненавидеть — что там еще было в этой запоминалке по русскому языку? Вся вот эта хуйня. Потому что он тут вообще ни при чем. Вот и все. В этом вся проблема. Если уж тебе, Марат, настолько не поебать, если ты правда не ебанутый собственник, а ну блять, ну любишь — то заткнешься, заткнешь гордость за пояс — и перетерпишь. Не его собачье дело. Не ему решать, с кем Андрею общаться, в кого влюбляться, как на что реагировать. Его дело — не творить хуйню (по возможности). Все. Нет, стоп, не все. Вот еще что себе надо, блять, объяснить: это ему было хорошо, когда они общались. Это у него сердце замирало от собственной отчаянной смелости, от того, что получалось как будто невзначай коснуться, прижаться, почувствовать, что у Андрея теплая рука. А у Андрея не только рука теплая, но и свои чувства. И ему могло быть неприятно. Тяжело. Он мог вообще этого всего не хотеть. Просто Марат поступил еще с самого начала как сволочь, когда полез к нему напролом. И тогда оно и к лучшему, что все так сложилось. Всем будет лучше. Сначала Андрею, потому что ему больше не нужно терпеть его (еще и вдвойне), потом ему самому, потому что наконец эта эпопея закончится… За окном гремит гром. Марат будто приходит в себя. Резко вскидывается. В ушах у него шумит. Или это дождь шумит? Хочется за голову схватиться (будто исчезнет куда-то). Голос биологички звучит как будто откуда-то издалека: — Остаток фосфорной кислоты одного нуклеотида, связанный с пятым атомом С в пентозе, может соединяться ковалентной связью с гидроксильной группой возле третьего атома другого нуклеотида. Да какое кому дело до этого ее пентоза? Хочется вскочить. Закричать. Сказать, что все это хуйня из-под коня. Наебалово. Что смысл вообще не в этом, что это бред, что им просто мозги запудривают. Пентоз нихера ему в жизни не поможет. И Катерина эта ебучая в Волге ему не поможет. И Пифагор. Вообще никто. Даже Маргаритка с ее озабоченностью. Ее волнует, что он хер забил на учебу и уроки прогуливает. Ее, блять, волнует. А больше ее ничего не волнует? Ну типа блять, он же не специально. Он не хотел в десятый. Просто он очень тупой, просто эта поебень тянется уже настолько долго, что он уже не помнит себя без нее. Без него? Андрей вряд ли помнит. Темный актовый зал, ебанутая школьная постановка от ебанутой русички. Что-то про Снежную королеву на новый лад. Марата туда тогдашняя классная притащила считай за ухо. Усадила рядом с собой. Марат кривился, плевался — а потом вдруг затих. Наверное, очень классную порадовал тем, что проникся искусством. Нихрена подобного. Спектакль, скорее всего, был хуйня хуйней — как и всегда. Это не важно. Марат тогда в первый раз увидел — по-настоящему увидел, а не натолкнулся в коридоре, не задел плечом в столовой — светловолосого Кая с замороженным сердцем. Кая, скорее всего, из-под палки заставили, Кай с очень печальным видом что-то играл на школьном побитом жизнью пианино, Кай, наверное, очень хотел уйти домой. Маленький разбойник Марат этого не замечал. Он вообще мало чего замечал. Сидел, будто завороженный. Он почувствовал именно тогда что-то такое. Особенное. В самый первый раз. Слова в голове и в памяти друг с другом не согласуются. За окном сверкает молния — это заметно. В классе полутемно. Мысли друг с другом тоже не согласуются. В сочинении, наверное, ему понаставили бы речевых и стилистических. Одно у него противоречит другому, логикой никакой все не связано, он не понимает даже уже, на каком языке думает и как правильно думать на этом языке. — Азотистые основания пуриновые аденин и гуанин и пиримидиновые и цитозин, тимин имеют такое строение, что образуют водородные связи строго попарно, аденин с тимином, — как из сломанного радио бубнит биологичка. Гром гремит опять. Марат невольно оборачивается к окну. Андрей смотрит на него прямо, полуразвернувшись. Однажды он прочитал в какой-то книжке (он не запомнил, в какой) — трагичный изгиб красивого рта — ему фраза показалась идиотской. Он ее поэтому и запомнил: понапишут сначала всякой чуши, а ему вот потом сиди, ебись с этими изгибами, пиши сочинения, что оно там значило и зачем было нужно. Он не понял, что это такое. Даже перед зеркалом сидел кривился. Теперь он понимает. Вот именно это оно и значит. Как там написали в той идиотской книжке. Действительно изгиб. Действительно трагичный. Слово еще какое — трагичный. Не слово, а какой-то пиздец. Вспыхивает молния. Резко выхватывает в серости класса только одного Андрея. Он поднимает брови и как будто хочет что-то сказать — в этот же момент грохочет особенно громко. Биологичку становится не слышно совсем. После раската в классе становится почему-то мертвенно тихо. Марат думает что еще чуть-чуть и он расслышит, о чем думает Андрей. В окно ударяют ветки дерева и порыв резкого ветра. Марат даже в этой серости видит, какие у него красивые и светлые глаза. Не выдерживает старая, держащаяся на соплях форточка над головой Андрея. Распахивается. Андрей резко поднимает голову. Марат отворачивается. Жмурится. Так сильно, что уже перед глазами не круги, а выхваченный молнией четко очерченный силуэт. Трагичный излом. Светлый взгляд. Светлые волосы. Он так старается не отпустить этот образ, что пропускает звонок и пропускает момент, в который настоящий, а не врезанный на веках Андрей успевает уйти. Следующим у них английский. На том же этаже. Марат выходит из класса, хотя головой он все еще застрял в той секунде. Голову ведет как у пьяного. И не как от какого-нибудь клюквенного гаража, а как от мерзотнейшей водяры. Как будто его вот-вот накроет тошнотворным похмельем. Он не знает, почему все равно закидывает рюкзак на одно плечо, засовывает руки в карманы свободных карго, почему идет прямо, а не шатается, будто он на корабле в шторм. Может, потому и не шатается, что делает вид, что все нормально. А может быть, потому что Андрея рядом не видно. Конечно, его не видно. Следующим английский, он уже туда сбежал. Куда еще. Там Маргаритка. Смотрит ланьими глазами и говорит всякие правильные вещи. Стоит такая красивая, что бесит. Яся растрепала, что она скоро выходит замуж. Конечно выходит. Ей-то ничего за это не будет. И еще она взрослая, красивая и, блять, умная и ахереть какая хорошая. Бесит. Бесит. Бесит. Очень хочется, чтобы ей действительно было до них дело, а не до этой ее. Атмосферы в классе и че она там еще любит говорить. Марат плечом толкает дверь на лестницу. — А у нас же англ, — окрикивает его Яся. Вездесущая, сука. — Я знаю, — говорит он, не оборачиваясь. Хотел сказать «отъебись ты от меня». Промолчал. Вылетел на лестницу, не глядя бросился вниз. Нет, нахер, нахер надо. Еще один урок — и он окончательно ебанется. Разрыдается. Или на кого-то накричит. Или все же даст в рожу Илье. Просто чтобы неповадно было. Или все и сразу, все и сразу. Ничего, не в первый раз сбегать. Было, плавали. И сейчас поплывет — ну буквально. В этот ебаный конец света и поплывет. — Куда? — орет ему в спину бабка-охранница, когда он перепрыгивает через турникет, держа куртку в руках. — На Кудыкину гору, — кричит он в ответ. Почему-то захлебывается смехом. Может быть, потому что, блять, неосознанно цитирует отца. Он выскакивает на улицу, в дождь и грозу. И дальше, дальше, со школьного двора, куда-то непонятно куда, где не достанут классная, школьные переживания, бабка-охранница. Наплевать, в целом — просто уже поебать конкретно. Теперь — хоть потоп. Гремит и шумит так, что хоть обревись — никто не увидит.