Синий свет зажженной спички

Гермиона Грейнджер обнаружила, что сидит в кабинете директрисы Школы чародейства и волшебства Хогвартс, той самой комнате, которую она посещала несколько раз за свои школьные годы. Прошли дни правления Альбуса Дамблдора, но комната все еще хранила следы его влияния, смешанные с несгибаемой печатью Минервы МакГонагалл. Офис представлял собой уютную смесь старого и нового, мешанину традиций и перемен. Высокие арочные окна пропускали золотистый послеполуденный свет, проникающий сквозь шторы, которые сменили с тяжелого бархата на более легкие, воздушные ткани. Вдоль стен тянулись книжные полки из темного дерева, заполненные толстыми томами, магическими инструментами и редкими диковинками. Там, где Дамблдор предпочитал серебряные инструменты, необычные устройства, которые жужжали и щелкали, МакГонагалл добавила несколько собственных штрихов — растения в горшках и несколько шотландских памятных вещей, придавая комнате теплую индивидуальность. Стены были украшены портретами бывших директоров и директрис Хогвартса. Многие притворялись спящими, тихонько похрапывая, в то время как другие занимались своими делами, рассматривая пергамент, читая или вяжя. Хорошо известно, что они мало что упускали, даже если действовали бескорыстно. Когда Гермиона вошла в комнату ранее, портрет Северуса Снейпа бросил на нее взгляд, полный неприкрытого презрения. Его резкие черты исказились в усмешке, и, не говоря ни слова, он погрузился в процесс приготовления зелья, повернувшись спиной к комнате. Гермиона подавила желание закатить глаза. Ее мнение об этом человеке не потеплело за годы, прошедшие после его смерти, и ее не беспокоила его очевидная неприязнь. В отличие от явного отвращения Снейпа, портрет Дамблдора наблюдал за Гермионой с неослабевающим интересом. Портрет Дамблдора, расположенный над столом директрисы, был самым заметным. Его пристальный взгляд одновременно успокаивал и нервировал Гермиону. Его наблюдательные голубые глаза, казалось, всегда проникали прямо сквозь нее, казалось, анализируя каждую ее мысль и чувство. Даже в портретном виде Альбус Дамблдор был загадкой, способной заставить Гермиону почувствовать себя открытой книгой. Она поерзала на стуле, теребя подол халата, пытаясь избавиться от ощущения, что она такая прозрачная. Пока она пыталась восстановить самообладание, ее внимание переключилось на очень живую фигуру, сидящую перед ней. Директриса Минерва МакГонагалл, воплощение неизменной власти, сидела за большим письменным столом, который когда-то принадлежал Дамблдору. Казалось, годы коснулись ее, но слегка, ее волосы по-прежнему были собраны сзади в тугой пучок, а зеленая мантия, как всегда, безупречна. Ее суровое лицо, обрамленное квадратными очками, было Гермионе так же знакомо, как ее собственное отражение, однако в ее глазах был намек на мягкость, который противоречил ее строгой внешности. "Рада видеть тебя дома, Гермиона", - сказала МакГонагалл, и в ее голосе прозвучала решительность, которую Гермиона так хорошо помнила. И все же за этими словами скрывалась нехарактерная теплота, которая застала Гермиону врасплох. Гермиона улыбнулась, ее глаза заблестели. Минерва МакГонагалл была не из тех, кто позволяет себе открытое проявление эмоций. Их связь выковывалась годами взаимного уважения, которое выходило за рамки обычных отношений учителя и ученика. Простое признание было похоже на теплое объятие, и Гермиона почувствовала прилив благодарности. "Спасибо вам, профессор", - ответила Гермиона, ее голос был хриплым от эмоций, сердце переполнено. В комнате воцарилась уютная тишина, нарушаемая только мягким шуршанием портретов и далекими криками птиц за окном. Груз воспоминаний, прошлое, плавно сливающееся с настоящим, окутал их, как утешительный плащ. “Я внимательно следила за вашими путешествиями и работой”. Мысли Гермионы лихорадочно соображали, когда слова МакГонагалл разнеслись по комнате, заставляя груз ее прошлых поступков тяжело давить на нее. Ее последние пять лет были заполнены моральными серыми зонами, каждое решение тщательно взвешивалось с учетом стремления реально помочь и ее собственного выживания. Она оправдывала многие из своих решений необходимостью, но осознание того, что МакГонагалл была в курсе ее действий, добавило ей беспокойства, которого она не ожидала. Ее пальцы непроизвольно забарабанили по подлокотнику кресла - привычка, которую она выработала за годы выработки стратегии и уловок. Каждое прикосновение напоминало ей об украденном артефакте, торговле в темном переулке или волшебном срезе пути, которым она воспользовалась. Она помнила острые ощущения от погони, восторг от того, что перехитрила своих врагов, и удовлетворение от достижения своих целей, даже если это означало нарушение правил. Она помнила волнение от расшифровки древних рун в запретных гробницах, адреналин от пробирания мимо охраны темных волшебников, чтобы забрать опасные артефакты, и бесчисленное количество раз, когда она плела заклинания и зелья так, как им никогда не предназначалось. Слияние маггловской науки и магических знаний дало ей уникальную перспективу, позволив ей стать пионером в области технологий, не имеющих аналогов. Однако теперь, когда мы сидели в святилище кабинета директрисы Хогвартса, этот выбор казался менее героическим и более насыщенным оттенками серого. Портреты вокруг нее больше походили на молчаливых судей, чем на знакомые лица. Взгляд Дамблдора, казалось, проникал еще глубже, а ровный ритм смешивания зелий Снейпом был насмешливым напоминанием о ее собственных проступках. Пока Гермиона пыталась подобрать слова в свою защиту, она не могла не задаться вопросом, смотрит ли Макгонагалл на нее с той же гордостью, что и когда-то, или теперь она видит в Гермионе человека, сбившегося с пути. Перспектива разочарования своего бывшего наставника была бременем, к которому Гермиона не была готова. Гермиона заерзала на стуле, ее пальцы теребили край мантии, ища хоть какой-то поддержки. Она встретилась взглядом с Макгонагалл, ища намек на предстоящий суд. Тишина была напряженной. Посреди всего этого Гермиона почувствовала тяжесть своего выбора, смесь гордости и вины, а также желание получить одобрение от единственного человека, чье мнение так много значило для нее. Комната, казалось, озарилась редкой улыбкой МакГонагалл, уголки ее губ приподнялись ровно настолько, чтобы придать теплоту ее суровым чертам. Гермиона почувствовала, как ее захлестывает волна облегчения, напряженный узел в животе ослабевает, когда до нее дошли слова МакГонагалл. "Ваши статьи, - начала МакГонагалл с ноткой гордости в голосе, - были, мягко говоря, поучительными. Успехи, которых вы добились в области теории магии, инновации, это поразительно. Вам удалось преодолеть пробелы, в которые большинство волшебников и ведьм даже не осмелились бы заглянуть. ” Гермиона слушала, и ее щеки пылали от каждого слова похвалы. Признание значило для нее очень много, особенно исходящее от человека, которого она так высоко ценила. МакГонагалл продолжила: "Вы никогда не были из тех, кто просто принимает границы, мисс Грейнджер. В вашей натуре всегда было подвергать сомнению, давить, переопределять то, что считалось возможным. И хотя, возможно, были случаи, когда ты переступал черту, - добавила она, ее глаза заблестели, - я всегда верила в вашу честность и ваше сердце. Вы всегда стремились поступать правильно, даже когда сталкивался с трудным выбором. ” Гермиона почувствовала, как к горлу подкатил комок. Путешествие было сопряжено с трудностями и моральными дилеммами, но слова МакГонагалл успокоили ее, подтвердив веру в избранный путь. "Спасибо, профессор", - сумела произнести Гермиона, ее голос задыхался от эмоций. МакГонагалл кивнула, нежная улыбка все еще играла на ее губах. "Просто помните, мисс Грейнджер, - тихо добавила она, - что с большой властью приходит большая ответственность. Продолжайте использовать свои дары с умом. ” С этими прощальными словами тяжесть момента улеглась, оставив Гермиону с ощущением ясности и целеустремленности, которых она не испытывала уже долгое время. Комната с ее знакомой обстановкой и настороженными портретами снова стала святилищем — местом, где встретились прошлое и настоящее и где ей напомнили о том, кем она была на самом деле. Тихий скрип кожи эхом разнесся по комнате, когда Макгонагалл поерзала, устраиваясь поудобнее в своем кресле с высокой спинкой. Ее лоб слегка нахмурился, и она слегка наклонилась вперед, сцепив пальцы на рабочем столе. "Как ни приятно видеть тебя, Гермиона, - начала она мягким материнским тоном, который часто приберегали для своих самых дорогих учениц, - у меня отчетливое ощущение, что ты вернулась не просто для того, чтобы побродить по коридорам нашего любимого замка”. Взгляд Гермионы на мгновение метнулся к окну, где угасающий послеполуденный свет рисовал безмятежную картину территории замка. Глубоко вздохнув, она встретилась взглядом с Макгонагалл, в ее карих глазах бурлили мириады эмоций. "Вы правы, профессор", - начала она, и официальное название вырвалось само собой, несмотря на годы разлуки. "Я здесь от имени семьи — семьи, которая была глубоко травмирована войной. Им нужны ответы, завершение, шанс исцелиться. ” Обычно невозмутимое выражение лица Минервы МакГонагалл на мгновение дрогнуло, ее губы сжались в легком раздражении. "Мисс Грейнджер", - начала она твердым тоном, использование титула школьницы Гермионы звучало авторитетно, - "вы знаете так же хорошо, как и я, что у меня не хватает терпения ходить вокруг да около темы. Пожалуйста, говорите прямо. ” Глаза Гермионы на долю секунды обежали комнату, останавливаясь на наблюдающих портретах, прежде чем снова сосредоточиться на своей бывшей учительнице. Глубоко вздохнув, она ровным голосом произнесла: "Я хочу узнать правду. Мне нужно знать, действительно ли Беллатрикс Блэк убила Нимфадору Тонкс. ” В офисе воцарилась мертвая тишина. Атмосфера, казалось, сгустилась, отягощенная тяжестью прошлых событий и общей историей присутствующих. Проницательные глаза МакГонагалл слегка расширились, в ее взгляде читалась несомненная смесь удивления и беспокойства. Портреты, украшающие комнату, которые несколько мгновений назад были заняты различными видами притворной незаинтересованности, внезапно обратили свое внимание на Гермиону с почти осязаемой интенсивностью. Те, кто притворялся спящим, зашевелились, их храп резко оборвался. Самые трудолюбивые побросали свои притворные задания, забыв о кистях, перьях и книгах. Фигура Северуса Снейпа в темной мантии, казалось, еще больше выпрямилась, его презрение на мгновение сменилось явным интересом. Но больше всего Гермиону нервировал взгляд Альбуса Дамблдора, голубые глаза, в которых светилось что-то непостижимое и глубокое. Казалось, что он предвидел этот самый момент, и от глубины его знаний и понимания у нее по спине пробежали мурашки. По мере того, как до нас доходил масштаб просьбы Гермионы, комнату по-прежнему окутывала напряженная тишина. Глаза Минервы МакГонагалл сузились, свет свечей отбрасывал колеблющиеся тени на ее суровое лицо. "Ваша просьба, мисс Грейнджер, - начала она, сделав ударение на титуле Гермионы чуть более явственным, чем раньше, - в высшей степени необычна. У меня нет ответа на то, о чем вы спрашиваете”. Руки Гермионы сжались на коленях, ее поза стала напряженной. "Я не ожидала, что вы это сделаете", - ответила она, и в ее тоне прозвучали разочарование и решимость. "Неделями я увязала в бюрократических трясинах, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Я просмотрела записи о погибших в Хогвартсе, часами изучала стенограммы судебного процесса над Беллатрикс и даже обратился в органы магического правопорядка, чтобы узнать, произносили ли они заклинание Приори над палочкой, которую Беллатрикс использовала во время битвы, чтобы определить, была ли она той, кто оборвал жизнь Тонкс. Но каждый раз, - ее голос слегка дрогнул, - я сталкиваюсь либо с непреодолимыми препятствиями, либо с категорическим отказом ”. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом. "Итак, я решила взять дело в свои руки. Найти правду, какой бы она ни была”. Тяжесть решимости Гермионы тяжело осела в комнате. Прошлое, возможно, и было высечено на камне, но поиск истины был силой, которую невозможно было утихомирить. Строгий взгляд МакГонагалл встретился с взглядом Гермионы, морщины на ее лице углубились в раздумье. "Хотя я всегда восхищалась твоей решимостью, Гермиона, я все еще пытаюсь понять, чего именно ты от меня хочешь", - сказала она, в ее тоне чувствовалась смесь искреннего замешательства и беспокойства. Гермиона кивнула, собираясь с мыслями. Она понимала, насколько диковинной может показаться ее просьба, но верила в свой подход. "Я много размышляла над этим, - начала она серьезным тоном, - и я решила, что единственный верный способ понять, что делала Беллатрикс во время битвы за Хогвартс, - это ... ну, стать свидетелем ее действий во время той самой битвы”. МакГонагалл подняла бровь, не сводя глаз с Гермионы, побуждая ее продолжить. Гермиона глубоко вздохнула. "Учитывая, что извлечь воспоминание из Беллатрикс невозможно, а об использовании маховика времени не может быть и речи, - она сделала паузу для наглядности, - я искала альтернативное решение". Она чувствовала на себе тяжесть внимания зала, когда излагала свой план. "Я потратила дни на исследования, чтение и разработку заклинания. Это заклинание предназначено для точного определения магической подписи ядра человека, тем самым позволяя нам воспроизвести важные моменты из его жизни, связанные с присутствием этого ядра. ” Она могла видеть скептицизм на некоторых портретах, но продолжала настаивать. "Каждое волшебное существо оставляет след, отпечаток в окружающем мире. Это сродни теням следов на песчаном пляже. Я близко знакома с магической подписью Беллатрикс, учитывая наши прошлые ... встречи ", - сказала Гермиона, и воспоминания пронеслись в ее голове с резкостью. "В последний раз она была здесь, в Хогвартсе, во время битвы, а это значит, что я верю, что могу использовать это заклинание, чтобы воспроизвести события того времени с точки зрения Беллатрикс. Думайте об этом как о магловской видеозаписи, запечатлевшей те критические моменты ”. Серьезность слов Гермионы тяжело повисла в комнате, смесь изумления, сомнения и любопытства пронизывала атмосферу. Брови Минервы МакГонагалл неуклонно поднимались, пока Гермиона излагала свой план. К тому времени, как Гермиона закончила говорить, они достигли почти комично приподнятого положения на лбу старшей ведьмы. На мгновение в кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мягким мерцанием пламени в камине. МакГонагалл посмотрела на Гермиону со смесью недоверия и восхищения. "Мисс Грейнджер, - начала она медленно, выверяя каждое слово, - ваша способность расширять границы магии и наносить на карту новые территории всегда была... экстраординарной. Но то, что вы предлагаете, намного превосходит даже то, что я представлял возможным. Вы предлагаете воспользоваться остаточной магией, оставленной человеком, и... реконструировать конкретный момент времени?” Гермиона кивнула: "По сути, да. Но это больше похоже на воспроизведение отпечатка, оставленного их магическим ядром. Точно так же, как определенные места удерживают травмирующие или сильные воспоминания и воспроизводят их снова и снова. Я верю, что с помощью правильного заклинания я смогу нацелиться на определенную магическую подпись и получить доступ к отпечаткам, которые она оставила. ” МакГонагалл откинулась назад, сцепив пальцы домиком перед собой. Другие портреты в комнате перешептывались. На портрете Дамблдора, в частности, был острый, почти озорной блеск в его глазах. "И вы верите, - продолжила Макгонагалл, - что можете использовать этот ... метод, чтобы увидеть действия Беллатрикс во время битвы за Хогвартс?” Гермиона глубоко вздохнула. "Это непроверено. И я понимаю риски. Но потенциал для закрытия, для правды... Я верю, что попытаться стоит ”. Долгое время Макгонагалл, казалось, взвешивала риски и потенциальные выгоды. Явная дерзость плана Гермионы и ее неустанное стремление к истине были очевидны. Гермиона не питала иллюзий. Она полностью осознавала, что прорыв, которого она достигла всего за несколько коротких дней, был не чем иным, как новаторским. Не было преувеличением думать, что это заслужит ее похвалы, возможно, даже орден Мерлина первой степени и определенно карточку с шоколадной лягушкой. Но она также знала этические и юридические подводные камни своего открытия. Сам характер ее исследований выходил за рамки допустимого, потенциально нарушая международные законы об исследованиях ядра магии. Как раз в тот момент, когда Гермиона собиралась с силами, чтобы ответить на вероятный шквал вопросов, спокойный, презрительный голос Северуса Снейпа разнесся по комнате. На портрете он повернулся лицом к Гермионе, его темные глаза сузились с тем же презрительным вниманием, которое она помнила со школьных времен. "И что же, - протянул Снейп со своим типичным презрением, - такого убедительного в этой конкретной смерти, что мисс Грейнджер чувствует необходимость ворошить старые воспоминания и "исцелять" семью Нимфадоры Тонкс?" Наверняка у самой яркой ведьмы ее возраста есть более насущные заботы? ” Спина Гермионы напряглась. От тона его голоса, сочащегося презрением, у нее по спине пробежали мурашки. Хотя она прекрасно понимала, что портреты не могут выполнять заклинательную функцию, его слова и поведение все еще имели силу выводить ее из себя. Она глубоко вздохнула, напоминая себе, что настоящего Северуса Снейпа больше нет. Это было всего лишь изображение, тень его прежнего "я", заключенная в рамку. Тем не менее, его вопрос был уместен, и она приготовилась к неизбежному обсуждению, которое последует. Гермиона выпрямилась, ее лицо покраснело от раздражения, когда она повернулась к профессору МакГонагалл. "Директриса", - начала она, демонстративно игнорируя насмешливый портрет Снейпа, - "Я могу заверить вас, что причины, по которым я занимаюсь этим делом, являются как личными, так и глубоко профессиональными. Не разглашая конфиденциальных подробностей, в настоящее время я лечу разум человека, глубоко связанного с этой трагедией. Отсутствие ясности относительно этого конкретного события стало серьезным препятствием на пути его выздоровления. ” Прежде чем Гермиона смогла продолжить, из кадра донесся маслянистый голос Снейпа, сочащийся злобой. "О, как трогательно. Кажется, нашей дорогой Беллатрикс удалось снова пустить в ход свои темные чары. Как странно, что она нашла себе защитницу в лице мисс Грейнджер, желая поверить в ее предполагаемую способность к искуплению ”. Ярость Гермионы захлестнула с головой. Воспоминания о собственном травмирующем опыте, полученном от рук Беллатрикс, вступили в противоречие с ее нынешним занятием. Это задело за живое, пробудив грубое, страстное неповиновение, которое она проявляла бесчисленное количество раз в юности. Гермиона раздраженно фыркнула, глаза ее сверкнули яростью, палочка уже наполовину была вытащена из кармана. Желание заколдовать портрет со стены было почти непреодолимым. Минерва, почувствовав неминуемое извержение, быстро вмешалась. "Северус!" - рявкнула она, ее тон не допускал возражений. "Хватит!” Но ущерб был нанесен. В комнате повисло напряжение, гнев Гермионы не утихал, и воздух в кабинете стал напряженным, теперь все портреты внимательно наблюдали за происходящим, их нарисованные лица отражали разную степень шока, веселья и озабоченности. Голос Гермионы был низким, каждое слово произносилось с убийственной четкостью: "Я предупреждаю тебя, Снейп. Скажите еще что-нибудь обо мне или Беллатрикс, и я заставлю вас пожалеть, что Нагини не закончила работу раньше. ” В комнате воцарилась тишина, тяжесть угрозы Гермионы повисла в воздухе. Бледное лицо Снейпа приобрело еще более ледяной оттенок, его черные глаза вспыхнули яростью при явном упоминании о его кончине. Не произнеся больше ни слова, он резко повернулся, его развевающаяся черная мантия исчезла из кадра, когда он скрылся из виду. Оставшиеся портреты в комнате обменялись тревожными взглядами, некоторые перешептывались между собой, в то время как другие качали головами с явным неодобрением. Лицо МакГонагалл выражало смешанные эмоции, ее брови были нахмурены. В поведении Гермионы был намек на разочарование, но также и на гордость — такую может испытывать наставник, видя, как ученик отстаивает то, во что он верил. Когда отголоски гневной вспышки Гермионы стихли, тишину нарушил мудрый, безмятежный голос Альбуса Дамблдора. Гермиона подняла голову, встретившись взглядом с мерцающими голубыми глазами человека, который даже на портрете вызывал уважение. "Моя дорогая мисс Грейнджер, - начал Дамблдор мягким, но строгим голосом, - Ваша беззаветная преданность - это одновременно и сила, и уязвимость. Защищать тех, кто нам дорог, похвально, но всегда нужно быть осторожным, чтобы такая преданность не была неуместной. ” Негодование Гермионы растаяло под тяжестью слов Дамблдора, заставив ее почувствовать себя школьницей, которой снова делают выговор. Но когда она опустилась на свое место, часть ее также признала мудрость его совета, даже если она не была полностью готова принять его. Осанка Гермионы всегда была прямой, что свидетельствует о том, какой правильной и напористой молодой женщиной она стала. Но в тот момент она казалась обремененной знаниями, опытом и решимостью поступать правильно даже в самых мутных водах. В ее глазах, когда-то светившихся юношеским любопытством, теперь была глубина, которая появляется из-за того, что она слишком много видела. "Сэр", - начала она ровным голосом, несмотря на усталость, - "при всем моем уважении, я никогда не раздавала свою верность, как будто это было ассорти из кондитерской. Беллатрикс, несмотря на все ее ... прошлые неосторожности, не чистый холст. У нее есть глубины, слои, которые я начала понимать ". Глаза Гермионы встретились с глазами Дамблдора, и в них вспыхнул огонь. "Вы, как никто другой, должны знать, что люди обладают способностью меняться. Если исцеление Крестража — объекта чистой злобы — возможно через истинное раскаяние, то не должны ли мы предложить Беллатрикс, человеку с все еще неповрежденной, но поврежденной душой, такую же возможность? ” Комната, которая несколько мгновений назад была наполнена напряжением, теперь погрузилась в задумчивую тишину. Портреты внимательно слушали, обдумывая доводы Гермионы. Дамблдор, всегда мудрый и вдумчивый лидер, обдумал слова Гермионы, выражение его лица было непроницаемым. После того, что казалось вечностью, он медленно улыбнулся, искренней, теплой улыбкой, излучавшей понимание и восхищение. "Моя дорогая, - сказал он, грациозно кивая, - из всех присутствующих в этой комнате твоя мудрость, возможно, сияет ярче всех. Мир мог бы многому научиться благодаря способности твоего сердца. Жизнь - это не просто черно-белое; в ней есть оттенки серого, и иногда именно в этих серых областях происходят самые глубокие трансформации ”. Гермиона сморгнула слезы, тронутая одобрением от одного из величайших волшебников всех времен. Несмотря на все сомнения и трудности, с которыми она столкнулась, в тот момент она почувствовала себя уверенной в своей миссии. Нарисованный взгляд Дамблдора переместился с Гермионы на МакГонагалл. "Минерва, - начал он задумчивым голосом, - хотя окончательное решение остается за тобой, мой совет - разрешить мисс Грейнджер ее предприятие. Мало того, что это кажется делом глубокой личной важности для нее, но природа магии, которую она предлагает, ... интригует. Возможно, у меня даже возникнет соблазн пройтись по портретам замка, чтобы занять место в первом ряду. ” Сердцебиение Гермионы участилось в ожидании ответа Минервы. Строгая директриса, сжав губы в тонкую линию, обдумывала слова Дамблдора, ее проницательный взгляд перебегал с портрета на юную ведьму перед ней. "Мисс Грейнджер", - начала МакГонагалл твердым, но не недобрым голосом, - "можете ли вы заверить меня без тени сомнения, что это ваше заклинание никоим образом не повредит Хогвартсу, его территории или кому-либо из его обитателей?” Гермиона немедленно кивнула. "Я могу, директриса. Я была скрупулезна в своих исследованиях и подготовке. Я бы не стала рисковать безопасностью Хогвартса ”. МакГонагалл, казалось, обдумывала убежденность Гермионы, ее пристальный взгляд изучал лицо младшей ведьмы в поисках любого признака неуверенности. Спустя мгновение, которое показалось Гермионе гораздо более долгим, МакГонагалл наконец кивнула. "Очень хорошо", - уступила она, - "как только студенты устроятся на ночь, вы можете продолжать. Я проинформирую факультет и наших духов-резидентов о вашем начинании, убедившись, что вас никто не потревожит. Ищите правду, мисс Грейнджер, но действуйте осторожно.” Гермиона выдохнула, ее затопило облегчение. Она не осознавала, как отчаянно нуждалась в одобрении Макгонагалл, пока не получила его. Благодарность захлестнула ее. "Спасибо вам, директриса", - искренне сказала она. Кивнув Макгонагалл и в последний раз ободряюще улыбнувшись портрету Дамблдора, Гермиона поднялась на ноги. Она вышла, полная решимости собраться с мыслями, дойти до Хогсмида и выпить чего-нибудь покрепче, оставив после себя обещание знаменательного вечера.

***

Комната была погружена в темноту, единственным звуком было мягкое шуршание простыней, когда Беллатрикс металась и ворочалась, потерявшись в глубинах яркого кошмара. Серебристое сияние луны за окном рисовало слабые очертания на каменных стенах ее комнаты, отбрасывая жуткие тени, которые, казалось, танцевали и раскачивались при каждом ее движении. Во сне Беллатрикс снова оказалась в холодных, сырых камерах Азкабана. Скользкие от влаги стены, казалось, смыкались вокруг нее, даже несмотря на то, что холодный ветер пробирал ее до костей. В ее камере было всего две стены. Вторая была решетчатой, а последней вообще не существовало. Вместо этого это был открытый и резко затянувшийся обрыв в разбивающиеся волны северного моря. Угрозы выпасть, уснуть, скатиться по небольшому склону и приземлиться на острый камень внизу было достаточно, чтобы не дать ей уснуть. Каждый вдох приносил с собой удушающе затхлый запах разложения, и с каждым выдохом ее дыхание образовывало заметные клубы в ледяном воздухе. Эхо криков и завываний, коллективного отчаяния заключенных, пронзило тишину и зазвенело в ее ушах, как жестокая колыбельная, единственные голоса, составлявшие ей компанию все эти долгие годы. Прямо за прутьями ее камеры парили дементоры. Их фигуры в плащах были похожи на темные пустоты, поглощающие любые остатки света или надежды. Их холодное, липкое присутствие, казалось, высасывало тепло из самых ее костей. Их пустые, бездушные глаза впились в нее, само их существование было навязчивым напоминанием о ее мучительном прошлом. Тяжесть бесчисленных сожалений давила на грудь Беллатрикс, заставляя с трудом делать каждый вдох. Отчаяние охватило ее, когда она попыталась пошевелиться, закричать, сделать что угодно, чтобы освободиться от невидимых цепей, которые сковывали ее. Но она была парализована, заперта в тюрьме, которую сама же и создала. Но затем, так же внезапно, как и началось, сцена изменилась. Гнетущие серые стены Азкабана исчезли, сменившись живописной красотой открытого луга. Купающийся в тепле золотого солнечного света, он резко контрастировал с холодными пределами ее кошмара. Яркие цветы всех оттенков усеивали пейзаж, их лепестки танцевали на легком ветерке. Птицы весело щебетали на верхушках деревьев, их песни обещали новое начало. На краткий миг Беллатрикс ощутила прилив надежды. Сокрушительное отчаяние, которое угрожало поглотить ее, было сдержано чистой красотой окружающего. Сделав неуверенный шаг вперед, она наслаждалась ощущением мягкой травы под ногами, сладким ароматом распускающихся цветов, наполняющим ее чувства. Небо над головой было ясного лазурного цвета, усеянное пушистыми белыми облаками. Вокруг порхали птицы, их мелодии сливались в гармоничную симфонию. Беллатрикс стояла там, смущенная, но благоговейно пораженная внезапным преображением. Тяжесть в ее груди исчезла, сменившись легкостью, которой она не чувствовала уже много лет. Она нерешительно сделала шаг вперед, ее босые ноги утонули в мягкой траве. Луг, казалось, тянулся бесконечно, создавая разительный контраст с заточением, которое она только что пережила. Здесь были свобода и красота; рай, не тронутый тьмой, которая преследовала ее всю жизнь. Ее внимание привлекло движение. Недалеко от того места, где она стояла, приближалась фигура. Когда она приблизилась, силуэт стал знакомым. Это была более молодая версия ее самой, Беллатрикс до Азкабана, до всех выборов, которые привели ее по темному пути. У этой версии были яркие, любопытные глаза, полные жизни и надежды. Младшая Беллатрикс остановилась в нескольких футах от нее, глядя на свою старшую коллегу со смесью грусти и понимания. "Почему ты позволила этому поглотить тебя?" - тихо спросила она. Старшая Беллатрикс почувствовала укол сожаления. Слова застряли у нее в горле, на глазах выступили слезы. Она хотела объяснить, оправдать, но в глубине души знала, что принятым ею решениям нет оправдания. Легкий ветерок на лугу внезапно стал резким, леденящий порыв пронесся по открытому полю. Взгляд ее младшего "я", стоящего неподалеку, начал колебаться. Невинность и жизнерадостность младшей Беллатрикс начали растворяться в воздухе, ее фигура становилась призрачной, исчезая, как будто ее стирала неумолимая рука времени. Сердце Беллатрикс защемило при виде этого; это было осязаемое воплощение прошлого, которого она никогда не сможет вернуть. Каждой частичкой своего существа она рванулась вперед, протягивая руки в попытке ухватить мимолетный образ себя в молодости. Но это было бесполезно, ее пальцы сомкнулись ни на чем, кроме холодного воздуха. Сбитая с толку, она обернулась, пытаясь найти хоть какие-то остатки ребенка, которым она когда-то была. И тут краем глаза она заметила фигуру. Это была Гермиона, стоявшая среди моря цветов, ее силуэт сиял на фоне луга. Ветер трепал подол простого белого платья Гермионы и играл с ее вьющимися локонами, распуская их, как нимб. Выражение ее лица было безмятежным, ее карие глаза были полны тепла и понимания, которые, казалось, манили Беллатрикс. Привлеченная, как мотылек на пламя, Беллатрикс осторожно приблизилась, каждый шаг отягощался годами воспоминаний и выбором. Когда расстояние между ними сократилось, Гермиона протянула руку в молчаливом приглашении. Беллатрикс, поколебавшись всего мгновение, взяла ее. В тот момент, когда их пальцы переплелись, от прикосновения исходило тепло, прогоняющее затяжной холод из сна Беллатрикс. Две женщины стояли в нескольких дюймах друг от друга, их глаза обменивались мириадами невысказанных слов. Огромный луг, сам мир вокруг них, казалось, размылся и стал несущественным, и только они двое оставались в четком фокусе. Привлеченная необъяснимой силой, Гермиона слегка наклонила голову, ее взгляд опустился на губы Беллатрикс, прежде чем снова встретиться с ней глазами. А затем, преодолев пропасть между ними, их губы встретились в мягком, исследующем поцелуе. Он был нежным, наполненным страстью и томлением, которые Беллатрикс никогда не думала, что способна испытывать. Это была связь, которая говорила о принятии, искуплении и возможности другого будущего. Но, как это часто бывает во снах, реальность начала вторгаться. Идиллический луг и тепло объятий Гермионы начали рассеиваться. Беллатрикс вздрогнула в своей постели, ее сердце бешено забилось. Эмоции из сна захлестнули ее, заставив затаить дыхание и дезориентировать. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться, но тяжесть последствий этого сна и глубина вновь обретенных чувств заставили ее задуматься о границе между реальностью и фантазией.

***

Гермиона пристально смотрела на Беллатрикс, даже она знала, что это так. Конечно, ее взгляд всегда был пристальным и непоколебимым во время их сеансов, но сегодня он казался другим. Казалось, что ее глаза сверлили Беллатрису, ища, прощупывая, выискивая. Если бы взгляды могли что-то воспламенить, Беллатрикс вполне могла бы сейчас быть в огне. "Повторное заклинание", как мысленно назвала его Гермиона, имело огромный успех. Учитывая, что она задумала и разработала его за считанные дни, исполнение было не чем иным, как чудом. Процедура растянулась на всю ночь, потребовав от нее предельной концентрации и мастерства. Инициирование процесса потребовало от Гермионы сначала глубокой медитации, сосредоточения и настройки своих чувств на какофонию магических сигнатур по всему Хогвартсу. Даже с учетом ее глубокого знакомства с отчетливой магической подписью Беллатрикс - результатом их интенсивных сеансов исцеления - это была непростая задача. Замок был гобеленом многовековой магии, и каждый камень, каждый коридор хранили остатки заклинаний, эмоций и воспоминаний. Различить уникальный отпечаток Беллатрисы среди этого безбрежного моря магической энергии было все равно что пытаться различить отдельный голос в хоре. Отфильтровать все это и выделить одно конкретное событие, один исключительный момент было немалым подвигом. Гермиона уединилась в Большом зале, пытаясь уловить отчетливую магическую подпись Беллатрикс. Действительно, за время их сеансов исцеления она досконально ознакомилась с магией старшей ведьмы. У этого был уникальный резонанс, своего рода навязчивая мелодия, которую Гермиона начала инстинктивно узнавать. После часа глубокой медитации и концентрации слой за слоем Гермионе, наконец, удалось обнаружить нить магии Беллатрикс из той роковой ночи. Ее последующие действия и образы, которые последовали, моменты, свидетелем которых она стала, все еще плясали у нее перед глазами. Воздух на кухне Андромеды был наполнен знакомым ароматом заваривающегося чая и свежей выпечки. Разномастные стулья и потертая скатерть на столе были свидетелями бесчисленных дискуссий и откровений на протяжении многих лет. Но сегодня комната казалась другой. Обычная уютная атмосфера была омрачена аурой трепета. Беллатрикс, чьи иссиня-черные волосы свободно рассыпались по плечам, казалась погруженной в свои мысли. Обычно напряженное и оживленное выражение, игравшее на ее лице, отсутствовало, сменившись более сдержанным, но взволнованным поведением. Казалось, она почувствовала важность момента, хотя еще не была посвящена в его причину. Гермиона, нервно барабаня пальцами по поверхности стола, украдкой поглядывала на Беллатрикс, пытаясь подобрать правильные слова, которые не разозлили бы другую женщину. Она сделала то, что сделала без разрешения. Знание, которое она несла, было подобно камню в ее груди, тяжелому и холодному. Это был ее выбор, движимый ненасытным желанием получить ответы, искать правду. Но теперь она боролась с последствиями своих действий. Беллатрикс ничего не знала, и Гермионе предстояло преодолеть пропасть этики и ответственности. Она все еще задавалась вопросом, не скатится ли Беллатрикс по еще более темному пути, от которого Гермиона не сможет ее спасти, если она просто скажет ей правду. Вездесущее тиканье напольных часов в углу, казалось, становилось громче с каждой секундой. Его ритмичный звук только усиливал неопределенность и напряжение, повисшие в комнате. Расстояние между ними, хотя и небольшое физически, казалось милями. Пальцы Гермионы сжимали кружку с чаем, тепло напитка мало помогало успокоить ее беспокойство. Она подбирала слова, деликатную фразу, чтобы затронуть тему, которая висела между ними, как невысказанный секрет. Но прежде чем она смогла вымолвить хоть слово, резкий голос Беллатрикс прорезал тишину. В яростных глазах Беллатрикс промелькнуло раздражение, ее терпение заметно иссякло. Она наклонилась вперед, ее поза была напряженной, словно она готовилась к конфронтации. "Ты собираешься просто сидеть здесь или собираешься что-то сказать?" она бросила вызов. Напряжение на кухне Андромеды достигло критической точки. Звуки внешнего мира — щебетание птиц и отдаленный гул ветра - казались приглушенными, как будто вокруг комнаты был задернут тяжелый занавес, заглушающий любое вторжение извне. Обычно бледное лицо Беллатрикс стало чуть розовее, в ее глазах загорелись раздражение и нотка гнева. Гермиона, всегда наблюдательная, заметила, что пальцы Беллы слишком сильно сжали свою чашку, так что побелели костяшки пальцев. Внутри старшей ведьмы бушевала буря, и было ясно, что она изо всех сил пытается держать ее в узде. На мгновение единственным звуком был скрип деревянных половиц под стулом Гермионы. Она выпрямилась, ее поза была напряженной. Первоначальный шок от вспышки гнева Беллатрикс постепенно уступил место беспокойству. Она знала Беллатрикс, возможно, лучше, чем кто-либо на тот момент, и такая внезапная враждебность была не просто проявлением ее прежнего "я", но признаком какого-то более глубокого потрясения. Исчез предварительный подход к обсуждению того, что она обнаружила. Это больше не касалось того, что она знала. Это было о женщине напротив нее, грубой и непредсказуемой. Чуткая натура Гермионы дала о себе знать, ее врожденное стремление понимать и исцелять толкало ее вперед. Что бы ни случилось, что бы ни зажгло этот огонь в Беллатрисе, с этим нужно было разобраться в первую очередь. Среди тяжелой атмосферы голос Гермионы звучал почти мягко, словно пушистый шепот, пробивающийся сквозь толщу. "Беллатрикс", - начала она, сделав небольшую паузу, как будто тщательно обдумывая свои слова, - "Ты в порядке?” Беллатрикс, чьи темные глаза были сосредоточены на деревянной поверхности стола, подняла взгляд, и на ее лице появилось непроницаемое выражение. Резкий смех, ломкий и лишенный юмора, сорвался с ее губ. Это был не утешительный звук. "Я в порядке?" повторила она, ее голос сочился сарказмом. Но затем, так же быстро, как появилась маска насмешки, ее сменило безразличие. "Я в порядке", - пренебрежительно сказала она, махнув рукой, словно отмахиваясь от этой темы. "Давай просто покончим с этим. У меня сегодня есть дела”. Гермиона поджала губы, все инстинкты подсказывали ей, что дальнейшее давление на Беллатрикс сейчас может не дать никаких результатов. Существовал хрупкий баланс между тем, чтобы быть целителем и уважать границы пациента, особенно такого непостоянного, как Беллатрикс. Итак, вместо того, чтобы нажимать, она наклонилась, чтобы достать различные магические инструменты из своей сумки, за каждым из которых тщательно ухаживали и они были расставлены в определенном порядке. "Хорошо", - сказала Гермиона ровным голосом. Комнату наполнили звуки щелкающих и настраиваемых магических инструментов. "Пожалуйста, закатай рукава”. Инструкция была простой, но имела вес. Этот подготовительный этап ознаменовал начало их сеанса, время, когда должны были рухнуть стены и обнажиться уязвимые места. Кухня погрузилась в тяжелую тишину, пока Гермиона ждала ответа Беллатрикс. Колебание старшей ведьмы было ощутимым, и даже не поднимая глаз, Гермиона чувствовала тяжесть ее беспокойства. Тем не менее, она ничего не прокомментировала, вместо этого сосредоточившись на разложении блестящих инструментов перед ней, каждый из которых по-своему отражал свет. Когда Беллатрикс наконец начала закатывать правый рукав, движение было обдуманным и методичным. Но внимание обоих привлекла левая рука. Когда ткань немного приподнялась, открывая больше бледной кожи Беллатрикс, открывшееся зрелище заставило сердце Гермионы упасть. То, что раньше было Темной Меткой, мерзкой татуировкой, символизирующей верность Волан-де-Морту, теперь представляло собой ужасающее зрелище. Кожа больше не была тем гладким холстом, каким была когда-то; вместо этого она была испещрена злобным, закрученным узором из гротескных шрамов и черных пятен. Это напоминало последствия сильного кислотного ожога, кожа подверглась мучительной битве изнутри, сражаясь с коварной тьмой. Гермиона почувствовала, как невольная дрожь пробежала по ее спине. Вид шрама глубоко отозвался в ней, заставляя болезненно пульсировать ее собственный след, тот, что оставила Беллатрикс во время войны. На долю секунды она перенеслась обратно в то темное место, к боли и ужасу. Казалось, что их метки теперь общались, отражая темную историю, которую они оба разделяли, но также и текущий путь, по которому они шли. Ее собственный шрам теперь действовал как темный компас, реагируя на сильную злобу в бывшей метке Беллатрикс. Но так же быстро, как последовала реакция, Гермиона взяла себя в руки, подавив волну эмоций, воспоминаний и беспокойства. Кухня дома Андромеды была залита мягким, бледным светом, пока Гермиона тщательно готовилась к предстоящему сеансу исцеления. Бутылки со свежесваренными зельями были расставлены аккуратными рядами на деревянном столе. Перед ними лежала маленькая фарфоровая чаша с замысловатым рисунком, наполненная серебристой смесью слез Феникса и чернил. Беллатрикс неподвижно сидела на своем стуле, ее лицо было напряженным. Воспоминания о тревожных снах прошлой ночи продолжали проникать в ее сознание. Ощущение губ Гермионы на своих губах на залитом солнцем лугу было нелегко забыть, и она не понимала его значения. Когда Гермиона подошла к ней с кистью в руке, взгляд Беллы нервно метнулся к зельям, затем к рунам, которые Гермиона набросала на пергаменте. Каждый взгляд на Гермиону был пропитан свежим воспоминанием о сне. "Стой спокойно", - мягко проинструктировала Гермиона, макая кисточку в миску. Холодная влажная кисть коснулась кожи Беллы, и когда щетинки начали очерчивать первую руну, Белла резко отпрянула. Гермиона сделала паузу и подняла взгляд, ее карие глаза изучали грозные глаза Беллатрикс. Белла, потерявшаяся в афтершоке своего сна, заняла оборонительную позицию. "Зачем ты это делаешь? Играешь героя?" Слова прозвучали с примесью яда, старый щит поднялся в ответ на уязвимость, которую она чувствовала. Брови Гермионы сошлись на переносице, ее терпение иссякло. "Я пытаюсь помочь, Белла. Если ты хочешь, чтобы я прекратила, просто скажи это”. Глаза Беллы, полные смятения, встретились с глазами Гермионы. "Ты ожидаешь, что я буду благодарна? Упасть к твоим ногам в знак благодарности?” "Нет", - парировала Гермиона с явным разочарованием в голосе. "Но немного сотрудничества не помешало бы”. Напряжение было ощутимым. Каждая эмоция, каждая невысказанная мысль создавали электрический заряд в комнате. Беллатрикс наклонилась вперед, ее лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Гермионы. "Ты думаешь, что понимаешь силу? Ты думаешь, что можешь спасти меня? Но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю тот сон, и он приводит меня в ужас. ” Гермиона моргнула, застигнутая врасплох. "Сон? Какой сон?” Беллатрикс, осознав, что раскрыла больше, чем намеревалась, отшатнулась. "Забудь об этом", - прошипела она. Сердце Гермионы бешено заколотилось, в вихре замешательства, гнева и непонятных эмоций, которым она не была готова противостоять. "Я больше не та девочка, Белла. Тот, кого ты мучила, тот, кого ты принижала. Я выросла, изменилась. И, признаешь ты это или нет, ты тоже изменилась. ” Последовавшее за этим молчание было долгим, обе женщины сцепились в яростном состязании взглядов, ни одна не желая отступать. Пальцы Гермионы сжали кисть, костяшки ее пальцев побелели. Ее сердце громко стучало у нее в ушах. Ухмылка Беллатрикс сохранялась, но в глубине ее глаз таился намек на неуверенность. Атмосфера становилась все тяжелее, Гермиона глубоко вздохнула, напоминая себе о конечной цели. Ей нужно было помочь Белле, даже если эта женщина сама часто была ее самым большим препятствием. "Если ты не заинтересована в исцелении или в будущем без всей этой ... боли, - начала она, указывая на обезображенный след на руке Беллы, - тогда почему ты здесь? Зачем подвергать себя этому? " Комната, казалось, сжималась по мере того, как напряжение между ними нарастало, каждое слово и жест усиливали электрический заряд в воздухе. Глаза Беллатрикс, темные и насмешливые, уставились на Гермиону, а губы скривились в жестокой ухмылке. Это был взгляд, который Гермиона видела раньше - на полях сражений, в темных коридорах поместья Малфоев. Прежняя Белла, Пожиратель Смерти с сердцем, полным злобы. "Возможно, ты изменила свой внешний вид и объездила весь мир, но в глубине души ты все та же перепуганная маленькая грязнокровка, не так ли?” Она сказала это, чтобы ранить, разозлить, выпалить. Это было жестоко, намеренно причинить боль, потому что Беллатрикс сама была в ярости. Мысль о том, что эта глупая девчонка перед ней думает, что она изменилась, подвергает сомнению ее доводы, погружается в ее мысли и так коварно оборачивается вокруг всего, чем была Беллатрикс, что ей хочется кричать. Гермиона почувствовала прилив эмоций – гнев, возмущение и глубоко укоренившийся страх, который она давным-давно похоронила. Ее дыхание участилось, и она крепче сжала кисть, прежде чем та сломалась, и со скоростью, которая удивила их обоих, Гермиона вскочила на ноги, схватила Беллатрикс за плечи, почти приподняв ее и ударив поясницей о кухонную стойку. “Никогда. Не. Называй. Меня. Так.” Ее слова были прошипевшими сквозь зубы, ее пальцы болезненно сжались на коже Беллатрикс, их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. “Если ты еще раз назовешь меня так, я позволю тебе сойти с ума, и последнее, что ты запомнишь, - это собственные крики”. У Беллатрикс перехватило дыхание от ощущения чего-то похожего на страх и чего-то гораздо более глубокого, но столь же первобытного. Она тоже могла видеть это, горящее в карих глазах Гермионы. Потребность в контроле, потребность доминировать, а иногда и подчиняться. На продолжительное сердцебиение все замерло. Две женщины стояли всего в нескольких дюймах друг от друга, их непосредственная близость была микрокосмом их переплетенных судеб. Годы бурной истории — воспоминания о войне, боли и вынужденном взаимном уважении — повисли между ними, тяжелые и ощутимые. Их глаза, окна в их сражающиеся души, сцепились в жестоком соревновании, каждый бросает вызов другому. Затем, с магнетизмом, которому не было ни сил, ни желания сопротивляться, их притянуло друг к другу. Их губы слились в пылком, неистовом объятии. Это был не поцелуй, порожденный любовью или простым влечением. Вместо этого это была кульминация сдерживаемого гнева, неразрешенного напряжения, отчаянной тоски и бурлящего вихря эмоций, которые они не могли ни назвать, ни понять. Сама сила этого была откровением, взрывом ощущений, от которых у них обоих перехватило дыхание. Обострились все чувства — вкус соли от слез, запах смешанного дыхания, звук прерывистых выдохов и ощущение крепко сжимающих рук. Они были двумя столкнувшимися душами, ищущими что-то неопределимое друг в друге. И все же сила момента не могла длиться долго. Суровая реальность того, что произошло, — границ, которые они пересекли, — обрушилась на нас с поразительной ясностью. Гермиона, грудь которой тяжело вздымалась, первой отступила, оторвавшись от губ. Она посмотрела на Беллатрикс, на ее обычно невозмутимом лице отразились шок, замешательство и начинающееся осознание последствий их поступка. Ее глаза — широко раскрытые и ищущие — в последний раз уставились на Беллатрикс, в безмолвной мольбе о понимании. Затем она повернулась, ее движения были резкими и бессвязными. Мягкий, ритмичный звук ее удаляющихся шагов заполнил пространство, становясь все тише и тише, пока не осталась только тишина и потрясенная Беллатрикс, оставшаяся в одиночестве разбираться с тем, что, черт возьми, только что произошло.

***

В самом сердце темного анклава, сразу за входом в Ноктюрн-аллею, захудалый бар живет своей собственной жизнью. Тусклый свет исходил от свечей, вставленных в старинные, богато украшенные подсвечники, прикрепленные к стенам, отбрасывая неровные тени, которые танцевали в дымной дымке, как призраки. Заведение знавало лучшие дни — его потрепанное временем дерево скрипело от старости, а пыль оседала в каждом уголке и щели, придавая помещению ауру запущенности и безвременья. В комнате стоял тяжелый запах табака и мускусный подтекст бесчисленных историй - о разбитых сердцах, драках и секретах, которые шептались приглушенными голосами. Время от времени в воздухе витал острый аромат различных духов, свидетельствующий о множестве душ, ищущих утешения или забвения в своих глубинах. Уютно устроившись среди разномастной мебели и грубой клиентуры, Гермиона примостилась на старом барном стуле, который, казалось, стонал при каждом перемещении ее веса. Ее рука обхватила стакан, в который слишком часто доливали, янтарная жидкость внутри отливала мягким золотистым сиянием на ее бледных пальцах. Каждый глоток крепкого огневиски приносил как мгновенный прилив ясности, так и последующую дымку, которая затемняла воспоминания, от которых она так отчаянно стремилась убежать. Отдаленный гул разговоров и звон бокалов стихли, становясь отдаленными и несущественными, поскольку одно единственное, жгучее воспоминание взяло верх в ее сознании. Неожиданный, бурлящий поцелуй с Беллатрикс, встреча, которая была столь же удивительной по своей жестокости, как и по своему происхождению. Это постоянно прокручивалось перед ее мысленным взором, мучительный круг страсти и замешательства. Как она дошла до этого? Тот самый человек, который когда-то упивался ее болью, фигура, преследовавшая ее в ночных кошмарах, теперь необъяснимым образом вплелась в саму ткань души Гермионы. Грань между прошлыми травмами и настоящими эмоциями размылась, оставив ее пойманной в сложную паутину собственных чувств — головоломку, которую она не могла разгадать. Приглушенный гул бара время от времени прерывался более громкими разговорами или криками, но одно конкретное обсуждение стало преобладать над остальными. Дерзкий смех двух волшебников разнесся по комнате, достиг ушей Гермионы и потребовал ее внимания. Они наклонились друг к другу, пара фигур в темных одеждах, их голоса сочились насмешкой. Среди тумана алкоголя она разглядела их лица, искаженные весельем. Их черты, резкие и насмешливые, излучали высокомерие, напоминающее о Пожирателях Смерти из давно минувших дней. Один из них сделал большой глоток, удовлетворенно причмокнув губами, прежде чем разразиться горькой тирадой об "упадке" волшебного мира из-за магглорожденных. Вмешался другой, его голос сочился презрением: "Такие, как они, и дураки, которые с ними солидарны, портят наше наследие”. Сердце Гермионы громко колотилось в груди, каждый уничижительный комментарий прорезал ее пьяный туман, как острое лезвие. Жар негодования начал клокотать внутри нее, сжигая алкогольный туман и обостряя чувства. Сама того не осознавая, она поймала себя на том, что пристально смотрит на эту пару. Она моргнула, пытаясь прояснить затуманенное зрение, затем сказала голосом, пропитанным ядом: "Было бы мудро с вашей стороны следить за своими языками. Возможно, не все здесь разделяют ваши... устаревшие взгляды. ” Их смех был подобен пощечине. "О, смотрите, храбрая маленькая грязнокровка думает, что может играть с большими мальчиками", - насмехался один, его глаза злобно блестели. Терпение Гермионы, и без того истощенное эмоциональными американскими горками этого вечера, полностью испарилось. Она была на ногах, прежде чем осознала это, с палочкой наготове. Заклинание слетело с ее губ, скорее инстинктивно, чем обдуманно, сбив насмешливого волшебника с его насеста в группу прохожих. Его сообщник зашипел, застигнутый врасплох, и попытался перейти в контратаку, но ему было не сравниться с отточенной точностью Гермионы. Второе заклинание, на этот раз невербальное, перевернуло его напиток, содержимое вылилось на него и вызвало серию удивленных вздохов и смешков у окружающих посетителей. По мере того, как суматоха усиливалась, на деревянном полу разбивались бокалы, переворачивались стулья, а тусклый свет ламп беспорядочно мерцал, отбрасывая на стены жуткие тени. Гермиона двигалась с впечатляющей, почти балетной грацией, несмотря на свое опьянение, движения ее палочки были быстрыми и точными. Каждое проклятие, которое она бросала, было вызвано не только ее врожденным магическим мастерством, но и тяжестью многих лет дискриминации, боли и борьбы. Волшебников ни в коем случае нельзя было назвать любителями, но они были явно не готовы к такой буре, какой была Гермиона Грейнджер. Летели искры и рикошетили заклинания. Случайное заклинание попало в зеркало за стойкой бара, отчего оно треснуло в виде паутины, отражая хаотичную сцену под разными углами. Несколько смельчаков, попытавшихся вмешаться, оказались отброшены защитными чарами, их благим намерениям помешала сама напряженность дуэли. Воздух стал густым от запаха горелого дерева и опаленной ткани. А потом все закончилось так же внезапно, как и началось. Дородный бармен, повидавший на своем веку бесчисленные драки, двигался с удивительной скоростью, его мускулистая рука вцепилась в тонкое запястье Гермионы. Другая его рука была вытянута вперед с раскрытой ладонью, магическим образом пресекая любые дальнейшие попытки колдовства. "Хватит!” - взревел он, и его голос эхом отразился от стен. В его взгляде, хотя и жестком, был намек на жалость. "Ты добилась своего, теперь проваливай!” Гермиона, вытолкнутая за дверь, оказалась в прохладном, бодрящем воздухе переулка. Внезапный контраст с натопленным интерьером бара заставил ее пошатнуться. Она прислонилась к грубой кирпичной стене, делая глубокие вдохи, пытаясь произвести повторную калибровку. Влажные булыжники мостовой под ногами, отдаленное уханье ночной совы и случайный шорох ночных существ заставили ее успокоиться. Недавняя конфронтация в сочетании с воспоминаниями о напряженной встрече с Беллатрикс заставили ее сердце учащенно биться. Когда она провела пальцем по знакомому шраму на своей руке, какофония ее эмоций показалась такой же ошеломляющей, как и шум, который она оставила после себя в баре. С тяжелым вздохом она сделала неуверенный шаг вперед, не совсем уверенная в своей цели, но понимающая, что ей нужно двигаться, искать утешения где-нибудь в другом месте.

***

Комната, отгороженная от внешнего мира тяжелыми портьерами, приобрела почти вневременной вид, течение дней было едва заметно. Низкий, приглушенный свет окутывал пространство неземным сиянием, подчеркивая тени и привлекая внимание к фигуре, укрытой в крепости из одеял. Контраст темных волос Беллатрикс на фоне бледных простыней был резким и завораживающим, как у ворона, сидящего на снегу. Когда Андромеда шагнула дальше в комнату, плюшевый ковер поглощал каждый шаг, делая ее приближение почти призрачным. Ее глаза, полные семейной заботы, метались по комнате, останавливаясь на недопитых чашках чая и тарелках с нетронутой едой, свидетельствах добровольной изоляции Беллатрикс. "Белла", - начала она, в ее голосе чувствовалась нежная смесь трепета и утешения. "Прошло уже несколько дней. Тебе нужно поговорить об этом, высказать это”. Последовавшее долгое молчание было мучительным. Но когда голос Беллатрикс наконец прорвался, он был хрупким, как тончайшее оконное стекло, грозящее разбиться при малейшем прикосновении. "Я не хочу об этом говорить”. Сердце Андромеды защемило при виде этого. Обычно свирепая, непреклонная Беллатрикс теперь была бледной тенью себя прежней. С большой осторожностью, словно приближаясь к раненому животному, она протянула руку, чтобы коснуться своей сестры, почувствовав холодный пот на лбу Беллатрикс. Вздох сорвался с губ Андромеды, когда нахлынули воспоминания об их детстве, напомнив ей о том времени, когда у них не было секретов друг от друга. Она могла вспомнить бесчисленные ночи, когда они шептались о секретах и мечтах под одеялами, утешая друг друга в ночных кошмарах и подростковых горестях. Следующими словами Беллатрикс было мягкое признание: "Это... Гермиона”. Сердце Андромеды пропустило удар, мысли закружились вихрем. Смысл слов Беллатрикс был безошибочен, и все же его было трудно уловить. Как ее некогда безжалостная темноволосая сестра и яркая юная Грейнджер дошли до этого? Беллатрикс колебалась, ее лицо исказилось, как будто одно воспоминание причиняло ей боль: "Мы ... поцеловались". Ее ресницы сомкнулись, защищая ее как от тяжести собственных эмоций, так и от реакции Андромеды. Мысли Андромеды метались в бешеном ритме. Она вспомнила, как очутилась после их сеанса - захламленная кухня, пролитые чернила, остывшие остатки чая. Подсказки были там, но она никогда не представляла себе такого. Она попыталась подобрать слова, но от неожиданности на мгновение потеряла дар речи. Образ Беллатрисы и Гермионы в момент близости был резким. "Но это не просто замешательство", - прошептала Беллатрикс, тяжесть ее чувств была очевидна. "Я что-то почувствовала, Энди. Что-то, чего я не чувствовала уже долгое время. И это приводит меня в ужас ”. Реакция Андромеды была инстинктивной. Она заключила сестру в утешительные объятия, позволяя теплу их связи залатать осколки. "Чувствовать - это нормально, Белла. Бояться - это нормально. Но тебе не обязательно сталкиваться с этим в одиночку. ” Две женщины, когда-то такие разные и разделенные выбором, нашли утешение в своей общей связи. Слезы Беллатрисы промокли плечо Андромеды, но это были слезы освобождения. “Почему сейчас, после всего? Почему из всех людей именно она?” Между ними повисла долгая пауза, и Андромеда тщательно обдумывала свои следующие слова. "Сердце редко следует разуму, Белла. Оно само себе хозяин, оно ведет нас к самым неожиданным связям”. "Но это... Гермиона", - пробормотала Беллатрикс хриплым от недоверия голосом. Та самая юная ведьма, которую она когда-то с таким наслаждением пытала, сама эмблема всего, против чего она боролась, теперь стала эпицентром ее эмоционального потрясения. Андромеда заколебалась, нахлынули воспоминания о том времени, когда имя ее семьи значило все, до того, как она выбрала любовь, а не происхождение. "Ты помнишь, когда я влюбилась в Теда, не так ли? Это не было запланировано, этого не ожидали, но это было самое искреннее, что я когда-либо чувствовала ”. Атмосфера в комнате была напряженной. Тусклое освещение придавало всему мрачный оттенок, создавая ощущение, что комната приближается к двум сестрам. Слеза скатилась по щеке Беллатрикс, когда она прошептала: "Но это другое, Энди. Я сделала кое-что другое. Что-то плохое.… Я ... я назвала ее грязнокровкой”. Слова повисли в воздухе, как темное облако. Андромеда почувствовала себя так, словно ей дали пощечину. Ее глаза расширились, на лице отразилось недоверие. Грубо оттолкнув Беллатрикс, она повысила голос со смесью шока и гнева: “Ты что сделала!? Беллатрикс, как ты могла быть такой гребаной дурой. Мерлин! Ты лучше этого, Беллатрикс, мы оба это знаем. Что, во имя Салазара, заставило тебя назвать ее таким отвратительным словом, особенно после того, что ты с ней сделала !? ” Беллатрикс, обычно грозная и гордая фигура, выглядела как-то меньше, съежилась под тяжестью упреков своей сестры. Она никогда не слышала, чтобы Андромеда так ругалась; это подчеркивало, насколько глубоко она переступила черту. Разочарование в глазах Андромеды ранило глубже, чем любое проклятие или заклятие. "Я не это имела в виду. Я просто... ” она запнулась. Разочарование Андромеды было ощутимым. “Ты просто подумала, что к черту все это, я буду куском дерьма? Беллатрикс, ты должна извиниться, и ты должна искренне извиниться ”. "Я буду говорить серьезно. Мне жаль, - прошептала Беллатрикс срывающимся голосом. "Но в прошлый раз она сказала, что не хочет об этом говорить”. Лицо Андромеды исказилось от недоверия. “Подожди ... ты хочешь сказать, что до сих пор не рассказала о том, что ты с ней сделала? Ты даже не извинилась за ... за то, что, блядь, изуродовала бедную девочку!? ” "Она просила меня не делать этого!” В голосе Андромеды слышалось недоверие. “Мне все равно! Мерлин, Белла. Для кого-то настолько умного, постоянное созерцание пупка ослепляет тебя от многого”. "Я приношу извинения”, - слабо ответила Беллатрикс. Андромеда посмотрела на свою сестру с суровым выражением лица. “Да. Потому что, если бы ты этого не сделала, ты бы выставила себя еще большей идиоткой, чем ты уже есть ”. Беллатрикс тяжело сглотнула, на нее давил вес слов Андромеды. Одно дело слышать это от Нарциссы, но слова Андромеды задели особенно сильно. Обычно невозмутимая Беллатрикс выглядела уязвимой и потерянной. "Скажи мне, что ты не поцеловала ее, прежде чем назвать так?” Голос Андромеды был почти умоляющим. "Нет. Это было после. И она тоже поцеловала меня”. "Честно говоря, я не знаю, лучше ли так”, - пробормотала Андромеда, потирая виски. "Энди, мне жаль”, - прошептала Беллатрикс хриплым от эмоций голосом. Андромеда вздохнула, гнев в ее глазах рассеялся. "Я знаю, что это так. Мерлин… Белла. Ты больше никогда не сможешь так поступить. Я серьезно. Мне все равно, насколько ты зла или разочарована, мне все равно, если ты на грани убийства. Никогда. Снова. ” Беллатрикс кивнула. “Да”. На мгновение в комнате воцарилась тишина, единственным звуком было мягкое шуршание штор. Глаза Андромеды смягчились, когда она посмотрела на свою сестру. "Что Гермиона думает о поцелуе?” Взгляд Беллатрикс опустился в пол. "Я не знаю. Она ушла сразу после этого”. Андромеда глубоко вздохнула, понимая сложность эмоций в игре. Сидя рядом с Беллатрикс, мягкий свет комнаты высвечивал усталость в ее глазах. Две женщины, разные во многих отношениях, но связанные общей историей и кровью, смотрели друг на друга. Голос Андромеды был мягким, но твердым, каждое слово подбиралось с осторожностью. "Возможно, пришло время пересмотреть то, за что ты выступаешь. Возможно, пришло время понять, что любовь и влечение не признают статус крови или прошлые связи”. Беллатрикс судорожно вздохнула, ее глаза наполнились слезами, что резко контрастировало с закаленным воином, какой ее знал мир. "Но что, если она меня возненавидит? После всего, что я сделала?” Андромеда протянула руку и нежно коснулась щеки сестры. "Ты никогда не узнаешь, если будешь продолжать прятаться. Белла, что бы это ни было, посмотри правде в глаза. Пойми это. А затем решай свой следующий шаг. ” На мгновение тяжесть слов Андромеды тяжело повисла в воздухе, заряженная тяжестью невысказанных сожалений и упущенных возможностей. Беллатрикс наконец пробормотала: "Спасибо”, - ее голос нарушил напряженную тишину. Ее голова, отяжелевшая от эмоций и усталости, естественно упала на колени Энди. Андромеда обнаружила, что нежно проводит пальцами по спутанным локонам, предлагая тактильное утешение своей охваченной конфликтом сестре. Комнату наполнила тяжелая тишина, единственным звуком был тихий шепот пальцев Андромеды, ритмично перебирающих темные пряди. На нее нахлынули воспоминания об их детстве. Дни, когда мир был проще, когда роли менялись местами, а Беллатрикс, будучи старшей, была опорой для своих младших братьев и сестер. "Раньше я завидовала твоим волосам", - задумчиво произнесла Андромеда, пытаясь разрядить обстановку. "Они всегда были намного гуще, чем у меня. Помнишь, когда я пыталась использовать это зелье, чтобы сделать мои похожими на твои?” Намек на улыбку коснулся губ Беллатрикс, но это было мимолетно, всего лишь призрак давно минувших игривых дней. "Ты думаешь, она вернется?" - спросила она с оттенком уязвимости в голосе, чуть громче шепота. Андромеда открыла рот, чтобы ответить, но неожиданный мягкий топот маленьких ножек прервал ход ее мыслей. Дверь открылась шире, и на пороге появился Тедди, залитый мягким светом из коридора. Он прижимал к груди потрепанного медведя, его бирюзовая шерсть была буйной, свидетельствуя о его способностях к метаморфизму. Его большие глаза, один голубой, другой зеленый, осмотрели комнату, наконец остановившись на Беллатрисе. ”Я сказала тебе оставаться в своей комнате, Тедди", - сказала Андромеда, пытаясь сохранить строгий тон, но ее глаза выдали ее, смягчившись при виде внука. Однако Тедди со всей решимостью, свойственной его юному возрасту, ответил: "Я скучал по тете Белле”. Его маленькие ножки едва производили звук, когда он подошел и забрался на кровать, устроившись между двумя сестрами. Предлагая Беллатрисе своего плюшевого мишку, он с серьезной искренностью объявил: "Мистер Снаффлс тоже по тебе скучал”. Беллатрикс посмотрела на мягкую игрушку, и ее печаль на мгновение растаяла. Затем, со слезами, блестящими в ее глазах, она приняла мистера Снаффлза и нежно обняла его и Тедди. "Спасибо вам", - прошептала она хриплым голосом. Комната, наполненная тяжестью прошлых сожалений и надежд на примирение, казалось, окутала их. Андромеда почувствовала комок в горле, когда увидела проявленные эмоции. Тедди, такой молодой и невинный, но при этом такой интуитивный, сумел привнести подобие тепла в их и без того напряженные отношения. Заключив их всех в свободные объятия, Андромеда пробормотала: "Жизнь умеет удивлять нас, Белла. Мы можем быть сломлены, но с любовью мы можем все исправить”. Тедди, всегда надежда в их жизни, просто поглубже прижался к Беллатрикс, бормоча: "Все в порядке, тетя Белла. Мы с тобой навсегда”.

***

Непрерывный визг хэви-метала эхом отдавался от стен, пока Гермиона работала, гневные тексты перекликались с ее собственными бурными эмоциями. Каждый взмах ее молотка, каждый поворот отвертки были не просто очередным шагом в ее проекте обновления; это было терапевтическое освобождение. Она была погружена в свои мысли, в основном сосредоточенные вокруг того неожиданного поцелуя, тепла губ Беллатрикс, задержавшихся на ее собственных. Ощущение было таким незнакомым, но в то же время знакомым, и она попыталась заглушить замешательство громкой музыкой и физическим трудом. Внезапный стук в дверь вывел ее из задумчивости. Раздраженная, она вытерла выступивший на лбу пот. В последнее время к ее двери стало приходить все больше непрошеных гостей, в основном из-за амбициозных ведьмаков Вазды, пытающихся продать ее хихикающее печенье. Тем не менее, она не ожидала никаких посетителей. Бормоча себе под нос о наглости поквартирных распродаж, какой вообще смысл покупать дом с репутацией дома с привидениями? Она подошла ко входу и открыла его. Последний человек, которого она ожидала увидеть, стоял прямо перед ней. Нарцисса Малфой была такой же холодной и царственной, как всегда, ее поза безупречна, а выражение лица непроницаемо. Эти льдисто-голубые глаза, которые когда-то с презрением смотрели на нее с другого конца большой гостиной в поместье Малфоев, теперь внимательно изучали ее. Сердце Гермионы учащенно забилось, нахлынули воспоминания о мучительном времени, проведенном в заключении. Нарцисса воспользовалась моментом, ее взгляд прошелся вверх и вниз по фигуре Гермионы, отметив поношенную рабочую одежду, пятна краски и состояние легкой растрепанности. "Миссис Малфой", - начала Гермиона, сохраняя осторожный тон и чувствуя, что ее оценивают, - "Что привело вас сюда?” Глаза Нарциссы на мгновение переместились, осматривая видимый ремонт, наполовину выполненные задания, которыми был завален вход. "Могу я войти?" - спросила она спокойным, но с оттенком настойчивости голосом. Внутри Гермионы громко зазвонили тревожные колокольчики. Часть ее кричала закрыть дверь, отгородиться от этой женщины и болезненного прошлого, которое она олицетворяла. Тем не менее, другая сторона Гермионы, гриффиндорская сторона, которая отказывалась отступать, предпочла стоять на своем. Она натянуто кивнула и отступила в сторону, пропуская старшую ведьму. Атмосфера внутри была напряженной. То, что когда-то казалось вибрирующим, оживленным пространством с ритмами тяжелой музыки, теперь было неприятно тихим, если не считать размеренного дыхания двух женщин. Гермиона на мгновение выключила радио, прежде чем повернуться лицом к своему неожиданному гостю. Последовавшее за этим короткое молчание показалось вечностью, каждая женщина оценивала другую, между ними было множество невысказанных слов и эмоций. Наконец Нарцисса, всегда олицетворявшая самообладание, заговорила, нарушив густую тишину, окутавшую их. "Я пришла с приглашением", - начала она размеренным и спокойным голосом, в котором не было и намека на эмоции. "Завтра вечером в шесть часов у нас семейный ужин у Андромеды. Это просто семья — я, Андромеда, Тедди, Драко и... Беллатрикс. Мы бы хотели, чтобы вы присоединились к нам. ” У Гермионы слегка отвисла челюсть. Из всех возможностей, которые она рассматривала в промежутке молчания, приглашения на ужин среди них не было. Последняя встреча с Беллатрикс была тем, что она изо всех сил пыталась забыть, а приглашение Нарциссы только еще больше замутило воду. "Почему?" Гермиона поймала себя на том, что выпалила это, ее любопытство перевесило хорошие манеры. Взгляд Нарциссы оставался непоколебимым, ее льдисто-голубые глаза изучали Гермиону. "Потому что, мисс Грейнджер, несмотря на все, что произошло, вы теперь неразрывно связаны с моей семьей, нравится вам это или нет. И я считаю, что нам всем пора сесть лицом к лицу и прояснить ситуацию ”. Глаза Гермионы расширились, она пыталась осмыслить слова Нарциссы. Было ли это искренней попыткой примирения? Или какой-то сложной уловкой? И какое место во всем этом занимала Беллатрикс? "Кроме того, - добавила Нарцисса с ноткой раздражения в голосе, - моя сестра хотела, чтобы я доставила это. Несмотря на мои неоднократные заверения, что я не простой курьер, она настояла ". С этими словами она достала аккуратно сложенное письмо, запечатанное восковой печатью с замысловатым символом семьи Блэков. Она протянула его Гермионе. Гермиона колебалась, ее взгляд метался между письмом и выжидающими глазами Нарциссы. Наконец, почувствовав тяжесть взгляда Нарциссы, она взяла письмо и без особой осторожности сунула его в карман. "Я подумаю об ужине", - осторожно ответила она, ее голос выдавал внутренний конфликт. Нарцисса просто кивнула, ее взгляд на мгновение смягчился. "Подумайте. Мы бы искренне хотели, чтобы вы были там". Грациозно взмахнув мантией и размеренной походкой она повернулась и покинула дом Гермионы. Гермиона наблюдала за удаляющейся фигурой Нарциссы, в ней закипал вихрь эмоций. Приглашение, письмо и оставшиеся воспоминания о Беллатрикс привели ее в состояние глубокого замешательства. Гермиона несколько мгновений стояла неподвижно, ее взгляд был прикован к закрытой двери, через которую вышла Нарцисса. Тишина дома окутала ее, резко контрастируя с вихрем эмоций, бушевавшим внутри. С тихим вздохом она обернулась, оценивая состояние своего дома. Дом, символ как ее независимости, так и нового начала, медленно, но верно восстанавливался. Ремонт, возможно, продвигался не так быстро, как она надеялась, но она гордилась практическим подходом, который использовала. Даже задача внедрения маггловских техник в жилище, во многом волшебном, принесла определенное удовлетворение. В конце концов, она была Гермионой Грейнджер, и там, где было желание, всегда был выход. Проходя по фойе, она пробежала глазами по недавно уложенным половицам. Они выглядели аутентично, ожидая последних штрихов. Затем она перевела взгляд на кухню. Воспоминания о ее борьбе с темпераментным волшебным водопроводом вызвали легкую ухмылку на ее губах. Она разберется с этой проблемой завтра. Однако сегодняшний день требовал расслабления, и Гермиону потянуло в свою гостиную. Она вошла и была встречена проявлением своих вкусов. Ранее мрачная, задумчивая эстетика комнаты была полностью переработана. Ей понравилась стена из необработанного кирпича, элемент, который она особенно любила демонстрировать. Кирпич в сочетании со стеллажами в индустриальном стиле, заполненными книгами, придал комнате теплоту и индивидуальность. Она подошла к камину, ее пальцы слегка касались бесчисленных цветных плиток, которые она выложила мозаичным узором. Каждая деталь по-своему рассказывала историю упорства и внимания к деталям. Но больше всего ее манил диван. Выбрав его специально из-за идеального баланса между комфортом и дизайном, она опустилась на него с удовлетворенным вздохом. Мягкость была в самый раз — достаточно уютная, чтобы расслабиться после тяжелого рабочего дня, но не настолько привлекательная, чтобы у гостей возникло искушение задержаться слишком надолго. В тихом убежище своей гостиной Гермиона откинулась на спинку, пытаясь позволить мягким объятиям дивана проглотить ее усталость и тревогу. Мягкий гул в комнате, приглушенные цвета и знакомый аромат свеженанесенной краски должны были приносить утешение. И все же, как бы сильно она ни хотела забыться в тишине момента, обжигающее напоминание в кармане не позволяло ей этого. Она чувствовала тяжесть запечатанного письма, прижатого к ее бедру, ощущение, которое, казалось, нарастало с каждой секундой. Казалось, что у восковой печати с фамильным знаком Блэков было собственное сердцебиение. Оно пульсировало с такой интенсивностью, что у нее не оставалось иного выбора, кроме как признать это. В момент раздражения ее глаза резко открылись, и она пробормотала себе под нос: Вытащив письмо, Гермиона уставилась на него, как будто это каким-то образом уменьшило бы власть, которую оно над ней имело. Красный воск насмешливо блеснул в ответ, словно призывая ее сломать печать. Она на мгновение заколебалась, но любопытство, всегда бывшее ее движущей силой, взяло верх. Быстрым движением она сломала печать, ее пальцы осторожно развернули хрустящий пергамент. Ее глаза слегка расширились, когда они увидели плавную элегантность сценария перед ней. Это было совсем не то, чего она ожидала от кого-то вроде Беллатрикс. Казалось, что каждый изгиб и росчерк чернил несет в себе собственную историю, отражая глубину и запутанность, которых она не ожидала. На несколько затаивших дыхание мгновений она забыла обо всем остальном, поглощенная содержанием послания, позволив внешнему миру размыться, когда слова заняли центральное место. Гермиона, Столь неформальное обращение к тебе может быть нарушением, учитывая нашу историю, особенно учитывая неприятные события нашей недавней встречи. Однако я полагал, что для выражения моих искренних чувств требовалось это подобие близости. Я глубоко сожалею и приношу извинения за жестокие слова, которые я бросил в твой адрес во время нашей последней встречи. Хотя было бы удобно отмахнуться от них как от спонтанных вспышек гнева, это было бы нечестным оправданием. Я знала весомость своих слов, их остроту. Я намеревалась причинить боль, вновь открыть шрамы, которые сама же и нанесла, шрамы, которые я хотела видеть загноившимися. Мои действия были проявлением мерзкой старой привычки, отчаянной попыткой восстановить контроль, даже если это означало унижение кого-то другого. Я признаю, что такое поведение было необоснованным, и меня переполняет стыд, когда я осознаю, что регрессировала, несмотря на усилия, которые многие прилагали, чтобы помочь мне исправиться. Действуя так злобно по отношению к тебе, женщине, которая проявила ко мне несравненную доброту, несмотря на все, что я сделала, я не только опозорила тех, кто поддерживал мой путь реабилитации, но и принизила ценности, которые я пытаюсь усвоить. Ты, Гермиона, была маяком исцеления не только для меня, но и для всей моей семьи. И все же я пойму, если ты захочешь дистанцироваться от меня и того смятения, которое я приношу. Тем не менее, я даю тебе торжественную клятву: я никогда больше не буду использовать такие уничижительные выражения по отношению к тебе или к кому-либо еще. Я буду каждый день стремиться подняться над злонамеренными наклонностями, которые все еще угрожают утащить меня вниз, даже если на это уйдет вечность. Хотя тебе это может показаться неудобным, я считаю необходимым вернуться к тому мучительному дню в гостиной Малфой-Мэнора. Я часто называла себя монстром, не дрогнув, но воспоминание о том дне и моих действиях заставляет меня задыхаться. Я помню каждую секунду, ужас и боль, которые я причинила. Хотя я не могу изменить прошлое, я желаю каждой клеточкой своего существа, чтобы я могла. Меня преследуют воспоминания, я постоянно переживаю их заново, желая, чтобы я могла вмешаться и предотвратить мучения. Но теперь я беру все под свой контроль. Я не могу выразить ничего, кроме своего глубочайшего раскаяния. Тяжесть того дня навсегда будет давить на меня, бремя, которого я по праву заслуживаю. Ты замечательная личность, Гермиона, не имеющая себе равных по уму и изяществу. Моя тень никогда не притупит твоего сияния; твой потенциал огромен и безграничен. Твоя храбрость и решимость вдохновляют даже такого ущербного человека, как я. Я искренне надеюсь, хотя и не смею ожидать, что в бескрайних просторах своего сердца ты однажды найдешь уголок для прощения. Приношу свои сожаления Навеки твоя Беллатрикс Пока Гермиона читала слова, написанные Беллатрикс, ее карие глаза быстро скользили по пергаменту, каждое предложение, каждая фраза находили отклик внутри нее. Обычно уверенная в себе и сдержанная ведьма почувствовала неожиданный прилив эмоций. Там были удивление, гнев, скептицизм, но также, как ни странно, намек на сострадание. Тяжесть письма с его неожиданной уязвимостью заставила ее крепче сжать пергамент. Она могла чувствовать тонкие вмятины там, где перо Беллатрикс нажимало слишком сильно, возможно, выдавая моменты повышенных эмоций или колебаний. Края пергамента смялись, когда она бессознательно сжала пальцы, пытаясь разобраться в вихре чувств, которые он в ней вызвал. Она на мгновение закрыла глаза, ее грудь неровно вздымалась и опускалась, пытаясь унять бешеное биение сердца. Когда она снова открыла их, то перечитала некоторые разделы, задумчиво сдвинув брови. Грубость признаний Беллатрикс, боль и мольба о понимании ощущались почти осязаемыми в воздухе вокруг нее. Гермиона была блестящим аналитиком, но эту головоломку ей было нелегко разгадать. Саму мысль о том, что Беллатрикс, мучительница из ее прошлого, протягивает руку помощи таким образом, было сложно переварить. Мириады вопросов крутились в ее голове. Могла ли она доверять искренности письма? И самое главное, могла ли она когда-нибудь найти в себе силы простить? Письмо, при всем его тяжелом содержании, сумело на мгновение разрушить обычный стоический фасад Гермионы. Она осторожно положила его на кофейный столик, ее пальцы на мгновение задержались, прежде чем она убрала их, глубоко погрузившись в размышления. Пальцы Гермионы бессознательно потянулись к губам, ощущение поцелуя все еще было свежо даже спустя столько времени. Электризующий порыв, опьяняющая смесь опасности и притяжения оставили неизгладимый след в ее душе. Она вспомнила напряженность, яростное столкновение воль, которое было выражено в тот единственный момент, когда слова казались излишними. Это было грубо и неосторожно — искреннее выражение их обоих пылких натур. Это правда, что абсолютная глубина их антагонизма делала каждую встречу между ними напряженной и непостоянной, но тот момент был другим. Глубокая ненависть, которую она почувствовала, такой мгновенный пыл, что она почти ощутила его на вкус, проявились в порыве, который застал врасплох даже Гермиону. Непосредственность этого действия, вызванного импульсом, а не разумом, была чужда ее обычной аналитической и сдержанной натуре. Поцелуй был загадкой сам по себе. Две души, находящиеся по разные стороны баррикад, но притянутые друг к другу необъяснимым магнетизмом. Это была связь, которая не поддавалась логике. Как могла быть такая напряженность между ней, воплощением справедливости, и Беллатрикс, тьмой и хаосом? Она воспроизвела в уме этот момент — прикосновение губ, битву за доминирование, бешеное сердцебиение, которое она ощущала вопреки своему собственному. Гермиона была женщиной логичной, и все же этот поступок, порожденный импульсом и необузданными эмоциями, ускользал от ее понимания. Границы между любовью и ненавистью, удовольствием и болью, казалось, размылись и слились в одну необъяснимую эмоцию. Но именно эти глаза преследовали ее больше всего — черные глаза, которые, казалось, содержали вселенную тьмы и желания. В них Гермиона увидела что-то, что не могла до конца расшифровать. Уязвимость? Тоска? Она не могла быть уверена. Все, что она знала, это то, что они звали ее, манили ближе, обещая опасность и утешение. Гермиона медленно выдохнула, ее пальцы рассеянно водили по краю пергамента. Она была логичной женщиной, всегда гордившейся пониманием нюансов человеческого поведения. И все же этот необычный момент ускользал от понимания. Необъяснимое влечение, которое она испытывала к Беллатрикс, сбивало с толку, тревожило и глубоко интриговало. Это была загадка, которую она не была уверена, что готова или даже желает разгадать. Письмо Беллатрикс, каким бы обширным и уязвимым оно ни было, не касалось этого момента. Это озадачило Гермиону. Было ли это упущение преднамеренным? Беллатрикс слишком сильно переживала сложность этого поцелуя? Или, возможно, она считала его несущественным в более грандиозном плане вещей? Гермиона сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, пытаясь подавить бурю эмоций, бушующих внутри. Поцелуй был подобен горячей и сексуальной шкатулке Пандоры, которую она случайно открыла. Теперь все эти подавленные чувства, желания и замешательство вырвались на свободу, отказываясь быть укрощенными. Она чувствовала одновременно страх и запретный трепет при мысли о том, чтобы противостоять этим чувствам и исследовать их дальше. Но пока Гермиона решила разделить их по частям, зная, что рано или поздно ей придется встретиться с ними лицом к лицу. Гермиона тяжело вздохнула, ее пальцы лениво водили по краям смятого пергамента. Было время, когда от простого упоминания имени Беллатрикс у кого угодно по спине пробегали мурашки, но образ взбалмошной, опасной Пожиратель Смерти теперь сравнивали с фигурой, которая заставляла ее смеяться, бросала вызов ее мыслям и которая могла молча и удовлетворенно сидеть с ней, пока Гермиона работала. Эволюция их отношений была такой постепенной, с такими нюансами, что Гермиона едва замечала изменения, пока они не стали неоспоримыми. Ее мучила совесть. Вот она, маяк борьбы за равенство и справедливость, обнаружила, что ее все больше влечет к женщине, которая когда-то олицетворяла все, против чего она выступала. Это казалось парадоксальным, но именно это сопоставление сделало их динамику такой захватывающей. При всех ее недостатках — а их было много — Беллатрикс была настоящей. Она не носила масок и не играла роли. То, что вы видели, было тем, что вы получили, какими бы неровными или темными ни были края. Гермиона откинулась на плюшевые подушки своего дивана, на нее давил груз собственных откровений. Письмо послужило ощутимым напоминанием о постоянно углубляющейся пропасти между тем, кем была Беллатрикс, и тем, кем она становилась. В нем звучали перемены, раскаяние и надежда на искупление. Однако было ли этого достаточно? Разумно ли было позволить себе еще больше запутаться в отношениях с Беллатрикс? В конце концов, она была печально известной Пожирательницей Смерти, ответственной за непостижимые зверства. И все же, обдумывая это, она вспомнила выражение глаз Беллатрикс, когда они делились личными историями, намек на уязвимость, необузданность ее эмоций. Эти моменты близости сделали Беллатрикс более человечной в глазах Гермионы. Она больше не была просто карикатурой на зло, но глубоко ущербной женщиной со множеством слоев сложности. Она вспомнила бесчисленные часы, которые они провели вместе, первоначально из-за необходимости лечения, но позже переросшие во что-то более личное. Разговоры, которые начинались как клинические и сдержанные, стали более открытыми, наполненными нюансами и неподдельным любопытством. Беллатрикс постепенно раскрывала те свои стороны, которые мало кто видел — ее любовь к литературе, врожденную склонность к черному юмору и уязвимость, которую она скрывала под своим вызывающим фасадом. Гермиона вспомнила один особенный вечер, когда Беллатрикс довольно небрежно процитировала стихотворение, которое она мысленно сочинила и выучила наизусть во время своего пребывания в Азкабане. Это было навязчиво красиво, отражение разбитой души внутри. Гермиона была тронута до слез не только словами, но и той неприкрытой грубостью, с которой Беллатрикс произнесла их. Именно подобные моменты заставляли Гермиону заглянуть за пределы образа безумного Пожирателя Смерти и увидеть за ним сложную женщину. Разум старой ведьмы был лабиринтом, полным крутых поворотов и скрытых расщелин, она всегда двигалась, всегда думала. Беллатрикс не просто мыслила нестандартно; казалось, она вообще не подозревала о существовании этой коробки. Ее мысли были беспорядочными, иногда мрачными, но всегда увлекательными. Гермиона провела бесчисленные часы, споря с ней, бросая ей вызов и пытаясь понять, какими извилистыми путями шел ее разум. У Беллатрикс был уникальный взгляд на мир, точка зрения, которая была полностью ее собственной, и это заинтриговало Гермиону больше, чем она хотела признать. Она была умна, очень умна. Беллатрикс обладала обширным запасом знаний, и она не боялась ими пользоваться. Она была начитанной, в ее голове была библиотека информации, которую она могла почерпнуть в любой момент. И у нее была сверхъестественная способность понимать сложные теории и концепции, черта, которую Гермиона находила впечатляющей и заманчивой. При всей своей резкости и язвительном остроумии Беллатрикс слушала Гермиону. Она действительно слушала. Не только ее слова, но и смысл, стоящий за ними, эмоции, которые их подпитывали. Гермионе не нужно было упрощать язык или размывать свои идеи, когда она разговаривала с Беллатрикс. Она могла быть самой собой, всей собой, и она знала, что Беллатрикс поймет. Но Беллатрикс было нелегко понравиться. Она была резкой, ее слова часто были пропитаны ядом. Она могла быть эгоистичной и бездумной, часто заботясь только о своих собственных потребностях и желаниях. И все же в ней была преданность, неистовая преданность людям, которых она считала своими. Это была черта, которую Гермиона не могла не уважать, даже восхищаться. Беллатрикс была сложной, противоречивой в терминах. Она была одновременно бурей и спокойствием, огнем и льдом. Она была всем и ничем вообще, и именно эта сложность привлекала Гермиону, заставляла ее возвращаться за большим. Гермиона поняла, что дерзость Беллатрикс часто была маской, скрывающей ее неуверенность. Но что привлекло Гермиону, так это бессмертный дух старшей ведьмы, ее отказ быть полностью сломленной даже после всего, что она пережила. Она видела искреннее раскаяние, стремление стать лучше. Путь к искуплению был нелегким, но Беллатрикс с помощью Гермионы встала на этот путь. Взгляд Гермионы снова задержался на письме, безобидно лежащем на кофейном столике, в ее голове бурлили противоречивые эмоции. В тот момент у нее хватило сил разорвать узы, связывающие ее с Беллатрикс, укрыться в святилище своего дома и своей работы. Она могла бы посвятить себя своей книге, погрузиться в привычный комфорт исследований и писательства, оставаясь в блаженном одиночестве. Она обдумала эту идею, позволив ей захлестнуть себя, и на какой-то мимолетный момент она показалась заманчивой. Жизнь в одиночестве, свободная от хаоса, который Беллатрикс неизменно вносила в ее жизнь. Больше никаких жарких споров, никаких неожиданных визитов, никакого ощущения, что она постоянно находится на грани чего-то неопределимого и опасного. Но так же быстро, как эта мысль пришла, ее затмила волна чего—то совершенно другого - глубокого чувства ужаса при мысли о мире без Беллатрикс в нем. Образ пожилой ведьмы, распадающейся и увядающей, оставленной наедине со своими демонами, пока они не поглотят ее, наполнил Гермиону глубоким, тревожащим отчаянием. Беллатрикс, при всех ее недостатках, не заслуживала такой судьбы, и осознание этого поразило Гермиону, как физический удар. Беллатрикс, с ее острыми углами и хаотичным умом, вплелась в ткань жизни Гермионы, став неотъемлемой частью ее существования. Она бросила вызов Гермионе, заставила ее думать и чувствовать глубже, чем когда-либо прежде. Она была катализатором, силой природы, которая безвозвратно изменила Гермиону, к лучшему или к худшему. И как бы ей ни было страшно признаваться в этом даже самой себе, Гермиона заботилась о Беллатрикс. Она заботилась о ее благополучии, о ее счастье. Она хотела увидеть, как она исцеляется, чтобы преодолеть тьму, которая так долго поглощала ее. И мысль о том, что Беллатрикс больше нет в живых, что она никогда больше не увидит этих пронзительных темных глаз, никогда не услышит этого едкого остроумия или не станет свидетелем этой необузданной страсти, заставила что-то разбиться в сердце Гермионы. Гермиона не могла отрицать связь, притяжение, которое она чувствовала к Беллатрикс. Возможно, она никогда полностью не поймет или не определит это, но это было там и реально. С решительным вздохом Гермиона решила, что прятаться - не вариант. Она пойдет на этот ужин, и что бы ни случилось потом, она справится с этим.

***

Вечернее солнце заливало причудливый дом Андромеды теплым золотистым сиянием, когда Гермиона приблизилась, ее сердце трепетало в груди от предвкушения и нервозности. Она остановилась у входной двери, чтобы взять себя в руки и сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем поднять руку, чтобы постучать. Дверь распахнулась, явив Андромеду с ее теплой, приветливой улыбкой. "Гермиона, я так рада, что ты смогла прийти", - сказала она, ее голос был полон неподдельной теплоты. Не было и следа напряжения или неловкости, и это немного успокоило Гермиону, хотя она прекрасно понимала, что у остальных, вероятно, были свои предположения по поводу ее внезапного ухода на днях. "Спасибо, что пригласили меня", - ответила Гермиона ровным голосом, переступая порог. Успокаивающие, знакомые ароматы дома Андромеды сразу окутали ее — старые книги, полированное дерево и что-то сладкое, выпекающееся в духовке. В гостиной Драко и Нарцисса уже сидели. Глаза Гермионы встретились с глазами Драко, и на мгновение воспоминания о школьном соперничестве и ожесточенных дебатах вспыхнули в ее голове. Но Драко вопреки ее ожиданиям встал в расслабленной позе, и вежливая улыбка украсила его лицо. Он был воплощением элегантности, идеальным сочетанием грации своей матери и резких черт отца, во всех отношениях выглядя дерзким молодым человеком. "Грейнджер", - поприветствовал он, его тон был дружелюбным и без каких-либо скрытых колкостей. "Рад тебя видеть. Могу я предложить тебе выпить?” Гермиона моргнула, на мгновение ошеломленная его неожиданной сердечностью. "Э-э, конечно. Только воды, спасибо”. Когда Драко повернулся, чтобы принести ей выпить, Гермиона почувствовала на себе пронзительный взгляд Нарциссы. Это было оценивающе, хотя и не жестоко, когда она сказала "Мисс Грейнджер", слегка кивнув в знак согласия. Гермиона на мгновение не могла избавиться от ощущения, что ее мысленно прощупывают, но она списала это на игру воображения. "Миссис Малфой", - ответила она, отвечая кивком на кивок Нарциссы. Поначалу в комнате царила ощутимая скованность, но Андромеда, как всегда любезная хозяйка, казалось, была полна решимости развеять ее. "Ужин будет готов через минуту", - объявила она, направляясь на кухню. "Пожалуйста, устраивайся поудобнее”. Гермиона присела на один из диванов, ее мысли лихорадочно метались. Вежливость вечера была одновременно удивительной и несколько тревожной. Она сделала глоток воды, ее глаза осматривали комнату, пока она готовилась к тому, что может преподнести ночь. Тихое бормотание и нежный смех наполнили комнату, когда Драко и Нарцисса углубились в обсуждение последних событий в семейном бизнесе Малфоев. Гермиона сидела среди них, молчаливый наблюдатель, ее мысли блуждали, а глаза беспокойно обшаривали комнату. Она чувствовала странную смесь предвкушения и тревоги, полностью осознавая, что ей еще предстоит встретиться с Беллатрикс. Ее пытливый взгляд наконец нашел то, что искал, когда переместился на большие окна, демонстрирующие пышный сад Андромеды, залитый мягким золотистым светом заходящего солнца. Там, среди ярких красок и длинных теней, была Беллатрикс, живая и трепетная, какой Гермиона никогда раньше не видела. Старшая ведьма игриво раскачивала Тедди, его заразительный смех наполнял воздух и создавал мелодию радости. Сердце Гермионы заныло, когда она стала свидетельницей этого незащищенного, нежного момента. Она увидела женщину, потерявшуюся в момент простого счастья, ее темные волосы сияли, как нимб на солнце, ее лицо светилось неподдельной радостью. Наряд Беллатрикс был мягким и непритязательным — простая блузка в паре с ниспадающей юбкой. У застигнутой врасплох Гермионы перехватило дыхание, ее тело отреагировало раньше, чем разум успел сообразить. Воспоминания об их недавней бурной встрече, наполненной напряжением и неожиданным поцелуем, на мгновение улетучились, когда она увидела перед собой трогательную сцену. Однако момент был испорчен, когда Беллатриса подняла взгляд и встретилась со взглядом Гермионы. Время, казалось, остановилось. Выражение лица Беллатрикс было маской, непроницаемым и напряженным. Она выдержала взгляд Гермионы, и на мимолетный миг мир вокруг них померк. Но интенсивность оказалась слишком сильной для Гермионы, и с теплым румянцем, залившим ее щеки, она отвела глаза, пытаясь восстановить самообладание. Ее внимание было насильно возвращено в настоящее, в комнату, наполненную тихим гулом разговоров. Тем не менее, образ Беллатрикс, игривой и радостной, засел в ее сознании, бросая вызов всему, что, как она думала, она знала, и ставя ее в большее замешательство, чем когда-либо. Аромат хорошо приготовленной еды начал наполнять дом Андромеды, сигнализируя о том, что ужин готов. Когда Драко и Нарцисса грациозно встали, Гермиона последовала их примеру, ноги сами понесли ее в столовую под нарастающие звуки оживленной болтовни и звяканья столовых приборов. В этот момент открылась задняя дверь, и вошла Беллатрикс, держа маленькую ручку Тедди в своей. Их щеки раскраснелись от игры, а светлые волосы Тедди были взъерошены - свидетельство их веселья. Когда они вошли, до них донесся тонкий аромат свежей травы и прохладный вечерний воздух, пронзительное напоминание о нежной сцене, свидетелем которой только что была Гермиона. В комнате, казалось, воцарилась тишина, когда взгляды Беллатрикс и Гермионы снова встретились. В воздухе витал неоспоримый электрический заряд, ощутимое напряжение, наполненное невысказанными словами и неразрешенными чувствами. Воспоминания об их последней встрече тяжелым грузом висели между ними. И все же в этот момент ни один из них не хотел отводить взгляд первым, оба были захвачены серьезностью взглядов друг друга. Затем Тедди, не обращая внимания на напряжение, потянул Беллу за руку, нарушая момент. "Тетя Белла, я голоден!" - заявил он с типичным нетерпением ребенка. Когда Белла усмехнулась и ответила на нетерпеливое восклицание Тедди: "Хорошо, волчонок, давай тебя покормим", - ответила она мягким голосом, напряженность момента между ней и Гермионой спала. Голос Беллы смягчился, наполнившись нежностью, когда она заговорила с ребенком, и Гермиона не могла не наблюдать за взаимодействием со смесью недоумения и восхищения. Нежность, с которой Белла относилась к Тедди, никогда не ассоциировалась у нее со старшей ведьмой. Это приводило в замешательство и в то же время было необъяснимо восхитительно наблюдать. Слегка подтолкнув Нарциссу, группа начала продвигаться к отведенным им местам за обеденным столом. Гермиона, чувствуя себя немного дезориентированной, заняла свое место и заметила, что Белла, убедившись, что Тедди устроился рядом с ней, заняла место прямо напротив ее собственного. Их взгляды снова на мгновение встретились, между ними промелькнуло множество невысказанных слов и эмоций, прежде чем они оба обратили свое внимание на еду, стоявшую перед ними. Обеденный стол был щедро накрыт, демонстрируя кулинарные способности Андромеды с множеством восхитительных блюд. Атмосфера начала проясняться, когда все погрузились в работу, и комната наполнилась звуками непринужденной беседы и смеха. Несмотря на веселую сцену, скрытое напряжение между Беллой и Гермионой оставалось, бесспорное присутствие за столом. Драко, возможно, почувствовав необходимость разрядить атмосферу, рассказал юмористический анекдот со своего рабочего места. "Вы не поверите, какой переполох сегодня в министерстве", - начал он со смешком, жестикулируя руками для пущего эффекта. "Фоули, из всех людей, решил устроить спектакль во время брифинга ICW, заявив, что его "революционная" политика убережет нас от надвигающегося кризиса, связанного с вмешательством немагических технологий”. Его повествование было оживленным, абсурдность его истории вызвала смех, который вскоре эхом разнесся по всему столу. Гермиона поймала себя на том, что благодарна за то, что отвлеклась, хотя ее взгляд время от времени невольно обращался к Белле, не в силах полностью оторваться от магнетического притяжения ее присутствия. Нарцисса, как всегда проницательная, заметила отстраненное поведение Гермионы и решила поговорить с ней напрямую. “Гермиона, насколько я понимаю, твое недавнее приобретение в Лондоне - это старинный дом Розье?” - спросила она небрежным тоном, но с оттенком любопытства. Гермиона кивнула, оценив попытку Нарциссы придать разговору ощущение нормальности. “Это было непросто. В доме, мягко говоря, есть… слои истории. Но это подвигается. Медленно. ” Нарцисса с веселым огоньком в глазах ответила: “Мы все знакомы со склонностью Розье к темным искусствам. Семья моей матери была немного одержимой компанией, даже по стандартам священных двадцати-восьми. Я удивлена, что вы взялись за такой проект. ” Гермиона прямо встретила ее взгляд, в ее глазах горела решимость. “Я никогда не была из тех, кто отступает перед вызовом”. В этот момент Гермиона почувствовала на себе пристальный взгляд Беллы. Она слегка повернулась, чтобы встретить его, и что-то темное и опьяняющее мелькнуло в глазах Беллы, отчего по спине Гермионы пробежала дрожь. Прежде чем разговор смог углубиться, вмешался Тедди, который слушал с невинным интересом. “Мисс Миона, вы все еще помогаете тете Белле чувствовать себя лучше?” За столом воцарилась тишина, все взгляды теперь были устремлены на Гермиону. Она откашлялась, внезапно почувствовав себя очень неловко. “Да, Тедди. Я изо всех сил стараюсь помочь твоей тете Беллатрикс”. Лицо Тедди озарилось яркой улыбкой, его невинность рассеяла напряжение в комнате. “Это хорошо! Тетя Белла лучше всех играет со мной. Я хочу, чтобы она была счастлива ”. Гермиона улыбнулась в ответ, тронутая искренней заботой Тедди о его двоюродной бабушке. “Я сделаю все, что смогу, Тедди”. Глаза Беллатрикс за столом заблестели, ее явно тронули слова Тедди. Она протянула руку и нежно сжала его руку. “Спасибо тебе, волчонок”. По мере продолжения вечера атмосфера за столом постепенно разрядилась. Искренние слова Тедди послужили неожиданным мостом, напомнив всем присутствующим о любви и заботе, которые они разделяли друг к другу. Это была не Нора, это точно. Не было хаотичного разбрасывания еды или громких голосов, накладывающихся друг на друга. Вместо этого все сводилось к безупречным манерам за столом, даже от Тедди, и элегантной беседе, когда по очереди отвечали и спрашивали. Но Гермиона видела это по их глазам и языку тела. Эта семья глубоко заботилась друг о друге, все они так или иначе были участниками ужасов или глубоко тронуты ими. Она предположила, что это создало глубокую связь выживания, как никакая другая. Несмотря ни на что, независимо от того, каким образом Древний Дом Блэков будет сохранен в той или иной форме. Когда подали последнее блюдо, Андромеда достала десерт, который выглядел так, словно был создан самими богами. Аромат был божественным, а подача безупречной. Гермиона не могла не вспомнить печально известные десерты миссис Уизли из "Норы", и ей пришлось признать, что это конкретное творение может превзойти даже лучшие усилия Молли. Десерт имел успех, и за столом раздались удовлетворенные вздохи и комплименты в адрес стряпни Андромеды. Гермиона воспользовалась моментом, чтобы насладиться изысканными блюдами, на мгновение забыв о сложностях вечера. Однако, когда десертные тарелки были убраны, Драко со стратегической ловкостью, которая не осталась незамеченной Гермионой, подхватил Тедди на руки и объявил, что ему пора принимать ванну и ложиться спать. Тедди, объевшийся десерта и оторвавшийся от игр в саду, не протестовал, и они вдвоем исчезли наверху. Андромеда и Нарцисса, без усилий исполнившие свои роли хозяйки, несколькими взмахами волшебных палочек убрали со стола. Переглянувшись, они извинились и удалились в кабинет, как могла предположить Гермиона, для приватной беседы за бокалом шерри. Гермиона обнаружила, что стоит одна в столовой, дверь за ними тихо закрылась. И тут она поняла, что осталась наедине с Беллатрикс. Комната, казалось, изменилась, воздух становился тяжелее по мере осознания реальности ситуации. Гермиона почувствовала, как ускорилось сердцебиение, обострились чувства. Прошла неделя с момента их последней встречи — неделя, наполненная замешательством, неразрешенными чувствами и вопросами без ответов. Беллатрикс стояла в другом конце комнаты, ее взгляд был прикован к Гермионе. Между ними была натянутая веревка, электрический разряд, который, казалось, потрескивал в воздухе. Молчание затянулось, ни один из них не сделал ни движения, чтобы нарушить его. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Это был тот момент, которого она боялась и предвкушала с тех пор, как переступила порог. Тишина была оглушительной, и Гермиона поняла, что если когда-нибудь и было время заговорить, противостоять вихрю эмоций и вопросов без ответов, то именно сейчас. Медленно, с решимостью, о которой она и не подозревала, что обладает, она подняла подбородок и встретилась взглядом с Беллатрикс. Гермиона, готовая нарушить молчание шквалом вопросов и, возможно, конфронтацией, была остановлена, когда Беллатрикс улыбнулась ей. Это была такая мягкая, такая располагающая и красивая улыбка, что у Гермионы перехватило дыхание. На мгновение Гермиона перенеслась в страну грез наяву, где она видела эту самую улыбку каждое утро при пробуждении и каждую ночь перед сном. Беллатрикс говорила тихо, в ее голосе слышалось понимание, которое удивило Гермиону. “Я знаю, нам нужно поговорить, - сказала она, - но сначала я хочу тебе кое-что показать”. Не дожидаясь ответа, Беллатрикс повернулась и пошла по коридору и вверх по лестнице на следующий этаж уверенной, но грациозной походкой. Гермиона, ее любопытство было задето, а сердце все еще колотилось от неожиданного проявления привязанности, обнаружила, что следует за Беллатрикс, в голове у нее бушевал вихрь мыслей и эмоций. Они прошли мимо ряда дверей, из-за одной из которых доносились звуки хихиканья Тедди и плеска воды, свидетельствующие о том, что Драко готовит мальчика ко сну. Гермиона не смогла сдержать улыбки, услышав радостные звуки. Наконец, они дошли до конца коридора. Беллатрикс остановилась, ее рука зависла над дверной ручкой. Она оглянулась на Гермиону, в ее глазах была взволнованная нервозность, которой Гермиона никогда раньше в ней не замечала. Гермиона на мгновение замерла, у нее перехватило дыхание, когда Беллатрикс открыла дверь, за которой оказалась комната, залитая мягким золотистым сиянием заходящего солнца. Художественная студия была заполнена различными холстами, кистями и художественными принадлежностями, и все это освещалось теплым светом, наполнявшим комнату. Глаза Гермионы блуждали по стенам, рассматривая украшавшие их произведения искусства. Это была эклектичная коллекция, варьирующаяся от темных абстрактных переливов цветов, которые, казалось, изображали хаос и боль, до безмятежных пейзажей и нежных портретов, демонстрирующих мягкость, которую она никогда не ассоциировала с Беллатрикс. Подойдя ближе к мольберту в центре комнаты, Гермиона изучила картину в процессе работы. На ней было изображено штормовое море с волнами, яростно разбивающимися о скалистые утесы. Одинокая фигура стояла на краю, лицом к лицу с бурей. Грубые эмоции, запечатленные на картине, были сильными, и Гермиона почувствовала ответную душевную боль. "Я не знала, что ты рисуешь", - заметила Гермиона мягким голосом, продолжая разглядывать рисунки. Беллатрикс, вошедшая в комнату вслед за ней, слегка пожала плечами, в ее глазах появился намек на уязвимость. "Это то, что я подхватила после больницы Святого Мунго", - призналась она. "Целители думали, что это поможет мне переварить ... все. И в некотором смысле так и есть”. Гермиона повернулась к ней лицом, ее глаза были полны неподдельного восхищения. "Твоя работа невероятна, Белла. Это... трогательно”. Беллатрикс, казалось, опешила от комплимента, отвела взгляд, когда на ее щеках появился намек на румянец. "Спасибо", - пробормотала она, ее голос был едва громче шепота. На мгновение повисло неловкое молчание, прежде чем Беллатрикс прочистила горло, казалось, готовая обратиться к слону в комнате. "Насчет того, что было на днях ...” Гермиона подготовилась к этому разговору, готовая анализировать каждый момент их спора и последовавшее за ним письмо. Но, стоя здесь, в окружении работ Беллатрикс, она обнаружила, что не хочет зацикливаться на прошлом. "Все в порядке, Белла. Мы обе увлеклись. Это в прошлом", - тихо сказала она, мягко обрывая Беллатрикс. Беллатрикс кивнула, глубоко вздохнув, поскольку, казалось, приняла слова Гермионы. "Я просто хотела еще раз извиниться. Я не должна была... Я имею в виду, учитывая все, что произошло между нами... " Гермиона улыбнулась, выражение ее лица было мягким и понимающим. "Все в порядке. Мы оба сейчас в незнакомом месте, пытаемся освоиться на новых территориях. Давай просто оставим это позади ”. Беллатрикс, казалось, расслабилась после своих слов, ее плечи слегка опустились, когда она прошептала: "Спасибо”. Желая изменить атмосферу и глубже погрузиться в новообретенную страсть Беллатрикс, Гермиона указала на картины и эскизы, разбросанные по комнате. Она мягко, ободряюще улыбнулась и сказала: “Расскажи мне о своем искусстве. Что тебя вдохновляет?” Беллатрикс на мгновение казалась озадаченной, как будто никто никогда раньше не интересовался этой частью ее жизни. Но постепенно она начала раскрываться, говоря со страстью и уязвимостью, которых Гермиона никогда раньше в ней не замечала. Она рассказала об эмоциях, которые она изливала на холст, о том, как живопись стала выходом для всего смятения внутри нее и как каждый взмах кисти помогал ей распутать сложную паутину своих мыслей и чувств. Пока Беллатрикс говорила, Гермионе напомнили, что у каждого есть слои и скрытые глубины, истории, которые ждут, когда их раскроют. Она обнаружила, что ее привлекает конкретный рисунок, ее пальцы слегка обводили строгие линии мужского лица. Изображенный мужчина был молод, но его холодные, пронзительные глаза были узнаваемы безошибочно. “Это твой отец", - тихо сказала Гермиона, в ее голосе звучала смесь понимания и сочувствия. Ей не нужно было подтверждение, но она хотела дать Беллатрикс шанс поделиться своей историей. Поза Беллатрикс напряглась, когда она сделала глубокий вдох, готовясь углубиться в ту часть своего прошлого, о которой она редко говорила. "Да, Сигнус Блэк", - пробормотала она, ее голос был пронизан множеством эмоций, которые было трудно расшифровать. Гермиона осторожно положила рисунок обратно на стол, ее глаза не отрывались от Беллатрикс, когда она мягко спросила: “Он причинил тебе боль, не так ли?” Беллатрикс, казалось, колебалась, ее взгляд опустился в пол, пока она боролась с воспоминаниями, которые всколыхнул вопрос Гермионы. Через мгновение она подняла глаза, встретившись с пристальным, неосторожным взглядом Гермионы. "Он был строгим человеком", - начала она ровным, но лишенным теплоты голосом. "Превыше всего верил в чистоту крови. Любое отклонение от его ожиданий встречалось ... дисциплиной”. Гермиона услышала невысказанную боль в голосе Беллатрикс и поняла, что это был решающий момент для них – момент, который мог либо углубить их связь, либо еще больше отдалить друг от друга. Она тщательно подбирала свои следующие слова, желая показать Беллатрикс, что она здесь ради нее, готова выслушать без осуждения. Мысли Гермионы, несмотря на все ее усилия, вернулись к заметкам в досье Беллатрикс, к тревожным намекам на возможное сексуальное насилие, которому она могла подвергнуться. От одной этой мысли у нее скрутило живот от гнева и сочувствия. Она не хотела в это верить, но боль в глазах Беллатрикс была неоспоримой. Чувствуя необходимость выразить свою поддержку и понимание, Гермиона перевела взгляд обратно на суровый портрет Сигнуса Блэка. Она заглянула глубоко в глаза человека, причинившего столько боли, и, ни с того ни с сего, она обнаружила, что говорит: "Ты защищал Андромеду, не так ли?” Глаза Беллатрикс поднялись, чтобы встретиться с ее глазами, в ее взгляде мелькнуло удивление. "Как ты—?" начала она, но Гермиона мягко перебила ее. "Я читала о вашей семье", - тихо призналась Гермиона, ее глаза наполнились сочувствием. "И я видела, как вы с ней общаетесь. Динамика между вами двумя ... это наводит на мысль, что ты принял на себя основную тяжесть его гнева, чтобы защитить ее ”. Беллатрикс, казалось, замерла на мгновение, как будто Гермиона задела за живое. Затем горькая, печальная улыбка тронула ее губы, и она кивнула. "Пока он был сосредоточен на мне, он оставлял Энди в покое. Таков был уговор, невысказанный, но понятный. Я была в ужасе те первые два года, что провела в Хогвартсе без нее. Я была убеждена, что он обратит на нее свое внимание, но он так и не прикоснулся к ней. ” У Гермионы защемило сердце, когда она слушала, представляя юную Беллатрикс, обремененную ответственностью защищать свою сестру такой ценой. Она с трудом могла представить, сколько сил потребуется ребенку, чтобы пойти на такую жертву. “А Нарцисса?” Гермиона поймала себя на том, что спрашивает мягким голосом. Выражение лица Беллатрикс потемнело, в ее голосе звучала смесь презрения и горечи, когда она отвечала. “Цисси была золотым ребенком матери. Отец никогда бы не посмел поднять на нее руку. Ее всегда защищали, даже баловали. ” Гермиона услышала сложную смесь эмоций в голосе Беллатрикс – негодование, боль и, возможно, намек на зависть. Она неуверенно протянула руку, нежно положив ладонь на плечо Беллатрикс в молчаливом знаке поддержки, надеясь показать, что она рядом с ней, готова выслушать и понять, каким бы темным ни было прошлое. "Ты была всего лишь ребенком", - тихо сказала Гермиона, ее голос был наполнен смесью гнева и печали за юную Беллатрикс, которая была вынуждена пережить такой ужас. "Никто никогда не должен был проходить через это”. Беллатрикс подняла голову, ее глаза встретились с глазами Гермионы с неприкрытой интенсивностью. "Я сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить Энди", - сказала она, теперь ее голос окреп, как будто произнесенные вслух слова вернули ей немного силы. Гермиона кивнула, ее сердце болело за Беллатрикс. "И ты проделала потрясающую работу. Она так сильно любит тебя, Белла. Ты спасла ее ”. В тишине художественной комнаты, окруженные холстами, которые красноречиво свидетельствовали о внутреннем смятении Беллатрикс, две женщины сидели в тишине. Воздух между ними был напряженным, тяжелым от невысказанных слов и разделенной боли. Беллатрикс, в глазах которой отражалась сумятица эмоций, казалось, боролась с чем-то внутри себя, ее взгляд метался по комнате, как будто ища спасения. После нескольких напряженных мгновений она наконец заговорила, ее голос был едва громче шепота. “Это единственная... это единственная причина, по которой она взяла меня к себе. Что она отчаянно боролась, чтобы отправить меня в больницу Святого Мунго. Мы вместе посещали сеанс исцеления разума, в тот второй год, когда я была в больнице. Это был не очень продуктивный сеанс. Мы поссорились, и она признала это. Что она у меня в долгу. Гермиона была захвачена врасплох, ее сердце упало, когда она слушала Беллатрикс. Она слышала боль и убежденность в своем голосе, и было очевидно, что Беллатрикс искренне верила, что ее ценность в глазах Андромеды основана исключительно на чувстве благодарности. “Даже если бы это было так, что, я сомневаюсь, было единственной причиной, я обещаю тебе, что это не то, почему она хочет, чтобы ты была здесь сейчас", - серьезно сказала Гермиона, глядя прямо в глаза Беллатрикс, пытаясь передать искренность своих слов. Беллатрикс покачала головой, на ее лице отразились глубоко укоренившаяся боль и неуверенность в себе. “Как этого не может быть? Это единственный способ объяснить, как она могла позволить мне быть рядом с Тедди после того, как я убила ее дочь ”. Воздух в комнате, казалось, сгустился, и у Гермионы перехватило дыхание. Прошлое, со всеми его темными и запутанными тайнами, имело обыкновение возвращаться, когда этого меньше всего ожидаешь. Гермиона поняла, что это был момент истины, поворотный момент, который мог либо разрушить, либо восстановить хрупкий мост между ними. “Беллатрикс. Мне нужно тебе кое-что сказать”, - сказала Гермиона ровным голосом, несмотря на бурю эмоций внутри нее. “Что это?” Спросила Беллатрикс, ее глаза искали подсказки на лице Гермионы. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь подобрать нужные слова. “Это длинное объяснение того, как я это сделала, и, честно говоря, было бы проще, если бы я просто отправила тебе заметки о том, как это работает, чтобы ты могла прочитать их сама и узнать, как именно я сделала то, что я —“ “Мерлин, Грейнджер. Сделай вдох. Просто скажи мне”, - перебила Беллатрикс, в ее голосе слышались нетерпение, но также и слабый след беспокойства. Гермиона поняла, что сейчас не время для долгих объяснений или технических деталей. Ей нужно было быть прямой и ясной, чтобы рассказать Беллатрикс правду, какой бы невероятной она ни казалась. Итак, сделав еще один глубокий вдох, она посмотрела Беллатрикс прямо в глаза и начала говорить. "Я изобрела способ запечатлеть моменты твоего прошлого во времени. Я сама ходила в Хогвартс и следила за твоими движениями, за всем, что ты делала во время битвы. Я знаю, что случилось с Тонкс ”. Глаза Беллатрикс расширились, на ее лице отразилась смесь неверия и шока. "Я ... ты... Как?" - пробормотала она, пытаясь осознать откровение Гермионы. "Как я уже сказала, я пришлю тебе заметки", - заверила ее Гермиона нежным голосом. Беллатрикс, казалось, боролась со своими мыслями, выражение ее лица было растерянным. "Так ты знаешь? Ты знаешь, что произошло ...? Если я ... если я ...?" она замолчала, ее голос был едва слышен. "Да", - тихо подтвердила Гермиона. "И я думаю... Я думаю, у тебя есть несколько вариантов, которые нужно сделать. Я могу сказать тебе, прямо здесь, прямо сейчас, ответь на любые вопросы, которые у тебя есть. Я не могу тебе сказать, и ты можешь продолжать задаваться вопросом или, может быть, потратить некоторое время на размышления о том, чего ты хочешь. Или я могу... Мы можем извлечь воспоминание об этом из моего разума. У меня дома есть Омутик памяти, который я могу принести сюда. Мы можем рискнуть войти туда вместе, чтобы ты могла увидеть собственными глазами, чему я научилась. ” Беллатрикс казалась ошеломленной, ее дыхание было коротким, неровным. "Я не знаю, что сказать. Я никогда не думала ... мечтала, что что-то подобное возможно. Я думаю, что я.. Думаю, я хочу увидеть это своими глазами... Но не сейчас. Я не могу. Мне нужно подготовиться к этому. ” Гермиона кивнула, понимая, что Беллатрисе нужно время и пространство, чтобы осознать масштаб того, что она только что открыла. На сердце у нее было тяжело от сочувствия к Беллатрикс. "Хорошо", - согласилась она мягким голосом. Беллатрикс посмотрела на нее со странной смесью благодарности и уязвимости в глазах. "Но я действительно думаю, что тебе нужно рассказать Андромеде о том, что ты нашла, что бы это ни было. У нее есть право на информацию даже больше, чем у меня. И у нее есть право рассказать Тедди правду, какой бы она ни была.” Между двумя женщинами воцарилось тяжелое молчание, наполненное тяжестью невысказанных эмоций и прошлых травм. Гермиона, несмотря на свою историю с Беллатрикс, не могла не почувствовать укол сочувствия к старшей ведьме. Шрамы прошлого были глубокими, и действия Беллатрикс, хотя и непростительные, были сформированы целой жизнью боли и жестокого обращения. Гермиона осторожно потянулась, успокаивающе положив ладонь на руку Беллатрикс. Прикосновение было нежным, неуверенным, как будто она прощупывала почву между ними. “Ты больше не одна, Белла. У тебя есть люди, которые заботятся о тебе, которые хотят помочь, ” мягко сказала Гермиона, ее голос был пронизан искренностью. Беллатрикс, казалось, замерла от ее прикосновения, ее глаза встретились с глазами Гермионы с уязвимостью, которую редко, если вообще когда-либо, можно было увидеть. “Спасибо тебе”, - прошептала она таким слабым голосом, что его почти унес легкий ветерок, доносившийся из открытого окна. Непролитые слезы заблестели в ее глазах, отражая последние лучи заходящего солнца. Гермиона заметила, как Беллатрикс отреагировала на ее прикосновение, легкую дрожь, пробежавшую по ней, смягчение в глазах. Она убрала руку, внезапно осознав интимность этого жеста. “Белла ...” - начала она, ее голос слегка дрогнул, - “Прости, я не хотела переступать черту. Просто...твое имя кажется более личным, более человечным ”. Пристальный и ищущий взгляд Беллатрикс по-прежнему был прикован к Гермионе. “Никто, кроме моей семьи, никогда не называл меня так”, - тихо сказала она, ее голос был наполнен смесью удивления и созерцания. “Для всех остальных я всегда была "Беллатрикс", титулом, которого следует опасаться, а не именем человека”. Брови Гермионы нахмурились, ее мысли лихорадочно метались. “Тогда почему ты позволяешь мне называть тебя так?” - спросила она с искренним любопытством. Задумчивый вздох сорвался с губ Беллатрикс, когда она отвела взгляд, по-видимому, погрузившись в свои мысли. “Что-то есть в том, как ты это говоришь”, - начала она, ее голос был едва громче шепота. “Это не звучит как команда или ярлык. Это… звучит по-доброму. Как будто ты действительно видишь во мне человека ”. Гермиона была застигнута врасплох, ее сердце пропустило удар, когда она переваривала слова Беллатрикс. “Это не было сознательным выбором”, - тихо призналась она. “Но, полагаю, я пыталась увидеть человека, стоящего за именем, женщину, стоящую за поступками. Белла - это та, кто ты сейчас, а не Беллатрикс ”. На краткий миг легкая улыбка тронула уголки губ Беллатрикс, ее взгляд смягчился еще больше. “Спасибо тебе, Грейнджер. Это...это много значит для меня”, - пробормотала она. Тишина в комнате росла, наполняясь ощутимой энергией, пока Гермиона и Беллатрикс продолжали смотреть друг на друга. Это был взгляд, в котором была тысяча слов, момент, приостановленный во времени Взгляд Гермионы, почти без ее сознательного решения, скользнул вниз к губам Беллатрикс. Непрошеные воспоминания вспыхнули в ее голове о том украденном, жарком поцелуе, которым они обменялись. Она подумала, будут ли губы Беллатрикс такими же на ощупь — такими же мягкими, такими же отчаянными. Она поймала себя на том, что ее мысли балансируют на краю опасной территории, и она резко отстранилась, ее лицо приобрело темно-красный оттенок. Беллатрикс тоже казалась взволнованной, ее собственные щеки окрасились румянцем. Она внимательно наблюдала за Гермионой, в ее глазах мерцал намек на что-то нечитаемое. Прочистив горло, Гермиона отступила назад, дистанцируясь физически и мысленно от напряженного момента. Она обратила свое внимание на один из пейзажей Беллатрикс, изображая глубокий интерес к произведению искусства, пока сочиняла сама. Картина, наполненная яркими красками и изысканными деталями, была столь необходимым отвлечением. Через мгновение Гермиона повернулась к Беллатрикс с серьезным выражением лица. "Есть еще кое-что, что я должна тебе сказать”, - начала она ровным голосом. "Я связалась со своей старой знакомой, немного экспертом по темным существам. Она думает, что у нее может быть зацепка о том, как эффекты дементора могут влиять на магические ядра ”. Она оставила предложение висеть в воздухе, позволив Беллатрикс переварить информацию, а сама внутренне вздохнула с облегчением, благодарная за смену темы и шанс восстановить контроль над ситуацией. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить: “Она живет в Канаде. Она отслеживала мигрирующее гнездо дементоров и считает, что близка к прорыву. Но чтобы получить необходимые нам показания и информацию, мне придется отправиться туда. ” Гермиона заметила, как подействовали ее слова на Беллатрикс, увидев, как в ее глазах вспыхнули шок и разочарование, ее сердце сжалось от видимого выражения разочарования и тоски, появившихся на лице пожилой ведьмы. Она не ожидала, что эта связь установится, и теперь надвигающаяся разлука, казалось, тяжелым грузом повисла в комнате. “Как долго тебя не будет?” Голос Беллатрикс был едва громче шепота, в нем сквозила ее уязвимость. Гермиона глубоко вздохнула, на сердце у нее было тяжело. “Я не совсем уверена. Несколько недель, может, дольше”. Она увидела, как Беллатрикс вздрогнула при этом признании, и поспешно добавила: “Но я удостоверюсь, что твое магическое ядро достаточно стабильно, прежде чем уйду. Я не уйду, пока не буду уверена, что твое состояние стабильное. ” В комнате повисла тяжелая тишина, когда осозналась серьезность ситуации. Гермиона знала, что у нее есть обязанности, но она не могла игнорировать укол вины и печали из-за расставания с Беллатрикс, особенно сейчас, когда они только начали сближаться на более глубоком уровне. Она также понимала реакцию Беллатрикс; после всего одиночества и боли Гермиона стала постоянным участником ее жизни, маяком надежды. Гермиона сделала шаг ближе, ее взгляд смягчился. “Белла, я обещаю, что вернусь, как только смогу. И я буду писать тебе, держать тебя в курсе всего”. Она протянула руку и нежно положила ее на плечо Беллатрикс, надеясь хоть немного утешить. Беллатрикс кивнула, опустив глаза, и прошептала: “Я знаю, я просто ... не ожидала, что почувствую такое”. Гермиона почувствовала легкое облегчение, когда осознала реальность своей предстоящей поездки в Канаду. Хотя ее главным намерением было помочь Белле в исцелении, она не могла отрицать, что часть ее с нетерпением ждала возможности отдалиться от сложной и запутанной ситуации, в которой она оказалась со старшей ведьмой. В тишине комнаты Гермиона позволила себе на мгновение задуматься, признавая бурные эмоции, которые вызывало в ней присутствие Беллы. Она надеялась, что время вдали от дома поможет ей прояснить голову и взглянуть на вещи в перспективе. Может быть, только может быть, расстояние поможет укрепить профессиональные границы, которые, казалось, с каждым днем все больше и больше размывались. Гермиона знала, что она была целительницей Беллы, а Белла была ее пациенткой. Такова была реальность, черта, которую не следовало пересекать. Она пыталась убедить себя, что несколько недель вдали от дома пойдут на пользу им обоим. Это дало бы Гермионе пространство, в котором она нуждалась, чтобы разобраться в своих чувствах и вернуться с более ясным умом. Но в глубине души она сомневалась, что какое-либо количество времени или расстояния смогут стереть образ неотразимой красоты Беллатрикс и проблески уязвимости, которые она продемонстрировала. Тихо вздохнув, Гермиона заставила себя отодвинуть эти мысли на задний план, сосредоточившись на текущей задаче. У нее была работа, и она была полна решимости довести ее до конца, какими бы сложными ни были ее чувства к Белле. Беллатрикс сделала долгий, усталый вдох, ее тело, казалось, обмякло под тяжестью ситуации, давившей на нее. Она посмотрела на Гермиону, ее глаза были тяжелыми от усталости, когда она говорила: “Будь осторожна со своими письмами. Любая почта, которую я отправляю или получаю, контролируется Министерством. Это условие моего домашнего ареста ”. Глаза Гермионы расширились от удивления, ее захлестнул приступ гнева, когда реальность ситуации с Беллатрикс поразила ее. Она почувствовала прилив негодования не только из-за вопиющего нарушения частной жизни Беллатрикс, но и от осознания того, что их общение будет находиться под постоянным наблюдением. “Вот почему я попросила Цисси передать тебе мое письмо лично”, - добавила Беллатрикс тихим и усталым голосом. Гермиона почувствовала, как ее гнев перерастает в разочарование, пока она обдумывала слова Беллатрикс. В чрезмерных действиях Министерства не было ничего нового, но мысль о том, что они зайдут так далеко, чтобы прочитать личную переписку пациента, приводила в бешенство. “Это… Это просто неправильно”, - пробормотала Гермиона, ее обычное красноречие покинуло ее в отчаянии. “Они не имеют права вот так вторгаться в твою личную жизнь”. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться и мыслить рационально. Им нужен был способ общения, который не вызывал бы подозрений, что-то безопасное и приватное. Но в тот момент все, о чем Гермиона могла думать, была несправедливость всего этого и дополнительный барьер, который это воздвигло между ней и Беллатрикс. Белла одарила Гермиону грустной, кривой улыбкой, в ее голосе прозвучали горькие нотки, когда она заметила: "Увы, некоторым в Министерстве все еще нравится идея, что я могла бы устроить какое-нибудь грандиозное возрождение Пожирателей Смерти, резвясь с Тедди в саду”. Брови Гермионы нахмурились, ее решимость снова проявилась. "Я разберусь с этим", - твердо заявила она. "Я отправлю свои письма Гарри, и тогда он сможет передать их тебе”. Беллатрикс выглядела искренне удивленной предложением, ее брови изогнулись, когда она спросила: "Поттер сделал бы это для меня?” Гермиона не смогла сдержать ухмылки, заигравшей на ее губах, когда уверенно ответила: "Нет, но он сделает это для меня”. В тот момент, когда Белла заметила ухмылку Гермионы, что-то внутри нее шевельнулось. Ее сердце учащенно забилось, и она почувствовала неожиданный, первобытный порыв, охвативший ее, – желание прижать Гермиону к себе и укусить за эту ухмыляющуюся губу. Сила этого чувства застала ее врасплох, и на короткую секунду ее бдительность дрогнула, показав проблеск ее необузданных эмоций. Она быстро попыталась взять себя в руки. По мере продолжения разговора Гермиона обнаружила, что настолько поглощена их общением, настолько очарована присутствием Беллы, что потеряла всякий счет времени. Только взглянув на часы, она поняла, насколько уже поздно. Наступила ночь, и студия погрузилась в полумрак. Удивленная тем, как быстро пролетели часы, Гермиона встала, сказав: "Становится поздно; мне пора”. Она медленно повернулась к двери, но едва сделала полшага, как почувствовала нежное прикосновение к своему локтю. Вздрогнув, она обернулась, встретившись взглядом с Беллой. Прикосновение было теплым, и Гермиона не отстранилась, хотя каждый нерв в ее теле внезапно ожил от осознания. Ее сердце бешено заколотилось в груди, Белла, наконец, набралась смелости задать давний вопрос, который преследовал ее с момента их неожиданной близости. "Разве мы не собираемся поговорить об этом?" - спросила она, ее голос был едва громче шепота. Она имела в виду поцелуй, которым они обменялись, воспоминание о котором висело между ними, невысказанное и неразрешенное. У застигнутой врасплох Гермионы перехватило дыхание, тяжесть момента тяжело навалилась на нее. Взгляд Беллы на мгновение опустился к ее губам, когда она бессознательно облизала их, ее тело инстинктивно придвинулось на шаг ближе к Гермионе. Напряженный взгляд, который она устремила на Гермиону, был полуприкрыт, наполненный грубым, неоспоримым желанием. Впервые Белла по-настоящему заметила разницу в росте между ними. Гермиона, которая обычно держалась с таким сильным и властным видом, сейчас казалась меньше, не только ростом, но и уязвимостью, которую Белла чувствовала в ней. Стоя при шести футах роста, Белла поняла, что возвышается над Гермионой ростом в пять с половиной футов. Лунный свет, проникающий через окна студии, окутывал их обоих мягким сиянием, подчеркивая напряженность в их глазах. Глядя на Гермиону сквозь ресницы, Белла почувствовала непреодолимое желание прижать ее к стене, заявить на нее права, обладать ею. Это была первобытная, необузданная потребность, которую она не позволяла себе полностью признать до этого момента. Она могла видеть вспышку похоти в глазах Гермионы, она тоже хотела Беллу. Она почти чувствовала учащенное биение ее сердца. У Гермионы перехватило горло, когда она с трудом сглотнула. Воздух между ними был наэлектризован, и Белла без сомнения знала, что Гермиона хочет ее. Воздух между ними был густ от невысказанных желаний и навязчивых воспоминаний об их совместном поцелуе. Осознание этого было сильным, опьяняющим, и на мгновение Белла испытала искушение поддаться желанию, которое угрожало поглотить их обоих. Но она сдерживала себя, ее взгляд был напряженным, пока она ждала ответа Гермионы, тишина между ними была тяжелой от невысказанных слов и несбывшихся желаний. Когда пальцы Беллы перешли от нерешительного прикосновения к нежной ласке на руке Гермионы, она заметила, как та попыталась вдохнуть, ее слова запинались, когда она едва прошептала: “Этот поцелуй... это была ошибка. ” Белла должна была почувствовать укол, чувство неприятия, но, наблюдая за Гермионой, она не могла не заметить неуверенность в ее глазах, то, как ее взгляд метался в сторону, как будто она пыталась убедить себя в своих собственных словах. С тихим гудением Белла сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними, в то время как Гермиона инстинктивно отступила назад. Низким голосом, пронизанным пленительной интенсивностью, Белла сказала: “Ошибка? ДА. Но теперь ты уезжаешь, возможно, на несколько недель. Мы можем позволить себе еще одну ошибку. ” Белла увидела, как расширились зрачки Гермионы, признак ее желания, которое она не могла скрыть. Голод в собственном взгляде Беллы усилился, когда она сделала еще один шаг вперед, заставив Гермиону снова отступить. Медленно, с размеренным терпением, которое давало Гермионе любую возможность остановить ее, Белла приближалась, пока не прижала Гермиону к стене. Ее руки образовали барьер по обе стороны от тела Гермионы, и она наклонилась, нежно прижимаясь лбом ко лбу младшей ведьмы. Почувствовав теплое дыхание Гермионы на своей коже, Белла понизила голос до шепота, наполненного острой потребностью и тоской, когда она спросила: “Можем ли мы совершить еще одну ошибку, Гермиона?” Воздух между ними напряженно потрескивал, мир за пределами их пузыря, казалось, исчезал, пока они стояли там, захваченные серьезностью момента. Гермиона издала тихий, непроизвольный стон, звук пронзил все существо Беллатрикс, посылая мурашки по спине. Впервые Беллатрикс обратилась к Гермионе по имени, и Гермиона поняла, как сильно ей нравится, как звучат эти слоги, срываясь с темного, страстного языка Беллатрикс. В этот момент всякая осторожность была отброшена на ветер. Гермиона обнаружила, что наклоняется, ее губы ищут губы Беллатрикс в отчаянной потребности запечатлеть рот пожилой ведьмы. Поцелуй начался мягко, бережно, как будто обе ведьмы намеревались насладиться им, сохранить память о предстоящих одиноких ночах. Руки Гермионы легли на талию Беллатрикс, ее хватка была твердой, но нежной, в то время как одна из рук Беллатрикс потянулась к щеке Гермионы. Ее большой палец мягко провел по скуле Гермионы в нежной ласке, прежде чем ее пальцы откинулись назад, зарываясь в мягкие локоны на затылке Гермионы. Ощущение руки Беллатрикс в своих волосах вызвало еще одну волну желания в Гермионе, вызвав еще один низкий стон глубоко внутри нее. С голодом, который теперь было невозможно сдержать, язык Беллатрикс скользнул в рот Гермионы, углубляя поцелуй и увлекая их обеих в вихрь страсти и вожделения. Беллатрикс отстранилась с глубоким, звучным стоном, ее горячее дыхание коснулось разгоряченной кожи Гермионы. Она подвинулась, прижимаясь всем телом еще ближе к Гермионе, когда ее рот двинулся, чтобы осыпать поцелуями нежный изгиб шеи Гермионы. Гермиона, потерявшись в вихре ощущений, инстинктивно склонила голову набок, предоставляя Беллатрикс беспрепятственный доступ. "Я хочу попробовать каждую частичку тебя", - пробормотала Беллатрикс между поцелуями низким и хриплым от желания голосом. От этих слов по спине Гермионы пробежали мурашки, а сердце бешено заколотилось в груди. Ее пальцы рефлекторно сжались вокруг талии Беллатрикс, держась так, словно это была самая дорогая жизнь. Гермиона почувствовала накал, срочность, абсолютную напряженность момента и поняла, что они балансируют на грани чего-то, что может изменить все. Она прерывисто вздохнула, ее голос был едва громче шепота, когда она сказала: “Мы должны остановиться сейчас, пока это не зашло слишком далеко”. Беллатрикс замедлилась, ее движения стали более размеренными, когда она слегка отстранилась, чтобы посмотреть на Гермиону сверху вниз. Ее глаза были затуманены, кожа раскраснелась от их жаркой встречи. Мгновение она просто смотрела на Гермиону, словно запечатлевая в памяти каждую деталь ее покрасневшего и жаждущего выражения лица. Наконец, она кивнула, молчаливо подтверждая слова Гермионы. Она наклонилась, запечатлев на губах Гермионы последний, долгий, сладкий и томительный поцелуй. Это было прощание, обещание, сокровище в одном лице. А затем, в последний раз коснувшись губами губ Гермионы, она отступила, полностью разрывая контакт между ними. Обе женщины стояли, тяжело дыша, воздух между ними был наполнен невысказанными словами и невысказанным напряжением. Момент прошел, но его воздействие осталось, навязчивая мелодия в наступившей тишине. С элегантной грацией, которая говорила о ее аристократическом воспитании, Беллатрикс нежно взяла руку Гермионы в свою. Их взгляды оставались прикованными, между ними происходил безмолвный разговор, полный напряжения и невысказанных обещаний. С нежностью, которая резко контрастировала с ее прежней страстью, Беллатрикс поднесла руку Гермионы к губам, запечатлев мягкий, продолжительный поцелуй на тыльной стороне ее пальцев. Она медленно отпустила руку Гермионы, как будто расставалась с драгоценным сокровищем, ее глаза не отрывались от Гермионы. “До новой встречи”, - пробормотала она низким голосом, наполненным смесью желания и уважения. Слегка наклонив голову в знак признания момента, который они разделили, она повернулась и вышла из студии, оставив Гермиону одну среди ярких картин и сохраняющегося ощущения их общей близости. Гермиона на мгновение замерла, прикованная к месту, ее разум лихорадочно работал, пока она пыталась осмыслить вихрь эмоций и ощущений, которые она только что испытала. Комната, казалось, пульсировала энергией их встречи, и куда бы она ни посмотрела, ее окружала Белла - Белла в ее картинах, Белла в заряженном воздухе вокруг нее. Она глубоко вздохнула, пытаясь прояснить голову, но обнаружила, что мыслить здраво практически невозможно. Интенсивность их взаимодействия, жар их поцелуев, ощущение тела Беллы, прижатого к ней, - всего этого было слишком много. Она была ошеломлена, в ее голове царил хаотичный водоворот мыслей и чувств. Гермиона поняла, что ей нужно уйти, чтобы установить некоторую дистанцию между собой и этим местом, которое было так пропитано присутствием Беллы. Только тогда, подумала она, она сможет ясно мыслить и разобраться в запутанной паутине эмоций, которая опутала ее. С дрожащим вздохом она повернулась и направилась к двери, вышла из студии, спустилась по лестнице, вышла за дверь в прохладный ночной воздух, оставив мир Беллы позади – по крайней мере, на данный момент.