Уроки английского

В квартире темно и тихо. Никого нет, кроме мамы и него. Слышно, как в большой комнате тикают часы. Это там, на улице — какой-то конец света. Ураган, гроза, ветрище, бушующие реки, события из новостных сводок, реалии Идели. Но окна закрыты, шторы задернуты, а ничего страшного не может случиться, пока можно носом уткнуться в подушку, крепко зажмуриться и прислушаться к звукам старого дома (он словно говорит про себя протяжное «өй»). Их даже буран не заглушает. Марат вернулся из того мира как будто в прошлой жизни. Время стало катастрофически медленным — а может, это просто он доревелся до помешательства. Он шарахался от серых зданий, деревьев, прохожих, шатался потеряно, ни о чем не думал. Или думал, просто сейчас уже не вспомнить. Все, что до возвращения домой, вообще как в тумане. Будто случилось год назад, оставив только какие-то смутные ощущения, вместо реальных фактов. Он стоит не просто под водой — под крутым кипятком. Радуется про себя: отец в командировке, мама скоро придет. Это такая спасительная мантра, вытягивающая из истерики. Не потому что при маме нельзя плакать, мама точно не осудит, а потому что так спокойнее. Так все всегда на своих местах. И ему не надо никуда бежать и не надо ни от чего спасаться. Можно закрыть глаза, но не потому что нет сил смотреть и видеть, а потому что можно не смотреть, можно не видеть, можно просто выключить голову. Не раздражать свои чувства дальше. Не сдирать корочку с ранки, дать ей затянуться. Когда мама вернулась, он сидел на кровати с открытой книжкой. Она этому очень обрадовалась и удивилась: отродясь ведь такого не было. Марат улыбнулся одними губами. Он не читал, конечно, просто скользил глазами по странице, периодически натыкаясь на имена и предметы. — Что читаешь хоть? — мама плечом прислонилась к дверному косяку. Марат на всякий случай посмотрел в угол страницы — там написано название — и сказал, чуть запнувшись: — «Отцов и детей», это в школе надо. — И как, нравится? — Ну так, — он пожал плечами. Он не знал, нравится ему или нет, потому что вдумчиво не прочитал ни строчки. Зачем пытался? А хер его знает, чтобы руки занять. Чтобы не тянуться каждые две минуты к телефону, чтобы проверить, нет ли новых сообщений. Их, конечно, нет. Точнее как: ему писали что-то, но это все были не те. Они перебьются. А тот, кто надо, точно не напишет. Марат знает это наверняка. Но почему-то все равно ждет. По привычке, наверное. Очень странно проводить день и вечер без постоянной болтовни ни о чем. Ему хочется уткнуться в телефон, написать «ты как?» — не просто ведь. Не потому что не с чего начать разговор. Потому что правда важно и правда интересно. Было и тогда, когда он не догадывался. И теперь — тоже. Теперь особенно. Опять вспоминается, какой он был бледный и уставший. Становится тоскливо и больно. Марат переворачивается на бок. Будто это такая боль, от которой это поможет. И главное, что это ведь — это очень закономерно. Не бывает историй про квиров со счастливым концом (если это не приторно-сладкий Хартстоппер, от которого скулы сводит). Он погуглил в итоге, кто такой Ахиллес. Конечно, вряд ли Маргаритка имела в виду то, что он там узнал. Но это наводило на мысль: еще в доисторические времена такая любовь была обречена на трагический конец. Марат подтягивает одно колено к груди. Смотрит в стену. Дома тихо и спокойно, поэтому он больше не плачет. Поэтому он не хочет пойти и выкинуться в окно. Вообще что-то с собой сделать. Мама спросила у него сегодня, все ли хорошо. Сказала даже, что до этого он светился как алтынный, а теперь сидит мрачнее тучи. Марат ей ничего не ответил, потому что врать маме не хотелось. Говорить, что все плохо, плохо, плохо — тоже. Не сможет ведь объяснить, что именно случилось. Дома — как в каюте корабля в шторм. От этого тоже сердце колет тревогой. Потонет ли этот «Титаник», если вдруг вскроются все шкафы? Вовин уже вряд ли, он вообще виртуоз. Марат так не может и не умеет. Иногда хочет написать и спросить — но не находит в себе сил. Почему-то это очень страшно. И очень стыдно. Хотя он бы наверняка понял. А вот его собственный шкаф… отец, наверное, его убьет. Они тоже читали такую какую-то дрянь на литературе — про отца, убившего сына, потому что он там с кем-то спутался. Ну вот, у них тоже так будет. Не потому что отец его не любит, а как раз наоборот. И потому что он принципиальный. А принципы нормального советского человека — отец головой все еще где-то там — почему-то обязательно включают в себя отпетую гомофобию. Что скажет мама, если узнает? Почему-то очень хочется верить, что ничего плохого. Если вдруг разочаруется мама, если мама скажет, что такого от него не ожидала, если мама вдруг заплачет — он почти не может вспомнить моментов, когда мама плакала при нем — то это будет хуже чего угодно. Так что, может, и хорошо, что ничего не сложилось? Они ведь тоже говорили про это. Когда ты в отношениях, спалить тебя легче. А когда нет — ты как будто и не считаешься за «человека с нетрадиционной сексуальной ориентацией». Нет. Не в этом же дело. Мама же не перестанет его любить? Если мама перестанет его любить — то это будет тот айсберг, из-за которого все и пойдет ко дну. Дом, может быть, и нет. Только тогда сам Марат окажется выброшенным за борт. И барахтайся — не барахтайся — в такой шторм не выплывешь. Останешься на дне Волги с этой самой ебанутой Катериной. Марат резко садится на кровати. Глаза уже давно привыкли к темноте, он отчетливо видит знакомые силуэты мебели. Только сейчас они почему-то кажутся странными, искаженными, больше похожими на притаившихся диких зверей. Изогнувшиеся зиланты стоят, как статуи у «Чаши», вытягивают шеи. Их со дна озера тоже выгнало грозой. Они не пугают — дома нечего бояться — но как будто смотрят невидимыми внимательными глазами из темноты. Спрашивают: как же так получилось, что ты, Марат, раз за разом делаешь глупые ошибки? Пишешь «адыкватно», забываешь раскрыть скобки, не можешь в отношениях (или не-отношениях) решить проблемы, а спускаешь все на самотек? Почему ты вечно ходишь где-то по краю, почему ты вечно расстраиваешь маму? Ладно, ты не виноват, что вот таким вот уродился. Но почему надо вести себя так? Ведь нет ровно ни одной причины, по которой ты можешь курить, драться, прогуливать. Ты ведь не сорняк, у тебя ведь есть дом. Спрашиваешь, чем ты это все заслужил? А она? Она чем это все заслужила? Это все неправильно. Неправильно. Неправильно. Марат встает. Это эгоистично, тупо и вообще он так последний раз делал, когда ему было что-то типа лет пять, но он идет к маме в комнату. Будь у нее завтра еще и рабочий день — он бы никогда так не сделал. Он бы ее будить не стал. Это он оправдывается, конечно. Зиланты смотрят ему в спину с печальным осуждением. Точно так же как мама днем, он прислоняется к косяку. Сумрак ночи жжет ему спину. — Мам, — тихо зовет он, вглядываясь в темноту, — мам, ты спишь? Он хочет уже вернуться, жалеет, видя, как мама поводит плечом, но поздно. Мама приподнимается на локте. Волосы у нее встрепаны со сна – это видно даже в темноте. — А? Чего? — Мам, ты спишь? — очень глупо повторяет он. — Что? — мама уже садится, вглядываясь в темноту, говорит шепотом, но словно одеяло скидывая с себя сон, — что случилось? Марат молчит. Смотрит теперь в пол. Там совсем темно. Зря он это сделал. Мама щелкает выключателем ночника у кровати. Становится виден старый паркет. — Марат? Тебе плохо? — в голосе мамы звучит тревога. Он качает головой и крепко сжимает дрожащие губы. Он ничего не может сказать, не может поднять глаз, потому что вот-вот разрыдается. Опять, снова, в который раз. Мама не плачет при нем, а он как ребенок. Он моргает и слеза скатывается по щеке. — Что такое? Марат опять трясет головой, смаргивает слезы, а потом неуверенно делает пару шагов — и вдруг, не ожидая этого даже, кидается к маме. Головой прижимается к ее коленям, пальцами водит по полу, плачет и царапает трещинки между досками. Мама говорит что-то успокаивающее, мама гладит его по отросшим волосам, мама касается его ссутуленной спины. У мамы легкие-легкие руки. — Ну что ты, что ты, все ведь хорошо, все в порядке. Мама его тянет наверх, поднимает, прижимает к себе. Теперь он плачет ей в плечо, в пахнущие домом и травяным шампунем волосы. Задыхается, захлебывается. Плачет как пятилетка, не отдавая уже себя отчета — из-за чего, почему, над чем. Просто рыдает, потому что так чувствует, потому что ощущает, что ему хочется плакать и задыхаться, плакать и захлебываться, но не тонуть. Потому что мамины тонкие руки держат очень крепко. — Все, все, ничего, поплачешь и легче станет, да? — приговаривает мама. Он слышит. Отчетливо различает именно эти слова — и от них почему-то начинает успокаиваться. Мама не говорит «ты же мальчик, мальчики не плачут», мама говорит — «поплачешь и легче станет». И как будто правда становится легче. Его потихоньку отпускает. Он уже лежит на маминой кровати, сжавшись, опустив голову маме на колени. Слезы больше не душат. Иногда только он всхлипывает, но больше по инерции. Мама, продолжая его поглаживать по голове, спрашивает, наконец, тихо и осторожно: — Расскажешь, что случилось? — Мам, а ты… может быть что-то, из-за чего ты меня не будешь любить никогда? Мама как будто даже улыбается, но так ласково-ласково. Марат не видит, но слышит это в ее голосе. — Нет конечно, ну чего ты, ну как ты это себе представляешь? Ты вот помнишь, какой ты был маленький? — У меня грузовик был синий. — Ага, и красная лопата, — мама рукой проводит по его плечу, будто покачивает как ребенка, — а еще ты говорил «шапся» и «капет», а не «шапка» и «пакет». Зато первым словом у тебя было слово «трактор». Вторым — «айда», а третьим — «надо». И только потом ты сказал «мама». А ты еще мячом разбил чехословацкую вазу, изрезал шторы, потому что услышал, что я не могу найти ткань на платье, потерял в первый же день школьный рюкзак и чуть не утонул на Волге. И ты думаешь, что я смогу тебя не любить? Марат дышит через приоткрытый рот, жмурится и неловко улыбается. — Нет? — Вот именно. И вот этот вот маленький ребенок — это ты для меня всегда. И если тебя что-то тревожит, если что-то случится — ты всегда можешь мне рассказать. Понимаешь? Даже если я буду сердиться, это не значит, что я тебя не выслушаю и не попробую понять и помочь. Ты не должен меня бояться. — А если что-то надела…ю? — Практически нет таких проблем, — у мамы тут вдруг немного дергается голос, хотя до этого она говорила спокойно, — которые нельзя решить… Марат что-то мычит и хватает маму за руку. Ладонь у нее теплая-теплая. Оказывается, немного подрагивающая. Ему легче, но ему стыдно от того, что мама так волнуется, хотя и изо всех сил старается показать, что это совсем не так. Марат вдыхает. Выдыхает. Либо сейчас, либо он вообще никогда не наберется сил. А лучше уж самому. Так будет правильнее. Он садится. Вытирает мокрые от слез щеки. Мама смотрит на него внимательно и ласково, поправляет на плече ночную рубашку. Едва заметно хмурится. — Хочешь чем-то поделиться? Марат кивает. Закрывает глаза. Чувствует, что его начинает потряхивать. — Мам, мне… мне нравится другой мальчик.