Красный угол

***

      Марат не знал, что такое смерть, и с ней никогда не сталкивался. Марат знал, что предательства это плохо, Марат сам плевал в Фантика и предъявлял Андрею за ментовскую, Марат всегда проходил блиц-опрос от брата на тему понятий с блеском. Марат никогда еще не предавал, но в момент, когда Айгуль, знакомая и родная, вдруг замерла за картонной дверью — Марат предал, зверски и с осознанием; Марат знал, что быть помазком — это предательство, но слова Айгуль вселяли в него уверенность — не было же, значит, не помазок.       Марат никогда не знал, что такое ответственность, потому как ответственность за него всегда несли родители, носившие сервизы за шапки, а потом и старший брат, впрягавшийся за мелкого драчуна, который позже переложил это бремя на плечи старших в группировке. Ответственность эту за него несла и Айгуль, потому что врала она, а не он. Марат ответственности не нес никогда, но требовал ее ото всех, потому как в мире его все следовали его правилам и никогда никого не предавали, не врали и жили исключительно по понятиям; Марату же все прощалось. Марату прощался срыв «наперстков», Марату прощалось курение и Марату прощались громкие слова, потому что за его спиной стояли сначала родители, которых боялась вся школьная администрация, а потом и старший брат, который маячил из Афгана грозной фигурой при каждом его проступке, а потому старшие, привыкшие к авторитету Адидаса-старшего, крутого и взрослого, на Маратовские ошибки закрывали глаза и ответственность нести не требовали.       А потом Вова ушел с улицы.       Вова был крутым и взрослым. Он круто и по-взрослому курил сигареты в тринадцать, потешаясь над округлившим глаза братишкой, которого забирал из школы, он круто и по-взрослому хамил соседке, он круто и по-взрослому приходил домой избитым, потому что круто и взросло дрался с другими парнями на улице, смевшими сунуться на их территорию. Марат был уверен, что спокойно шагает по казанскому асфальту именно благодаря Вове и его пацанам, и самому ему хотелось быть таким же; и он был.       Когда родные и простые пацаны довели Айгуль, родную и знакомую, до того, что она вышла из окна, Марату было легко говорить о том, что мрази они и сволочи — потому что и были они мразями и сволочами. Потому что притронулись к девчонке, которая ему нравится, потому что посмели его припереть к стенке; легко было говорить и про отшивание, но когда он оказался напротив смеющегося Турбо — стало так страшно, как не было никогда. Потому что рядом был всегда Вова, который ничего страшного бы не допустил, и максимум, что случилось бы — так ему фанеру бы пробили, и разошлись, а громкие слова про отшивание пошли бы на байки, а не прозвучали бы в речи Турбо. Потому что Марат впервые столкнулся с тем, что за поступки свои надо отвечать, как отвечали все остальные пацаны, старших братьев в группировке не имеющие. Потому что вафлёршу на дискотеку привёл Марат, потому что он врал пацанам, потому что рядом стояла Айгуль, превратившаяся в какую-то особую форму шизофрении, и перед ними всеми было — стыдно.       Айгуль же и правда не была виновата; лишь, может, в том, что она ему соврала. От Айгуль открещиваться не хотелось, потому что это же была Айгуль — его девчонка, которой он конфеты носил и скрипку таскал, потому что Айгуль ему нравилась нереально с самой первой встречи тем, что была она какой-то совсем другой и чарующей, а может, просто так звёзды сошлись. Тем не менее, Айгуль ему нравилась и стояла рядом, и вопить о том, что они не целовались, не хотелось хотя бы из-за того, что тогда точно уже не поцелуются, а целоваться с Айгуль ему хотелось. С пацанами-то помирятся потом все равно, как всегда мирился с родителями или с братом…       С Айгуль вообще было интересно — даже в последнюю неделю, когда у него зазвучал голос в голове. Это было весело, а еще вместо эфемерных обещаний унылых врачих давало хоть какую-то надежду на то, что вот, очнется она, а он к тому времени уже и с пацанами поговорит, и с домбытовскими разрулит, и никто больше ее не тронет — и все станет, как раньше. С пацанами в итоге говорили вместе, а результаты диалога так и не обсудили — Турбо словно призрака увидел. Марат только спустя пару часов допер до того, что Турбо мог видеть Айгуль, и от этого стало обидно, потому что возможность диалога с Айгуль была только его тайной. А потом все стало серьезнее, когда Марату тоже захотелось танцевать так, как танцевали все остальные — а Айгуль предложение это приняла. С закрытыми глазами засыпала и обида, пережигающая нервные окончания, но дорисованный облик ее заставлял желать большего.       И Марат взял на себя ответственность, конченную ответственность за свои действия.       Это же и правда того не стоило — он ничего не почувствовал, ну, разве что, себя дураком, но преступление, уже осознанное и не дающее возможности переложить на кого-то свои полномочия, было совершено. Айгуль ему в ночь перед этим сказала вдруг, что он думает только о себе — конечно, о себе, у него же, считай… вообще конец с улицей, пацанами, родными, простыми и и так желающими его отшить…       Марат знал, что Айгуль будет плохо без его присутствия — она как-то бросила эту фразу мельком, но себя было жальче, и он бежал, привычно спасаясь от злых эмоций в драке с налетевшей на него новотатарской скорлупой — если скажет кому, у «Универсама» будут проблемы… Но это была все же Айгуль, родная и знакомая, а потому он вернулся, но её там уже не было. Марат это всерьёз не воспринял, конечно, потому как помирятся. Они же всегда мирились, как мирился он с родителями, братом и пацанами, после сбора спокойно пожавшими ему руку.       Айгуль могла говорить ему сколько угодно «свободен», но она прощала его всегда. Айгуль лежала за прочной дверью реанимации пиканьем приборов и падением капельниц, и Марату было не стыдно, а даже немного страшно из-за того, что выйти она к нему не могла из-за того, что она его не слышала. Айгуль под клеенкой вырубленного медбрата лежала голая, и, хоть в голове его лёгкой голос её и тело успешно сливались воедино, смотреть на нее при ней же было стыдно до опаления щек. Но смотреть хотелось — потому что женщин он видел такими только в порно, а тут была Айгуль, родная, простая, скрипки, жвачки, цветы с рынка, и она была голой. Этот факт веселил и просил запомнить все получше и в деталях, чтобы потом остаться одному и…       Цыган, мерзкий Цыган из «Дома быта», по чьей вине Айгуль прямо сейчас стояла за спиной его в таком состоянии, макал его в снег неразумным котенком и смел поучать. Он говорил о Вове и даже не бил — и это было отвратительно, потому что Марат бы подрался и все скопившиеся эмоции бы из себя выжал. Марата бы не избили — он сам бы всех там опустил. Но Цыган, жевавший губы и воняющий крепким табаком, считавшимся крутым у всех старших, ему пытался объяснить, кто тут главный, а еще осквернял Вову.       А потом он упомянул Айгуль.       Марата это заставило вслушаться — и потерять контроль. Потому что страшный и в крови Вова пообещал ему в ту страшную ночь, когда Марат чуть не лишился уха, что Колику отомстят, потому что Вова говорил, что за Айгуль отомстят, потому что Вова сбежал с концами. Потому что за спиной страшно задышала Айгуль, а когда Марат всем сердцем возжелал трепавшегося Цыгана заткнуть, его сразу оборвали, макнув лицом в грязный снег. А Цыган продолжал жевать губами и говорить мерзости; выходило по его словам так, что Вова не тварюгу пристрелил, а мужика мирового, и что «Универсам», мол, кинул. Цыган это… подрывал… сплоченность коллектива, де-ста-би-ли-зи-ровал, но пристыженный забившимся в рот сугробом Марат не мог перестать его слушать.       Потому что Вовы, крутого и взрослого, и правда — не было.       Марат знал, что предательства это плохо, Марат сам плевал в Фантика и предъявлял Андрею за ментовскую, Марат всегда проходил блиц-опрос от брата на тему понятий с блеском. Только брат и сам свалил в свои Гагры с медсестричкой из больницы, а сам почему-то остался братом. Вова сверг Кащея, синего и предавшего Ералаша, и это было правильно, но почему-то после Вовы улицу не на кого было оставить после того, что он начал. Потому что видеомагнитофон решил украсть он, потому что мучили Айгуль, пока Вова извинялся перед Жёлтым на коленях. Но Жёлтый, оказывается, был мировым мужиком; так почему же ничего не сходилось?       Потому что на кассе у видака Айгуль пригласил посидеть не Вова и не Турбо, и даже не Цыган.       Потому что это был Марат.       А Вова все еще был его братом.       Марат никогда не задумывался о жизни, он и в принципе особо никогда не думал. Но вдруг оказалось, что вокруг навалилась куча проблем, и все вместе, а Вова, которого впору было ненавидеть, в день своего отъезда, прямо перед юбилеем отца, возле пустого ресторана, в который Марат его не пустил, встал на колени перед ним и извинился. Марат не понял, за что, и просил перестать, потому что это не по-пацански, а Вова был уже не пацаном. Вова вставал на колени перед ненавистным Жёлтым, Вова просил и умолял его выслушать. Вова попросил прощения, и речь его была на этом завершена, а на плече его красовалась крутая и взрослая татуировка.       Вова извинился и пригласил его как-нибудь потом к себе, в Гагры. А ещё Вова едва не плакал, и это было едва ли не позорнее и не унизительнее того, что Вова стоял на коленях. Вова, перепачкавший дорогие джинсы снегом, схватил Марата за руку и еле слышно попросил:       — Маратик, думай головой, пожалуйста.       И Марат убежал.       А голой Айгуль, так его почему-то и не простившая, была потому, что за её жизнь боролись в операционной. Потому что кома, оказывается, это серьёзно.       Марат не знал, что такое смерть, и никогда с ней не сталкивался, а потому не знал, как реагировать. В этом были виноваты все: пацаны, Колик, Вова.       А еще он.

***

      Марат, мутный и поволоченный сознанием, уже пересекал одним махом забор, когда сверлящий спину взгляд заставил его резко обернуться. Хотелось заорать — ему было не до разборок, но незнакомец, очевидно, не последний в криминальных кругах и украшенный любимым ныне всеми красным шарфом, курящий у угла здания, лишь усмехнулся в ответ на немой вопрос. Тогда Марат, так и замерев на чугунных обледеневших прутьях, медленно перевел взгляд на сгрудившуюся недалеко толпу, сверкавшую милицейскими кителями и суетящимися с утра пораньше врачами. Милицейские требовали сиюминутно открыть морг, кого-то из интернов послали искать вечно пьяного сторожа с ключами, потому как ответственный сегодня позвонил и предупредил, что задержится.       «Труп», — понял Марат, и ему стало горько и мерзко.       Он похлопал себя по карманам и с досадой сигарет не обнаружил — видимо, выпали ночью. Бессонный и не теряющий уже ничего, Марат тяжело вздохнул и направился к старшему какой-то группировки, периодически из-за угла контролирующего процесс размещения трупа. Не убьет же он его прямо тут. Марат же едва не с Цыганом ручкался — может, и поделится.       Остановился на полдороги, приходя в себя. Какой, к черту, стрельнуть? Тут убираться надо, и поскорее, но тип уже его заметил и помахал рукой, подзывая.       — Чё, курить захотел? — по-доброму хмыкнул он, острым ледяным взглядом вновь разворачиваясь к происходящей картине. — Ну давай, составь компанию.       Он вынул из кармана кожанки дорогие импортные сигареты, протягивая пачку Марату. Он по привычке вытащил две и замер, опасаясь реакции. Пацан махнул, отворачиваясь. Лицо его описать было сложно — он не отличался от любого иного группировщика практически ничем.       — Откуда будешь? — наконец вернулся он к собеседнику, доставая новую сигарету.       Марат помедлил.       — «Универсам». Адидас-младший.       — «Универсам», — глубокомысленно протянул незнакомец. — Скорлупа? Уж изволь, не поделюсь, откуда.       Марат пожал плечами: он и не надеялся. Скорее, довольствовался тем, что его хотя бы не будут бить.       — А кого хоронят? — попытался он завести диалог.       — Не хоронят, а привезли на опознание, — поправил его собеседник, затягиваясь всей полнотой легких. Маратик тоже затянулся и, не рассчитав, закашлялся — брало крепко.       — Значит, неизвестно? — разочарованно уточнил Марат. Думать о том, что в том же морге на хладной полке покоилась ныне Айгуль, его Айгуль…       — Почему же, — оборвал незнакомец его рефлексию, — все известно. Сегодня ночью забили Рому Колика. Он в «Доме быта» состоял и отшит был. Знавал такого?       Марат побледнел, роняя дорогую сигарету и таращась совой на гонца. Скользнул глазами обратно к процессии и сорвался с места, стремясь удостовериться, проверить слова его на наличие лжи. Незнакомец сразу же поймал его за плечо:       — Стоять.       Марат замер и сглотнул, не смея обернуться.       — Роман поступил нехорошо. Машина-то не его была, а из общака куплена. Правда плохо? То-то же. А потом еще и обвинениями бросался. Ну? Вывод какой?       Суворов дернулся в руках его и рванул уже в сторону забора.       — Всем своим передай, что бывает, — крикнул вдогонку ему старший и закурил новую сигарету.       Перед глазами Марата как наяву стояли окровавленные кроссовки Цыгана.

***

      — Эу! Марат!       Марат, озираясь, ошпаренно отскочил с дороги. В паре метров от него стоял Андрей, кривя пухлые губы в гоповатой манере. Марат замер совсем неуместно и до попытки выпрямиться, щеки втягивая, оголяя острые скулы.       — Че те, Андрюх?       — Я те не Андрюха.       Понтов-то сколько. Из щеночка, нежно комкавшего в руках пианину, Андрейка слишком быстро превратился в звереныша, отвратительного и злобного. Может, и потому, что изначально таким был — среда просто окружающая была не той. С Марата взятки гладки — отговорить пытался. Марат-то, в общем, и сам такой…       В спины плеваться, закатки воровать и людей разводить на бабки учил его Марат. Нет, разумеется, Марат в этом ничего зазорного не видел, но понятиям учил Андрея тоже он, головой ж отвечал. Айгуль ж из-за понятий… А ведь по понятиям затравили. Свои ж пацаны, родные и простые, которые за любое посягательство на улицу и её порядки отшивали, как отшили Фантика, а Марат лично плевал ему в капюшон.       — Че те? Пальто.       Андрей насмешку гордо проглотил, с неприязнью товарища оглядывая. И когда пособачиться успели? Нормально ж всё было.       — Говорят, тебя «Разъезд» мордой в снег макал? На коленях ты стоял?       Донесли уже. Марат окинул взглядом настороженного Андрея и ошалело рассмеялся. Это всё казалось таким глупым: ну наплюют в капюшон, ну отпинают. А Айгуль-то… А Айгуль-то умерла. А Айгуль никто в капюшон не плевал — затравили ее просто, как собаку. За то, что была вафлёршей. За то, что была с Маратом. А Марат не знал же, что она вафлёрша, и всё было бы честно…       — Правду говорят?       — Правду, — прижал к левой щеке уголок рта Марат. — И че ты мне сделаешь, Андрюша?       Отпинает и в капюшон плюнет… в капюшон… У Марата-то и капюшона нет, а ведь он, считай, понятия нарушил. Откуда там про колени взялось — непонятно, конечно, но если слух пошёл, то не отмажешься уже. По Айгульке знал. По Айгульке…       А предательства — это плохо. Марат, получается, улицу предал, не став вырываться из хватки, желая дослушать Цыгана. Вот если бы как Ералаша забили, то предателем не был бы. А Кирилл не захотел умирать — и стал предателем, и в капюшон ему плюнули. Кирилл же даже не пытался защищаться, убегать или плевать в ответ, а с Ералашем они были не разлей вода. Вот если бы Кирилл не врал, то не отшили бы его; кому Марат врал — было неясно. Потому как Кирилла бы все равно отшили и плюнули бы в капюшон… А Айгуль тоже не хотела умирать, что бы там она ни говорила в своей бредятине про опасность улицы — дураку же понятно, что пока с ней ходит Марат, то ей ничего не грозит.       А изнасиловал её кто?       Колик.       А Колик… тоже…       — Отшит будешь просто. Как чушпан, — пожал плечами Андрей.       — Давно пацаном-то стал, Андрюша? Забыл, как в автобусе прыгал? — хмыкнул истерически Марат. Вот отошьют его, и что? Дальше что будет? Вова вот тоже не с улицей… то Вова. Вова автором был. Вот отошьют его, а Айгуль-то… Айгуль-то из-за сволочей этих и умерла.       Марат проглотил вставший в горле ком и бросился на Андрея, сшибая его с ног. Андрей перевернул его сразу же, оказываясь сверху и начиная дикое месиво, считая зубы, пока Марат вновь не одержал торжество, потом сминаясь заново. Они бились по-звериному, и то драка была, а не сражение; обычная грязная уличная драка в подворотне, пока мимо них сновали школьники в школу, а взрослые на работу, а рукав школьного пиджака Андрея, выбившийся из-под короткой странной накидки, отчего-то знакомой Марату, подозрительно затрещал. Марат выбивался из сил, а глаза его заливала кровь, стекающая из разбитого носа соперника, а снова оказавшись внизу, Марат коротко глянул в знакомое лицо — и не узнал.       Андрей заминки не заметил и кулаком разбил нос и ему тоже, заставив болезненно зареветь. Марат отклонил лицо от траектории кулака, вдруг лишаясь сил сопротивляться. Из Пальто на него озлобленным лицом смотрела улица.       — Это из-за вас она умерла.       — Ты понятия нарушил, — выплюнула вместе с кровью улица, — на сборе отошьем. Я Турбо скажу, что правда.       — Есть вещи похуже отшивания, — расплылся в разбитой улыбке Марат, рукавом вытирая глаза. — Например, то, что они сделали с Айгуль.       Андрей промолчал, и в молчании его читалось только презрение.       — А че ты молчишь-то? А, Андрюша?       — Если бы ее не выгнали, то весь «Универсам» опустили бы.       — А че хуже-то? А?       Андрей встал, сверху вниз глядя на пригвожденного к багряному тротуару Марата. Поправил верхнюю одежду, засовывая рукав внутрь. Плюнул куда-то в сторону и зашагал обратно.       Марат смотрел на это молча, и страшным самым для него было то, что в глубине души, бывавшей в квартире Турбо и знакомой с его родителями, знавшей историю попадания на улицу Вахита и знакомой с досье каждого универсамовского, столкнувшейся с не тронувшим его Цыганом, за несколько минут до этого забившего тварину Колика, он и вправду не знал ответ.       Вдалеке загудела вызванная неравнодушными скорая.       Марат повернул голову набок, укалываясь бритым затылком об оскомины льда, и, наблюдая за расплывающимся на мокром и солнечном тротуаре плевком, сплюнул кровь и наконец-то заплакал.

***

      Марата пристроили бедным родственником и казанской сиротой — а за последнюю неделю ночевок вне дома он так себя и чувствовал — в коридоре больницы. Мимо носились врачи, радостные и совершенно не имеющие никакого до него дела. Сейчас отлежится чуть-чуть и сбежит.       Айгуль, наверное, тоже думала, что быстро выздоровеет… Да ничего она не думала, её там по кусочкам собирали, а она даже не чувствовала. Марат подозрительно хлюпнул носом и, чтобы окончательно не разреветься вновь, решил узнать повод торжества:       — Мадам! — позвал он в очередной раз пробегающую мимо него медсестру. — Что у вас случилось?       — Да тут дура одна едва не накаркала! Представляешь, — упала она на кушетку рядом, чувствуя себя рядом с малолеткой вполне свободно, — тут у девочки клиническая смерть случилась, её, блин, откачивают всем отделом! А эта… недоучка. Возьми и ляпни: умерла. Её и выгнали, но не сбылось всё же! А девочка так-то хорошая…       — Какая девочка? — округлил покрасневшие глаза Марат.       — Да в коме тут лежала одна. Ну вот, и из комы заодно вышла. Хочешь, я тебе конфет вынесу? Там прямо тяжелый случай был, завотделом расщедрилась, — хихикнула девушка. — Ты куда?       — Надо мне, — завопил в ответ Марат, уже ныряя в толпу. Искал он место скопления большинства людей, но замер вкопанным, заметив стоявшую неподалеку чету Ахмеровых.       — Не позор это, — поджала искусанные бледные губы мать Айгуль. — Это моя дочь вообще-то. Ты хоть знаешь, что я чувствовала?       — Это и моя дочь тоже, — парировал отец. Марат неприязненно скользнул по нему взглядом, отчего тот поёжился. — Только как в глаза людям смотреть будем?       — А как лучше? Трупу в глаза не поглядишь, — оборвала его супруга.       Мужчина ругнулся сквозь зубы и скрылся в неизвестном направлении — видимо, к палате. Марат подумал, постоял и подошёл ближе.       — А тебя я, мальчик, никогда не прощу, — не глядя на него, заметила женщина, и Марат, резко опустошённый, отвернулся. Айгуль то ли умерла, то ли выжила — и оба эти варианта выпотрошили его изнутри, и оба эти варианта были одинаково ужасны сухими красными глазами и упорным разглядыванием кафеля. Он же, Марат, такого допустить не должен был. Его дело — на качелях качать и целовать. А Айгуль на грани жизни и смерти была, еще не оплаканная и не одаренная торжеством, по его же вине, а внутри него не осталось ничего.

***

      — Она не спит? — из коридора послышался голос отца. Ответом ему было молчание, а может, дежурная медсестра говорила слишком тихо. Тем не менее, отец вошёл, и Айгуль не смогла пошевелиться, чтобы хотя бы отвернуться — может, сказалась ужасная слабость после вынужденного пробуждения под шум из коридора, а может, воспитание. Голова ужасно болела, а во рту пересохло, но попросить воды было страшно. Неожиданные цвета били электрическим светом лампочки в глаза слишком сильно, вызывая резь, а картинка с настоящим не состыковывалась.       Наверное, она все же все еще спит.       — Айгуль, — позвал со стороны двери отец. Айгуль бы не ответила, даже если бы была на это способна. — Мне кажется, нам надо поговорить.       Какие разговоры? Ей же не снилось ничего. Было бы славно эту часть пропустить.       — Ты, наверное, думаешь, что мы с матерью от тебя откажемся, — замялся, подбирая слова, он. Она, в свою очередь, об этом не думала ничего. — Что бы ты знала, Айгуль… Ты вообще-то моя дочь. Наша с твоей матерью. И мы… Ты же все-таки… Не просто так в окно вышла. Мы тебя… не виним.       Слушать это не хотелось абсолютно. Глаза слипались снова, но Айгуль усилием воли заставила себя прислушаться — когда еще подобная ерунда приснится.       — Просто проблемы некоторые будут, — продолжал отец, покоробленный приёмом. — Но мы решим. К тётке на время отправим. Пока все не позабудут. Ты же у нас все-таки единственная.       Наследница, да?       Отец замер, глядя во все глаза на бледную дочь, торчащую из-под одеяла рукой, испещренной синяками. Из-под тонкой простыни топорщилась внушительных размеров перевязка. Айгуль, бывшая всегда в квартире их, которую надо было водить в музыкалку, художку, школу, чтобы уберечь, которую нельзя было пускать на дискотеки и которая всегда терпеливо ждала момента, когда заведется их старенький «Москвич», сутки назад умерла на несколько минут — по его же вине, которую водкой все эти дни искупить было нельзя.       — Айгуль. Ты нас с матерью твоей… прости.       Айгуль усилием воли перевела на него взгляд, моргнула пару раз, пытаясь подумать о доме, и наконец уснула.

***

      Спустя несколько мгновений блаженного забытья в сумерках за окном вдруг вновь зарябила желтизна яркого больничного света в радужке. Айгуль поморщилась и оглядела палату. За дверью кто-то ругался на повышенных тонах, а на улице, на которую почему-то так хотелось взглянуть, падал мартовский снег. Хотелось сухарей. С изюмом.       Голос погромче все же победил и распахнул дверь в палату с особой жестокостью. Айгуль зажмурилась, пытаясь сесть в кровати, но получалось плохо. Еще бы не свет этот…       Марат.       Айгуль неожиданно даже для себя дёрнулась и попыталась заорать; вышло откровенно плохо и хрипло.       — Ты чего, Айгуленька? — обалдело спросил он, не решаясь к рукам ее прикоснуться.       Она подняла на него больные глаза, плескавшиеся звериным страхом. В действиях её была заторможенность. Суворов сразу ломанулся за водой и подал ковшик, услужливо набранный веселой медсестрой, болеющей. Поить пришлось самому.       — Я?       Марат шумно сглотнул. Действительно ли она всё помнит? А если она даже его забыла, что уж говорить про этот бред во время её комы?       — Ты, Айгуль.       — Повтори, — вдруг попросила она, выдыхая. Никаких сил на то, чтобы держать привычную маску сдержанности, у неё не оставалось, и она смирилась, устало откидываясь на холодную стену, перемежающуюся с металлическими прутьями. Будто пробуя свои возможности, Айгуль поджала губы и быстро-быстро задышала, словно это было единственным, что у нее оставалось.       — Айгуль, — послушался её Марат.       — Ещё.       — Айгуль.       — Ты так красиво моё имя говоришь, — призналась Айгуль, избегая смотреть на Марата. — Мне так хотелось его слышать. Всё время. И чтобы ты меня слышал. Маратка.       Сорочка топорщилась на ней волнами. Айгуль ослабевшей рукой попыталась разгладить складки под внимательным взглядом собеседника. Материал чувствовать было приятно до дрожи в пальцах. Дрожь в пальцах ей тоже нравилась.       — Я тебя слышал, — кивнул Марат.       — Ты меня слышал? — нахмурилась Айгуль. — Когда?       — А что последнее ты помнишь?       Айгуль помедлила, задумываясь и решаясь. Думать ей всё ещё было сложно, и очень хотелось спать, но на краю подсознания мелькало что-то очень важное, что нельзя было никак схватить, а потому Айгуль ухватилась за другую мысль:       — А ты почему здесь, Маратка? А девочка с дискотеки?       — Какая девочка? — опешил Марат.       — Неважно, — закусила губу Айгуль. — Мама меня обидела очень сильно. А потом я уснула. Знаешь, как бывает? Ты просто в какой-то момент понимаешь, что спал и уже спишь, а до того темень бесконечная. Мне только голоса иногда слышались. Знаешь, такие… разные.       — А больше ничего? — с пересохшим горлом поинтересовался Марат.       — А что ещё должно было быть? — насторожилась Айгуль. От количества сказанных слов кружилась голова.       Айгуль сидела перед ним, растерянная и беззащитная, и почему-то все же доверяющая. Она помнила дискотеку и помнила то, как он за ней не побежал. Она его помнила, но почему-то не прогоняла. Она не помнила всего того, что происходило во время сна её бесконечного, не помнила и танца в туалете, и дома его, и ночных заснеженных качелей. Марат помедлил и покачал головой:       — Нет. Больше ничего не было.

***

      — Давай сбежим, — сказал Марат через пару недель, когда он просто молча лежал на полу рядом. Это не было предложением, как не были его посещения чем-то странным. Айгуль и сама вела себя несколько необычно: как только она наконец смогла нормально ходить, она ушла в больничный душ и тёрлась там принесённой добросердечной медсестричкой мочалкой до тех пор, пока не потеряла сознание, не выдержав перепада давления. Отогревали потом в несколько рук, а сама Айгуль слабо и молча плакала, не в силах сдержать слёзы. Одна медсестра, что всегда за ней ухаживала, ворчала и ругалась, а вторая, та, которая принесла мочалку, потом украла из ординаторской для неё коробку конфет, и Айгуль ела их и ревела взахлёб, пока сбежавшая с дежурства медсестра сидела рядом и гладила ее по спутанным волосам. Они не говорили о причине её попадания сюда, но Айгуль, за недели сна так и не стеревшая простыней с себя следы измази, много спала, испуганно просыпаясь, мылась и плакала каждый день, наконец оставаясь в одиночестве. Родители приходили каждое утро, но она упорно натягивала на себя с головой одеяло, притворяясь спящей, не будучи готовой к разговору. Разговаривать с Маратом она тоже не хотела, хоть что-то его и заметно мучило. Марат, как ей сказала смешливая медсестричка, к ней ходил каждый день и будил весь отдел, когда его прогоняли по ночам. Марат, как сказала медсестричка, смешливая и мечтательная, Айгуль любил. Айгуль думать об этом не хотела, но медсестра заводила об этом разговоры очень часто — она сама искренне мечтала выйти замуж, а заведующая отделением принципиально не ставила ее на палаты с мужчинами. Айгуль рассказы медсестры слушать нравилось, а её собственное тело — нет.       — Куда? — равнодушно спросила Айгуль, пялясь в потолок.       — В Сочи. Там и Вова с его Гаграми недалеко. У него перекантуемся до совершеннолетия, а там заживём…       Айгуль не знала, хотела ли она зажить вместе с Маратом. Марат, все же, был человеком совершенно ненадежным, а еще бандитом и связующим звеном с прошлым. Но Сочи казался чем-то далеким и несбыточным, а оттого привлекательным. Все же, это была не Казань…       Ахнувшая от восторга медсестра сказала ей то же самое.       Айгуль пожала плечами и согласилась.       То была ночь перед её выпиской. Марат маячил под окном, пододвинув пожарную лестницу к нему, и нетерпеливо выжидал. Айгуль поправила на плече сумку с пожитками, помаленьку притащенными родителями, и в последний момент оглянулась на палату. Думать о родителях не хотелось — обиды на них не было, но и перерыв тоже надо было взять. Медсестра под боком её поторопила; Айгуль так и не узнала её имени. Внизу, в сумерках, ткался Марат.       Айгуль замерла. Если сейчас спустится, то это всё. Неужели ей и вправду придётся с ним связать жизнь? Прямо жить-жить-жить, всю жизнь, лет этак пятьдесят? Чтобы доверять ему, быть вместе в горе и в радости и всё такое?       — Я не хочу, — помотала она головой.       Марат застыл, поджимая губы и глядя на неё снизу вверх, будто заранее зная, где вырисовывается её силуэт.       — Почему?       — Потому что мне всего четырнадцать лет, Марат. У Джульетты все закончилось плохо.       — А у тебя всё закончится хорошо, — закатила глаза медсестра. — Давай.       — Почему ты думаешь, что у нас не получится? — вскинул голову напряжённо Марат.       — Потому что я боюсь! — крикнула Айгуль, перепугав ночных шахматистов на этаж ниже и заставив поморщиться помощницу позади. — Потому что, Марат, я только что вышла из комы, у меня нет пока что толкового образования и даже аттестата, меня даже родители не отпустили!       — И что? — спросил он, медленно моргая.       — Потому что это ответственность, Маратка, — уже значительно тише, будто испугавшись собственного всплеска эмоций, продолжила Айгуль, луной блестевшая слезами в глазах.       — А тебе не придется больше нести ответственность, — глухо пообещал Марат, зрительный контакт разрывая. — Я больше такого не допущу.       Медсестра за её спиной ахнула и легонько подтолкнула Айгуль меж лопаток.       — Слово пацана даёшь? — прищурилась Ахмерова.       — Клянусь, — засовывая руки в карманы, бросил Марат.       Айгуль утёрла слёзы краем кофты. Она отчётливо знала, что совершает ошибку, под восхищённые речи подружки снова подхватывая сумку и вглядываясь в последний раз из этого окна в луну.       Её подтолкнули в спину, и Айгуль, гордо подняв голову, вышла к Марату в окно.

***

      Поезд встретил их сердобольными попутчиками, запахом свободы и нервозностью последние минуты перед отправлением. Как только поезд тронулся, Марат тут же ухватил её за рукав и бросился в тамбур курить.       — Ты… точно не выйдешь? — сипло поинтересовался он на всякий случай, глядя на застывшую прямую Айгуль у зелёного засвета.       — Нет, — пожала она плечами.       Марат сигарету бросил в грязный угол, не удосуживаясь даже затушить, и рванулся к стоящей в другом конце Айгуль. Обхватил лицо её обеими руками и, вглядевшись в абсолютно спокойное лицо напротив, скользнул губами по щеке.       — Помазком будешь, — предупредила Айгуль, отворачиваясь.       — Не буду, — замотал головой Марат, подозрительно дрогнув голосом, — всё хорошо у нас будет, слышишь? Я всё для этого сделаю. У Вовки поживём, там школу закончим, ты в свою консерваторию… нет, не хочешь?.. тогда… куда хочешь? Вот, на архитектуру и пойдешь! Точно туда хочешь? Точно? Сама прямо? На архитектора пойдешь! А я… ну, на физика поступлю. Там и зарабатывать буду, слышишь? И всё у нас будет хорошо, я тебе жизнью своей клянусь, слышишь, Айгуль? Жизнь же, на самом деле, она хрупкая такая… Я её за это ненавижу и люблю. Представляешь, одного убили, а я смотрю в лицо его и понимаю, что этого я не смог! Я! И хорошо! Потому что иначе — я бы тут не стоял, понимаешь? Айгуль! Понимаешь?       Айгуль кивнула, позволяя себе быть втянутой в новый поцелуй, до онемения пальцев вцепляясь в стену и глотая слёзы в горле.       Впереди — кроме милиции, капюшонов, кровавых разборок, беженства, позорного возвращения обратно, к ругающимся родителям, и страшных времен — их ждали море, смешливые попугаи и чистота.       Потому что она, Айгуль, в конце концов, выжила.