6.
13 января 2024 г., 21:00
***
В вязнущем киселем Доме Культуры разливались знакомые оскалами лица, когда Айгуль вынырнула из скрипучей двери туалета, прислоняясь к стене. Сонька в излюбленной красной юбке пробежала мимо, испуганно оборачиваясь на скрип, как и все знакомые девчонки — все ежились, если ее миновали. Музыка орала децибелами, пока внутрь заходил тот картавый из «Универсама», абсолютно спокойно ступая сквозь застывшую Айгуль и вынимая из кармана сигареты. Турбо еще хуже: пацан психовал, что-то высказывая своей Алле… Анне… Алие, да, трясущимися руками пытался поправить на голове фернандельку, когда уронил ее, краем глаза заметив шевеление слева. Обернулся резко, но никого не нашел. Весь уставший и не выспавшийся, вызвал лишь злорадность — сам виноват. Дом Культуры сам по себе был не так весел сплетением рук и ног и общностью заражающей, как показалось впервые в побеге из рамок — часть девочек ходила настороженно и разбившись на группки, а почти все пацаны были вусмерть пьяны и избиты, танцы извращая из ритуально свободных в кривые припадки. Все казалось гравюрой издерганного Средневековья — дикого и сладкого до мерзости. Айгуль переминалась на месте босыми ногами, зашипела сквозь зубы от очередного укола в вену, когда грубые пальцы где-то далеко ухватили ее за руку, демонстрируя на осмотре безрезультатность лечения. Она уже присутствовала на паре таких мероприятий — слишком рано заторопились, но кто при дефиците бюджета будет содержать коматозную больную? Ко-ма-тоз-ну-ю. Она закрыла лицо руками, но из-за отсутствия какого-либо эффекта попросту опустила веки. Когда открыла — из туалета уже выходил картавый, кузнечиковыми ногами своими неосознанно ее перешагивая. Худой, длинный и прокуренный — так захотелось окликнуть, но не услышит же, сама понимала. Почему? Почему ее увидели Турбо и тот супер из «Дома быта»? Почему девчонки вздрагивают, проходя мимо, а он даже не чувствует? Почему Марат ее слышит, а не видит? Айгуль встала с пола, на который успела опуститься, и сорвалась с места, расталкивая бледнеющих удавками вокруг пустых сердец девчонок, в сторону разъездовских. Цыгана она узнала сразу — в «Снежинке» он неловко ее по спине гладил, пытаясь вывести к Вове в столовый зал, усаживал аккуратно. Цыган ее не узнал и даже не заметил, взглядом скользнув сквозь, но плечами все же передернул. Такая реакция на свое присутствие изначально веселила, но сейчас доводила до слез. Жалко, что без Марата его не расспросить. Марат-то ее слушается — понял, кто мозг в их дуэте. Интеллектуальными способностями-то он явно похвастаться не может, как и душевными качествами. Как его встретить-то? А надо ли встречать Марата? Без него было страшно первые дни, а сейчас ее кто-то да видит, а Марат ничуть не меняется своим максимализмом и готовностью любимого ребенка идти по чужим головам — не понравилось к воздуху с языком лезть, тоже мне. Зачем Марат к ней носился вообще? Продолжал в парня хорошего играть, который даже из ДК за ней не выбежал, оставив валяться в жгущем слёзы снегу, щиплюще больно в замерзании, а с воздухом-то помазком не стать — ты ж вафлёрша, место своё знай, дура. А место её — в воздухе, соткавшемся рядом. Так и остаться пустым местом, как и было изначально запланировано. Айгуль искривилась в смешке, и на нее невольно обернулась пара членов нетрезвого круга, тотчас же образ ее смаргивая с коротких ресниц. Рядом танцевал «Универсам» лицами искаженными, но Турбо среди них не было — его Айгуль нашла, когда сдавилась окончательно в отсутствии своем, когда сквозь тебя ходят, а в крике не зайтись — потому что тебя нет вовсе, нет тебя, ты и правда пустое место, а дышать тебе нечем, в эфемерных слезах пытается всех растолкать, а просто с места слетаешь, опоры не находя. Лицо его было белее мела и любой европейской бумаги. — Хватит, — одними губами, искореженными и разбитыми, попросил Турбо, сдерживая истерический знакомый смех, не замечая мелькающих вокруг него девчонок. А твоя где? — Что хватит? — молча переспросила Айгуль, но Турбо понял её по-своему. — Зачем ты мне снишься? Я на кладбище ходил, могилу твою не нашел. Теперь наяву преследуешь. Хорош. — Я тебя не преследую. — Зачем ты меня преследуешь? — он развернулся в ее сторону, под зажегшимся ярким светом демонстрируя залегшие под глазами страшные тени. — Я не мог по-другому. Я должен был так сделать. — А говорил иначе, — она сильнее была будто, но и расстройства собственного клаустрофобией ненавистных сгрудившихся стен выдать нельзя — сожрут снова и снова. — Я не мог по-другому, — повторил едва слышно полубезумный собеседник. — Я тебе уже говорил. Ты сама виновата. Разве это смешно? — А смешно то, что ты сделал со мной? — поинтересовалась деликатно Айгуль. — Я же этого не хотела. А ты — мог. — Я не мог, — зашептал Турбо, а глаз его задергался. — Я тебе говорю это каждый раз. Почему ты даже здесь? — Я не здесь, — покачала головой Айгуль. — Я сейчас в больнице. Разве меня сюда пустили бы в таком виде? Бей или беги. Он знал, что бить не сможет, а убегать — позорно, а потому продолжал стоять тремором болезненных галлюцинаций. Голос совести он научился глушить еще по первому голодному воровству в детстве, но сейчас он предстает пред ним лицом Маратовской вафлерши, а пошевелиться не в силах в оцепенении. Слов ее он не слышал, но почему-то понимал. Она сама по себе постоянно пропадала с каждым морганием, и он даже моргнул несколько раз, лишь бы образ перед глазами отогнать, но не вышло. Ему не стоило пить. — Я не знаю. Я не виноват. Я должен был. — А я виновата? Разве я этого заслужила? — Но ты же вафлерша. Если бы я этого не сделал, то… — Тогда что? Тогда бы я была жива. Прозвучало это отвратительно. Люди вокруг, торопящиеся на выход, шарахались пьяного группировщика, не решаясь связываться, а Зима и вовсе ушел раньше всех. А жива — это как? А сейчас она разве не жива? А раньше она была жива? Разве она этого заслужила? — Тогда всех универсамовских считали бы чушпанами. Из-за Марата, который тебя привел. Его надо отшить. — А я в чем виновата, Турбо? Я в чем виновата? Она спросила спокойно, но сверху вниз, отчего Турбо отшатнулся, будто огретый пощечиной, горячей и болезненной по незажившей щеке. ДК постепенно пустел, растекаясь красными юбками на выход и пустыми бутылками по углам. — Ты пришла на дискач. — А разве я виновата в том, что произошло со мной? — Не надо было давать, — зло, но все же пусто выплюнул он кровью незаживших ссадин. — А Марат правду говорил. Меня силой взял один. А я и мер предосторожности ваших чудесных не успела предпринять — потому что украли меня из-под твоей зоны ответственности. — Я за тебя не впрягался. — А я в чем тогда виновата? — задала вопрос она, и каждое слово ее было — пинок под ребра тощему псу. Турбо глазами пересчитал её скулы и дыхание нарушил. — Хватит преследовать меня. Пожалуйста. — В чем я виновата? Пинок. — Хватит меня преследовать. — А я в чем провинилась? Пинок. — Пожалуйста! — А я виновата? Пинок. — ХВАТИТ! — А я, — чеканила Айгуль, — я в чем виновата? Он повалился назад, к стене, на уровень ног ее, чистых, босых и прозрачных, в который раз уверяющих его в видении, больно и ощутимо каждым позвонком приводя в бессонное сознание. — Где могила твоя? Я навещать буду. — Прощения проси. И он, сквозь зубы и сдерживая слезы, выдавил из себя короткое и рваное обрывистостью невнятное унижение под удивленные взгляды персонала, и пьяно без куртки бросился вон, на улицу, в искрящийся белизной снегопад. Айгуль догонять не стала, но почему-то радости так и не испытала.***
Свободы, оказывается, не находится никакой. Снедаемая опротивевшей тревогой, она попыталась податься куда-то в другое место, но идти было долго, скучно и пугающе, а автобус и вовсе проехал сквозь нее. Она долго так и стояла на дороге, опустошенная, пока не взяла себя в руки и не побрела обратно в больницу. На входе запоздало торчал отец. Айгуль растерянно оглянулась назад, но вместо ночи разглядела в небе поздно заливающийся мартовский брызгающий оранжевый рассвет. Это сколько же она тогда простояла после разговора с… Трубо? Турно? Верная форма имени крутилась на языке, но никак в голову не приходила. Почему-то внутри отчетливо ощущалась боль. И тогда отец заговорил. Заговорил он, конечно, с вернувшейся от палаты матерью, но Айгуль ее не видела, да и предпочла бы не видеть. — Как она? — Показатели упали, — севшим голосом сообщила мать. — Доктор сказала, что внутри открылось какое-то кровотечение. У нее? Кровотечение? Айгуль недоуменно оглядела свое истерзанное нелепое тело, преследовавшее ее всю жизнь. Сорочка топорщилась на ней, то и дело распутно задираясь и обжигая холодной сталью кожу. Что это такое? — А я все думаю, Лен, — глухо нарушил тишину отец. — За что она так с нами? Разве мы заслужили? Разве мы ей чего-то не дали? За что нам такой позор? Мать ответить не успела или не захотела, когда сверху усилился топот ног, и родители все же поспешили прочь. Айгуль постояла немного и побрела прочь. Ее тут не ждали. Удар пришелся под ребра, подломив колени, и Айгуль инородным кашлем упала в снег, проваливаясь внутрь. Невидящим взглядом оглядела коробку темнотой вокруг, сходящуюся снежным пластом над ее головой, и завыла отчаянно — так, как воют волки, отбившиеся от последней стаи, готовой их принять. Никого не осталось. Даже рубашку на теле и то изодрали и сняли, оставив ее в плену сугроба абсолютно нагой и пустой. Она застонала протяжно, чем перепугала врачей, собравших консилиум в дверях операционной, и руками обняла перебинтованные колени, стараясь забыться — и забылась.***
Долгожданный покой нарушил Марат. Судя по ругани собравшихся медсестер, упорно его прогонявших, орал он под окнами уже битый час. Айгуль поморщилась и приподняла голову, сразу же из толщи сугроба высовываясь. На тело свое она смотреть боялась, но область ребер тонкой линией ныла. — Айгуль! — уже хрипя, не сдавался Суворов. — Ай-гуль! — Что, Марат? — отозвалась Айгуль, поднимаясь на ноги и неловко прикрываясь. Марат, задохнувшийся на полуслове, обернувшись на голос, ее, к счастью, продолжал не видеть. — Ты тут? — невротично облизав сухие губы, переспросил он. — Совсем сбрендил, — покачала устало головой медсестра. — Иди уже отсюда, мальчик. — Спасибо, — машинально поблагодарил ее Суворов и направился в сторону скамеек, припорошенных снегом. Он присел на корточки лицом к сиденьям, молча разглядывая заснеженные кусты елей. Маратка за последние дни местоположение ее ощущать начал, но смотреть все равно не мог почему-то. Да это и привычно — на нее и раньше особо никто не смотрел. Айгуль опустилась на скамейку, поджав под себя ноги, стараясь коленями закрыть позорно торчащую небольшую грудь. Ступнями она тоже пыталась прикрыться, но больше всего хотелось ткнуться лицом в острые коленки. Как раньше не получится — чтобы ничего не видеть, глазами столкнувшись с косточками, приходилось еще и веки опускать. — Ты зачем пришел? — Ну как же, — растерял запал Марат, на мгновение теряя равновесие. — Тебя искал. — После того, как бросил. Отлично. — Да че ты, — вспылил он. — Я почти сразу вернулся. Мне подумать надо было! Могла и подождать! А я, как дурак, бегал и звал. Вокруг сновали люди в белых халатах и дети под руку с мамами — отделение педиатрии было неподалеку. Мать с Айгуль в больнице не лежала никогда, разумеется, и что-то вновь царапнуло, вспарывая нагую грудную клетку. Почему-то пахло анисом, и за запах этот Айгуль уцепилась жадно, слезоточа. Анис она не любила, но чувствовать запахи… — Айгуль, — осторожно позвал дожидающийся её Марат. — А обо мне ты хоть раз подумал? После всего, — чётко разделяя слова, повернулась к нему Айгуль. На испещренной синяками руке расцвел новый, укалывая иглой. Видимо, тело уже в палате. Если в реанимационной, то это будет проблемой — в больнице она не ориентировалась. От прошивающей затылок боли хотелось выть. — Думал, конечно, — опешил Марат. — А ради чего я тут с тобой нянькаюсь? Она облизнула сухие губы, упираясь взглядом в трепещущее рассветом окно второго этажа, сверкающее в отражении бумажными снежинками. А действительно: ради чего? С чего они вообще начали? С того, что таких Айгулей полгорода? — Айгуль! — Да, Марат? — Че за претензии? — Да просто тебе нравится вот это. Когда только ты меня слышишь. Весело, да? А мне не весело, Марат. А мне страшно. А я бы умерла сегодня, Марат. — Ниче ты не понимаешь! — рывком поднялся он, едва не заваливаясь в снег. — Нахрена я к тебе тогда первые дни гонял? В регистратуре чуть не на коленях ползал! А? — А что же ты меня оставил тогда, Маратка? Снова. Свободен. Она поднялась затекше с места и, не стесняясь собственной наготы, зашагала ко входу. Унижение стелилось дребезжащими на ветру и просачивающимися сквозь дверьми, а в фойе Айгуль остановилась, не имея ни малейшего понятия, куда идти. Набатом сквозь уши билась тревога, разъедая перепонки запахом аниса, и она сорвалась с места в поисках реанимации.***
Айгуль на кровати была уже не бела, а сера, скомкавшись в холодной постели бумагой. Айгуль видящая аккуратно села рядом, судорожно и быстро вдыхая, будто стараясь доказать себе дифференциацию, и стало жаль себя саму так — неправильно и до слез. Она закусила губу и руку свою положила на свою же собственную, стараясь поддержать, а потом и вовсе подалась вперед, пытаясь саму себя убаюкать и успокоить. Айгуль на кровати этого не заслужила. Она-в-сознании, может, и да, но не Айгуль. Стараясь не провалиться сквозь кровать, она осторожно пристроилась рядом, слушая отдаленный стук сердца и пачкаясь в текущих по щекам своих же слезах. Они лежали так долго. Запах аниса стоял в носу мерным жужжанием капельниц и цветами синяков по общим их запястьям. Айгуль, кажется, снова задремала, наконец успокаиваясь, но потревожил ее опять какой-то крик. Она зашевелилась недовольно, замечая сгущающиеся за окном сумерки, и все же прислушалась к происходящему снаружи. Ко всеобщему удивлению, орал Марат. — Мне увидеться с ней надо, понимаете! Может, умрет она, — тут его перебил подзатыльник медсестры, — а я не увижу! Мы с ней поссорились перед… А я люблю ее очень, понимаете! — Нельзя туда, молодой человек. Туда. Нельзя. Айгуль вслушиваться в треп перестала, возясь в кровати, устраиваясь так, как любила лежать раньше. Она всегда хотела сестренку, чтобы оберегать, и тело собственное и беспомощное вызывало столько сочувствия, что хватило бы и на десятерых. Жалко, что она не в состоянии укрыть ее поудобнее. Но перспектива не иметь возможности повлиять хоть на что-то не пугала и была принята со смирением еще давно. Как же хотелось спать. И зачем Марат приходил? Все же уже решили. Здесь было спокойно — намного спокойнее радости Дома Культуры. Ей не было холодно, тревожно или одиноко: холода она не ощущала, а чувство одиночества вместе с тревогой отступали рядом с нахмуренно съежившейся рядом истыканной Ахмеровой-младшей. Или старшей — Айгуль еще не решила. Здесь навещать ее никто не будет и не сможет, отсюда виден красивый закат. Марат как-то вычитал в книжке от — ха-ха! — безделья, что на закат людям смотреть нельзя. А она вот посмотрит. Ей можно. Зачем ей вообще Марат, который книги в руки от безделья берет? Зачем она вообще о нем думает? Нет бы расслабиться и отпустить все мысли в изнеженной неге белоснежного потолка жгущего запястья… — Айгуль! Она поморщилась от раздражающего ее звука. Марат говорил ее имя так часто, что оно и вовсе, кажется, потеряло весь смысл. Она была лунным цветком, а сейчас и вовсе пародия на жизнь — Айгуль, Айгуль, Айгуль. Имя ее звучало назойливо своими повторениями, и девочка рядом заслуживала его гораздо больше. — Ну же, Айгуль, — взмолился шепотом Марат, тяжело дыша. — Здесь же ты. Я же знаю. Она и правда была здесь. Но молчала, ожидая того, что он скажет. Если что — можно дождаться того, как его выгонят, а потом наконец и долгожданно уснуть. Глаза слипались, а собственная нагота, прикрытая тонкой простыней, уже не беспокоила. Такая глупость — эти ваши закаты. Он звучал глухо, взгляда от пола не отрывая. — Я тебе только хорошего хочу, Айгуленька. Айгуль, мне ж тоже, блин… ну, понимаешь, жутко. Я ж не со зла, Айгуль. Я бы в тело тебя вернул. Я ради тебя отшиться готов. Вот как Вовка уехать хочет. Мы бы тоже так уехали, Айгуленька. Ты это… не обижайся. Я ж помогу. Я ж помочь хочу. Я тебе слово пацана даю, что помогу. Она нахмурилась, лицо его в пелене различая. Слова пацана ей не нужно — ни за что. И помощи от него тоже. — Ты на меня не обижайся только, — продолжил он, запинаясь, — я тебя не предавал никогда. И не буду. Я тебя не брошу никогда. И ты меня не бросай. Я без тебя не смогу, наверн. Дешевым фильмом воспоминаний по коридору застучали шаги. — Я не хочу, Марат. Он вскинулся, болезненно щурясь. — Чего не хочешь? — Обратно. — А я знаешь, че, — проглотил он этот ответ, — а я ж не просто так тебя в ДК таскал. Я найти хочу того, кто виноват. Я убью его. И Турбо убью. Всю жизнь испорчу. За твою. Она слабо улыбнулась. Все это казалось таким нелепым, и жизнь, оказывается, тоже. — Турбо не надо. — Почему? — вопрос остался без ответа. — А домбытовскому? И Колику? — А ему можно. Она хмыкнула смешливо, когда он полный надежды взгляд резко поднял. Айгуль помотала холодной головой, будто вырываясь из чего-то вязкого. Колик… Колику — да. Хотелось. — Идем? — с надеждой спросил Марат. Шаги близились. — Голой не пойду. Меня ж видеть могут, — нахмурилась она. — В смысле? — оторопел он. — В прямом. В одеяло хоть заверни меня. — Я не буду, — замотал Марат головой. — Быстро! — гаркнула она, когда открылась дверь соседней палаты. Марат побледнел и, зажмурившись, попытался поддеть края тонкого одеяла под обессилевшее тело, едва его с кровати не сталкивая. Айгуль на него заорала дурным и хриплым голосом, сама от себя не ожидая, «хочешь, чтобы я там голая дефилировала?», «де… что?», и с нуля пришлось показывать иглами холода под локти — Марат матерился сквозь зубы и дергался, едва снова копию ее не роняя, а потом уверял, что да ты че, мне ж не сложно — пока он неловко укутывал малышку на кровати, засовывая краешек меж лопаток, отчаянно краснея, а потом кивнул под едкие аплодисменты, отчего-то обеззвученные, на окно. — Так быстрее. Отказ ее потонул в скрипе дверной ручки. Айгуль плюнула, прогоняя остатки сна, ухватила Марата за дрожащую руку и первой нырнула в расступающийся коридор. Впереди ждали люди, которых она бы век не вспоминала, но век помнить должны были они о ней.
