Зима в округе Арустук, штат Мэн

      Кошмар как всегда казался гораздо убедительней реальности. Деталей было так много, и все они были такими четкими, что ощущались кожей: старое плетеное покрывало, которым была застелена на чердаке кровать, обманчиво-ласково щекотало ноги ниже шортов. Гольфы, которые его заставляли носить и зимой, и летом, туго стягивали голени, и на теле оставляли след — мелкий-мелкий рубчик. Сама старая кровать, скрипучая и пыльная, прогибалась даже под его маленьким весом — во сне она была живым существом, а не просто частью ненавистной комнаты. Она тряслась вместе с ним от страха, скулила и жаловалась, когда приходило время скулить и жаловаться.       Запахи — пылью и нафталином, меловой побелкой на низком, идущем наискось потолке, камфорной полиролью от старого шкафа. Свет из узкого окна, почему-то всегда бутылочно-зеленый в любое время года, тусклый. Звуки — скрип кровати и треск ступенек деревянной лестницы за дверью. Шум шагов. Ближе, ближе… Все это связывало воедино элементы кошмара, цементировало его, и комната с кроватью, шкафом, запахами и звуками будто висела в пустом черном пространстве, но не разваливаясь, а наоборот — сжимаясь вокруг него, вокруг Эндрю.       Там, за дверью, ничего нет, кроме лимба — вместилища детских страхов. Там нет дома, нет лестницы на первый этаж, нет семьи, нет друзей, нет других детских воспоминаний. Страх приходит из темноты, из той черной пустоты за дверью, которая концентрируется и оживает, и вот уже поворачивается дверная ручка — по чуть-чуть, дюйм за дюймом, пока не щелкнет замок, и в створе, между дверью и косяком, не появится рука — сухая и морщинистая, с тонкой и серой кожей. Она живет минуту сама по себе — с длинными желтыми ногтями и темным перстнем на среднем пальце, а потом вползает в комнату, затягивая за собой всего человека.       И тут кошмар всегда расслаивается, как скисшее молоко в прозрачном стакане, но от этого не становится менее страшным. Наоборот: теперь каждый его элемент пугает по-своему. Ожидание боли наливает тяжестью загривок, и от этого хочется втянуть голову в плечи. Беспомощность парализует тело, которое, как всегда бывает во сне, и без того не слишком послушное. Но хуже всего — чувство неизбежности. От него холодно внутри. Страшное состоится. Обязательно. Бежать из комнаты некуда. Молить о пощаде бесполезно. Надеяться на спасение — бессмысленно. Это как ждать летящего на тебя поезда в тоннеле — лучше зажмурившись.       Эндрю встает и поворачивается к человеку спиной, чтобы не видеть. Расстегивает негнущимися пальцами пуговицу на шортах, спускает шорты вниз. Ждет команды.       — Ложись, — приказывает тот, и Эндрю ложится.       Прислушивается с замирающим сердцем, как отворяются двери шкафа, как с противным лязгом пряжки об вешалку оттуда вынимают ремень.       — Не поминай имя Господа всуе!       Страх доходит до высшей точки, адреналин кипит в венах, все вокруг рассыпается на сотни осколков. Только голос остается невозмутимым:       — Не богохульствуй!       Ремень лупит по телу, все меркнет, и остаются только голос и боль. Эндрю хорошо помнит и то, и другое. Хорошо помнит и жгучие хлопки, и горячую тяжесть порки, и скрипучие нотации, бессмысленные и несправедливые. Во сне они сливаются вместе, и от слов так же больно, как от ремня.       Кошмар раздувается, переполняется болью и страхом и наконец лопается как мыльный пузырь. Карикатурные образы исчезают, выцветают. Пыльный чердак с маленьким зеленым окошком и ремнем в шкафу прячется в лимб до следующего раза.       

*

      Эндрю вскочил с постели, с трудом восстанавливая дыхание, покрутил головой, в темноте не сразу сообразив, где он, но незнакомая комната в маленьком местном мотеле подействовала успокаивающе. Чужие стены всегда помогали от плохих снов и паники — они еще не успели напитаться старыми кошмарами, и смотрели равнодушно-отстраненно. Это позволило быстро взять себя в руки.       На часах была половина седьмого, спать дальше смысла не имело. Эндрю гнал мысль, что он просто боится лечь и добрать оставшиеся полчасика, боится, что кошмар вернется, и тут же придумал себе дело — до завтрака можно еще раз просмотреть документы, позвонить в офис, поговорить с доктором Бенсоном, которому он вчера отослал отчеты.       Эндрю подошел к окну, сдвинул вверх раму, пустил в комнату свежий морозный воздух. Вид открывался специфический, но красивый: парковка перед мотелем была заставлена грузовиками, зато за ними шла дорога и стоял живописный еловый лес, весь присыпанный снежком. За лесом виднелись горы, а за горами вставало солнце, окрашивая белые пики и снежные шапки елок нежным розовым цветом. Небо светлело, но неоновая стрелка, указывающая с дороги путь в мотель, еще весело мигала яркими огоньками, а вывеска «Free Breakfast for Truck Drivers*» переливалась сиреневым и желтым, и даже надпись под звездочкой «if you’ll rent a room for 8 hours» была украшена красной шапочкой с белым помпоном. Мило.       Фаулеру очень понравился мотель. В городе остановиться было негде, а ночевать в полицейском участке, как предложила Саманта Никсон, он не хотел. Зато здесь, в двух милях от города, в дорожной гостинице, оказалось очень уютно — на его невзыскательный вкус.       Комната была маленькая, но чистая. Белье пахло прачечной, из вентиляции под окном тянуло теплым воздухом. Словом, он бы чудесно выспался, если бы не чертов кошмар.       Эндрю принял душ, почистил зубы, оделся. Проверил почту и входящие сообщения, взял бумаги и вышел из номера, намереваясь перекусить и выпить кофе в местном дайнере, таком щедром на завтраки для дальнобойщиков. Кафе он нашел быстро и в очередной раз убедился, что выбор мотеля был правильным: небольшое помещение с высокой стойкой, барными стульями, кожаными диванами вдоль окон и мурлыкающим кантри из динамиков оказалось таким милым сердцу и родным, что Эндрю чуть не прослезился от умиления. За широкими окнами начинался ясный зимний день, и хромированные носы грузовиков на парковке мерцали в свете яркой вывески, а внутри пахло американским завтраком — кофе и апельсиновым соком, сосисками, пирогами, чем-то жаренным. На стенах висели картинки с машинами и фигуристыми девицами в клетчатых рубашках и коротких джинсовых шортах, публика — в основном пузатые мужики в бейсболках — обсуждала погоду, дороги, условия труда и с аппетитом ела, а по радио играла «Take me home, country roads».       Фаулер прошел было к стойке, за которой, болтала с посетителями пышногрудая хозяйка, но его окликнули из угла. Он обернулся и увидел за дальним столиком помощницу шерифа — та подняла руку, подзывая его. Вообще-то, он хотел посидеть в одиночестве, но отказываться было неловко, пришлось идти.       — Доброе утро, — проворчал он, усаживаясь за столик.       — Не выспались? — улыбнулась Саманта.       Она снова была очень хороша, прямо сияла свежестью. Даже полицейская форма ее не портила. Шляпу она положила на широкую спинку дивана, волосы распустила, и они рассыпались по плечам. Взгляд у нее сегодня был не испуганный и расстроенный, а веселый и, как показалось Фаулеру, даже слегка игривый. Обстоятельства к этому совсем не располагали, но думать об этом не хотелось.       Эндрю пристроил документы и смартфон рядом на кожаном сиденье, и его тут же отвлекла хозяйка:       — Будешь завтракать, дорогуша? — спросила она и ловко протерла столик салфеткой, которую выдернула из-за лямки фартука.       — Да, пожалуйста. Мне кофе и омлет или…       — Завтрак один для всех. Стандартное меню.       — Да? — Эндрю удивленно похлопал глазами. — Но я не дальнобойщик. Я могу заплатить.       — Не сомневаюсь, дорогуша. Предлагаешь мне сбегать на кухню и по-быстрому сготовить тебе индивидуальный заказ?       — Нет, я не…       — Принеси ему завтрак, Джина, хватит дразнить, — рассмеялась Саманта, пока Эндрю решал, что ответить. — А мне еще кофе!       — Сейчас принесу, сестренка. Важная птица, а? — кивнула она на Фаулера, подмигнула и пошла за заказом.       — Вы меня здесь ждали? — спросил Эндрю, когда хозяйка удалилась.       — Вас, конечно. Кого же еще.       — Завтракали?       — Да.       — У меня пока нет никаких новостей, — признался он.       — У меня тоже.       — Что же, наверное, сейчас это к лучшему. — Фаулер достал из папки несколько страниц, исчирканных красным карандашом, рассеянно пролистал их, вспоминая, о чем делал пометки. — А что вы думаете о том списке?       Саманта пожала плечами. Лицо ее стало серьезным, а в глазах погасли веселые искорки:       — Если честно, он меня пугает. Это ведь может оказаться совпадением? Просто список имен. Кто-то в школе переписал ребят, а потом листок оказался у Эми Дэвис, и она, не глядя, написала на нем свои последние слова. Мрачная случайность?       — Они из разных классов, я проверил. — Эндрю освободил стол от бумаг, потому что ему принесли завтрак: кофе, чизбургер с яйцом, большую тарелку теплого картофельного салата, стакан сока и кусок яблочного пирога со сливками. Порции оказались огромными и выглядели чертовски аппетитно. — Эми Дэвис и Линда Уильямс, погибшие девочки, вообще жили в разных городках, ходили в одну школу, но посещали разные классы. Кристиан Семуэльс — инвалид-колясочник, он ездит в школу три дня в неделю, у него своя программа обучения. Джексону Финну и Саре Метьюз по пятнадцать лет, а Чарли Паркеру и Полин Ривер — тринадцать. Два года — это целая вечность в их возрасте! На первый взгляд их ничто не объединяет… Они ходили в одну церковь?       — Здесь, в городе, только методистская, — ответила Саманта. — Ее посещают в основном деревенские и старшее поколение, но можно уточнить. Я поговорю с преподобным Квинси.       — Сделайте одолжение, я туда точно не сунусь. Чем еще эти восемь подростков могли заниматься вместе? Какое-нибудь движение скаутов?       — Нет, они не были скаутами.       — Вы так точно это знаете? — удивился Эндрю.       — Я шеф скаутского движения Арустука, — улыбнулась Саманта, — в местной команде всего двенадцать ребят, и старшему на прошлой неделе исполнилось девять. Сегодняшние подростки не слишком любят игры на свежем воздухе.       — Вот как? Так эти награды и вымпелы за стрельбу и все такое ваши? Там, в кабинете?       — Мои. — Она пожала плечами. — Мне всегда это нравилось, я была спортивным ребенком.       Эндрю снова углубился в бумаги, отдавая, впрочем, и должное яблочному пирогу. Завтрак и кофе сделали свое дело — морок кошмара и мрачные мысли развеялись без следа, голова снова работала как надо.       — Четверо мальчиков, четверо девочек. Одна школа, но разные классы. Готов поспорить, что и интересы у них были совершенно разные!       — С другой стороны, тем проще будет понять, что у них общего, — заметила Никсон.       — Будем надеяться. — Фаулер снова принялся за еду. — У нас нет подозреваемых. У нас нет даже твердой уверенности, что произошло преступление. Список — наша отправная точка, но действовать нужно очень осторожно, массовые самоубийства, да еще среди подростков — это новость, которая может все в этом городе перевернуть с ног на голову, а паника только сильнее спутает нам карты. Нужно съездить в школу и поговорить с учителями, выяснить, что могло связывать Эми и Линду, и что может связывать остальных. Почему-то мне кажется, что ответ именно в школе.       — Я могу поговорить с детьми, они меня знают, а вы со взрослыми. Незнакомый, суровый фэбээровец должен произвести на них впечатление!       — Хороший план, — одобрил Эндрю, — если наша цель напугать учителей и подружиться с учениками. Потом сможем поменяться ролями.       — Добрый коп, злой спецагент? — усмехнулась Саманта.       — Я не специальный агент, не дорос пока. Я просто агент. — Фаулер не мог оторваться от салата и ворчал с набитым ртом. — Но об этом им знать необязательно.       — Можно личный вопрос? — попросила Саманта.       — Конечно.       — Что вы имеете против Иисуса?       — Простите? — Фаулер от неожиданности чуть не поперхнулся.       — Я видела вчера, как вы не сводили глаз с креста за моей спиной. Или скажете, что рассматривали вымпелы и награды?       Эндрю смутился. Саманта это заметила и тут же извинилась:       — Простите, это не мое дело.       — Да нет. Ничего. Я не против Иисуса, но мне не слишком нравятся те, кто записывает себя в его ярые поклонники. Плохой жизненный опыт, ничего личного.       — Учились в церковной школе?       — Нет.       — Родители были сектантами?       — Нет, не были. Мои родители были обычными агностиками, не строгими и не жестокими. Жаль только в моем детстве их было до обидного мало — отец работал инженером на буровых платформах, а мама там же врачом.       Эндрю замолчал. Он словно запнулся о поставленную подножку и теперь завис в неопределенном положении — то ли грохнется на пол и разобьет нос, то ли успеет поймать баланс и сгруппируется. По-хорошему, надо было этот разговор свернуть, в конце концов, любопытство малознакомого человека он удовлетворять был не обязан, но почему-то, вместо того, чтобы поменять тему, он продолжил:       — Самое страшное в религии — это концепция первородного греха. Человек приходит в этот мир из небытия уже с долгами, и взыскать их с него может любой желающий, из тех, кто выписал сам себе мандат от всевышнего. Все эти священники и проповедники, говорящие и действующие от имени бога. Монахи и монахини, которым снизошло вдруг откровение о Его воле, всегда удивительно точно совпадающее с их собственными желаниями. Человек в такой системе рождается рабом не просто божьим, а по умолчанию еще и рабом чужих иллюзий и чужой воли, подчас очень злой.       Саманта слушала внимательно с очень серьезным и решительным лицом. Лицом человека, готового к диспуту — вежливому, но непреклонному, — но что она хотела ответить и о чем готова была спорить, осталось неизвестно. Рация, которую она аккуратно пристроила на столике рядом с солонкой и бутылкой кетчупа, ожила — за треском и помехами удалось разобрать только позывные диспетчера из полицейского участка и сообщение с кодом «несчастный случай», но следом за рацией зазвонил ее сотовый.       Говорила она недолго, спросила, едет ли скорая, резко поднялась и взяла шляпу, и Эндрю вскочил за ней следом, еще не зная, что случилось — кинул на столик пятерку за бесплатный завтрак, сунул бумаги в папку.       — Наши планы меняются, — ответила Саманта на его немой вопрос. — Из реки только что вытащили подростка. Видимо, упал с моста. Или прыгнул. Живой, но без сознания. Из нашего списка…