Миры, которые мы создаём

«Я никогда не хотел тебя понимать.

Мне, если честно, вполне хватало просто знать. Замечать в едва изменившихся оттенках голоса усталость, подмечать, как куришь дольше обычного — значит, где-то проблемы, от которых меня бережёшь. Я выучил столько мелочей о тебе, чтобы чувствовать себя хорошим другом…

А понимать по-настоящему не хотел.

С переживаниями легче справиться, если оставить между собственным опытом и чужим крошечное убежище, где ты всё ещё по ту сторону. Можно сколько угодно рядом находиться, не отворачиваться и продолжать смотреть в одном направлении вместе, ведь ты здесь — и физически, и душой, а значит, совесть чиста. Необязательно ведь всегда пропускать через самую свою сердцевину неуёмную боль, личность твою стирающую. Будь рядом, этого должно хватить.

Наверное, это трусость моя… Ну и пусть. Есть в крошечной дистанции нечто успокаивающее. Должна же быть у любви хоть одна милосердная граница?

Я правда думал, что этого достаточно: быть рядом в болезни и в здравии, счастье и горе, и чувствовать тебя ровно настолько, чтобы подхватить, если земля из-под ног уйдёт, но не лезть туда, куда доступа нет. Очень удобная около-взрослая позиция, хм? Но близость, видимо, затем и существует, чтобы лишить тебя однажды безопасного расстояния. В один миг чтобы больше не стоять рядом и не думать: горе-то чужое, страх чужой, потеря, а ты как бы здесь и даже причастен, но совсем по касательной. Чтобы между «знаю» и «понимаю» не осталось никакой разницы.

И вот этого я никогда не хотел.

Думаю, самое страшное даже не в том, что начнёшь понимать слишком многое. Тут от того жутко, как быстро после испаряется возможность остаться прежним собой.

Ты знаешь, как я не люблю перемены. А я узнал, что не люблю то, как мало для них нужно»

Марк лежал так умиротворённо, словно спал. Делал вид, конечно — будто Ким не смог бы по дыханию определить. Быть может, ему тоже просто хотелось продлить момент раннего, тихого такого, уютного утра под тяжёлым одеялом на кровати, где они умещались вдвоём, только прижавшись друг к другу. Можно подумать, кто-то что-то против имел… Ким прекрасно чувствовал себя под рукой, лежащей на его боку, а его собственная нога нашла место на бедре Марка, и в тесноте вообще-то даже были плюсы. Например, можно было рассмотреть лицо напротив так близко-близко, как никогда раньше себе не позволял, чтобы вот каждую пору, каждый волосок на брови запомнить, каждую веснушку — Марк был таким красивым, оторваться невозможно. — Я твой взгляд кожей чувствую, — наконец он приоткрыл один глаз, растянув губы в улыбке. Потянулся через каких-то десять сантиметров, чтобы поцеловать коротко и прижаться лбом ко лбу. — Дыру прожжёшь. — Ты красивый, знаешь? — прошептал Ким, давая свободу всем словам, что просились наружу. Говорил, что в голову взбрело — такой роскоши за всю жизнь не перепадало, а сейчас будто свободу какую получил. Щёки Марка мазнуло румянцем. Ким выдохнул, на мгновение задержавшись снова взглядом на его лице, а потом, повторив: — Красивый, — провёл пальцем по порозовевшей коже и потянулся к губам, легко коснувшись. — Лет через сорок попробуй сказать, — Марк пробурчал смущённо, — когда облысею, сгорблюсь и буду пиздеть, что молодёжь нынче не та. — Можешь лысеть, — отозвался Ким, зарываясь носом в его шею. — Тебе всё равно идёт. — А горбиться? — С твоей тягой к спорту? Не думаю… — А зря, старость никого не щадит. Буду всем ещё говорить, что это не горб, а тяжесть прожитых лет. — И с палочкой ходить? — С тростью, — важно поправил Марк. — С тигриной мордой наверху. Или змеиной. Чтобы стучать ею по полу и всех бесить. — Ты и без трости прекрасно справляешься. Марк фыркнул и прижал Кима крепче, вдыхая запах дома. Пальцы на боку пробежались по коже, сдвинулись чуть выше, медленно, рассеянно почти, словно не до конца веря, что теперь касаться можно просто так, не подыскивая поводов и случайностей. От этой ленивой ласки внутри Кима так тесно стало, что он едва не задохнулся от невыносимо нежной, какой-то дурной жадности. Надо же… Столько лет бок о бок прожить, звук шагов заучить, интонацию, мимику, привычку морщиться во сне, если свет в глаза бьёт, и всё же чувствовать себя так, будто держишь в руках что-то совершенно новое, редкое, драгоценное до жути, и не совсем заслуженное. — О чём задумался? — Да ни о чём таком. — Врёшь. — Ну-у-у… о всяком думаю. — А вот не надо, — Марк приподнялся на локтях, смотря сверху вниз в подёрнутые печалью глаза. — Не надо тебе думать, Кимчи. — Увы, процесс запущен, — уныло усмехнулся тот и перевернулся на живот, перетягивая большую часть одеяла. — Чем запущен-то хоть? — Тобой. — Содержательно. Марк снова прилёг, поправив одеяло. — Что-о трево-ожит твои мы-ысли, любовь моя? — он протянул нараспев, проведя рукой по тёмным волосам и с удовольствием отметил пробежавшие по коже Кима мурашки. — То, что я никак не привыкну, какой слащавый романтик в тебе живёт, — буркнул тот и повернулся к нему лицом, всё же выглядя немного расслабленнее. — А если серьёзно? — Если серьёзно… странно это всё, — Ким вздохнул и замолчал ненадолго, разглядывая потолок. Странно хотя бы то, как настойчиво лезли в голову до сих пор страхи и сомнения, всё ли идёт правильно. И нет, Ким вовсе не сомневался в своём собственном выборе — никогда и ни за что, но никак не мог убедить самого себя в том, что всё происходящее правильно для Марка. Ким… Он всякого за свою жизнь натворил. Такого, что тяжёлой выгоревшей пустошью обернул душу любимого человека и, сколько ни прошло бы времени, зеленью она не поросла. Пепел взвивался облаками в воздух и заставлял Марка лёгкие выплёвывать всякий раз, когда с Кимом что-то происходило. А с ним что-то происходило постоянно. Депрессия — штука неизлечимая. Отвратная своими мягкими объятиями, зовущая, манящая, больно тебе делает и убеждает, что сам виноват. Ты и рад согласиться… А кто ещё, в самом деле? Депрессия человека творческого и того хуже. Её, кажется Киму, лечить вообще бесполезно: в лёгкие свои эпизоды из неё только и делай, что вдохновение черпай, а в тяжёлые… Суть остаётся неизменной: однажды придя, она никогда не скажет «прощай». Ким знает: нынешнее затишье — перед бурей. В конце концов, не безответная тогда любовь к Марку привела к обострениям, нет. Демоны внутри головы обогрели там себе местечко с его рождения, втолковывая дрянные мысли, неправильные — Ким это умом понимал, но не чувствовал сердцем. Соглашался сознанием, а душа жаждала услышать ещё. Больше, чаще:

ты неправильный, тебе здесь места нет, исчезни, не делай больно другим своим уродством, не передавай свою заразу, положи всему конец. Неправильный, неправильный, нет места, исчезни, растворись, не чувствуй, урод, зачем ты родился?

Его чёрная собака вернётся, стоит только поверить, что всё налаживается, будет звать с собой снова и снова. И Ким слишком хорошо знал о цене, которую Марк платил каждый раз с её возвращением. Сейчас счастливая тишина внутри поставила чернь на паузу. Оно и не мудрено, конечно: после такого-то разгрома в жизни период покоя наступал неизбежно. Просто Ким провёл на этой войне всю свою осознанную жизнь и не верил в окончательную победу. Его совсем не пугало то, что однажды ему снова станет плохо, к этому он худо-бедно привык, но… Если он утащит за собой Марка? Которому всего-то не повезло полюбить простого, беспроблемного человека. Ким повёл плечом, точно пытаясь сбросить невидимые горы камней, и только тогда заметил, как пристально Марк смотрит на него, лишь изредка моргая. — Ну всё, приехали, — пробормотал он почти сердито, а Ким, едва вернувшись в реальность, растерянно выдал: — Куда? — Да походу в задницу. Лицо вот это твоё, Кимань… Я его знаю. Слабая усмешка растянула губы. — И что оно говорит? — Что ты опять дохера на себя берёшь. Даже не начинай, понял меня? И ведь даже не злился по-настоящему, несмотря на грозный тон. Раздражение в голосе отдавало теплом и домашним уютом — то самое, за которым скрывалось всё невысказанное, когда слова не хотели обретать нужные формы. Впрочем, Ким и так слышал — сердцем. В пору бы отшутиться, но с губ сорвалось только честно-болезненное: — Я так сильно не хочу, чтобы ты однажды пожалел… — О чём? — Обо всём. Уточнять сил не нашлось. Да и не нужно — понимание осело между ними тонким пыльным слоем. Марк хмуро помолчал секунду, другую. Потом протяжно выдохнул, обдав Кима тёплым воздухом, и сгрёб его в охапку. — Во дурак, — ласково прошептал в макушку. — Если бы я мог пожалеть хоть о чём-то, связанном с тобой, это уже случилось бы. Кимань… А я же знаю, о чём ты думаешь. Думаешь, что устану от тебя, да? Что надоест возиться, может? Переломлюсь и надорвусь, бедолага, сам страдать буду, но из жалости продолжу тебя тянуть, да? Ким промолчал. Чем парировать, когда всё в точку попало даже лучше, чем сам формулировал? По-детски протестуя, хотелось воспротивиться и оправдаться, но как-то слишком уж большой ком вспух в горле, стоило Марку так легко, буднично почти уличить в постыдных страхах, словно в недоеденном ужине. Молчание, впрочем, тоже послужило ответом. — Ким Дже… — уже серьёзнее позвал Марк, гладя того по голове. — Мы не первый день знакомы, не один год вместе живём и… Мы оба знаем, Кимань, что я видел многое. Ты до сих пор боишься, что я однажды вдруг очнусь, оглянусь и подумаю: ой, блять, куда это я вляпался? Да для меня же… Да ты же для меня… самое важное, как ты не поймёшь? — Потому и боюсь, — признался тот едва слышно. — Именно поэтому. Марк притих, только пальцами скользя по гладким прядям. — Боюсь, что тебе вместо нормальной жизни с нормальным человеком досталась бомба замедленного действия, и я… Я слишком хорошо себя знаю. Эта дрянь во мне… Она меня не оставит и тебя за собой утащит. Что-то дрогнуло в лице Марка, потемнело — не злостью, скорее усталой, нежной почти досадой, что появлялась всякий раз, когда Ким скатывался до самобичевания, с невиданной ловкостью делая себя виноватым в несуществующих грехах. — Хера с два, — тихо воспротивился, прижимаясь губами к его виску. — Пусть, сука, попробует. Ким сильнее вжался в него, ища убежище. Надеялся, что от брошенной в сторону чёрной собаки угрозы могло стать легче. Конечно, не стало. Наоборот, под рёбрами заныло надрывнее, и он глухо выдохнул: — Мар… Но дальше слов не нашёл. Зато, как бывало лишь изредка, но чаще — в последнее время, их отыскал Марк: — Я в курсе, что у тебя не насморк и горячий чай не поможет. И что легко не будет, тоже знаю. Вообще-то оно и не было… Ни тебе, ни мне. И чинить тебя я не собираюсь насильно, да и не жду, что ты станешь беспроблемным, удобным и простым, как пять копеек. Ким, я не тупой, честное слово. Дурак, но не тупой… Ты во мне с детства сидишь, вот тут прям, — он ткнул себя область сердца, а следом постучал по голове, — и тут, и я себя без тебя не знаю. Грустный ты, счастливый ты, разбитый, мрачный, забывающий есть, заботливый, часами пишущий картины ты — всё это ты, я никого другого кроме тебя не вижу, понял? И если ты обо мне так волнуешься, тогда себя на моё место поставь. Ты это умеешь, Кимань, просто не хочешь… Но ты поставь и подумай хорошенько, как оно без тебя будет. Вот прямо с этого момента, когда я тебя держать могу в руках и ты меня. Когда это всё у нас есть уже, и заплатили мы за это дохуя и больше. Ким дёрнулся, будто выбраться собираясь из опутывающих объятий, да так и замер. По коже ток прошёлся. Даже не стараясь попасть, Марк ткнул пальцем прямо в раскуроченную рану, и без того кровоточащую денно и нощно. Он во всём прав… Как всегда, крыть нечем. Но ставить себя на его место не хотел. Даже как следует прощупать и примерить саму мысль не мог, заранее зная, что там ждёт бездонная пропасть. Как всё это выглядело с марковой стороны… Сколько раз он, засыпая, видел Кима, лежащего на полу съёмной квартиры бездыханным? А в ту первую больничную ночь после своего спасения, когда вместо благодарности прибил Марка к земле отчаянным «зачем?», ненавидя его и весь мир в придачу? Сколько раз Марк проходил через тяжёлые вечера, молчащего Кима и его опустевшие глаза, сколько раз подскакивал ночами, чтобы проверить: дышит ли тот ещё? Делал вид, что справляется, а потом курил у окна до пробравшегося под кожу мороза, и тащил его, тащил и тащил, потому что иначе не видел смысла в жизни, и если хоть на секунду представить себя на его месте… Ким тащил бы его точно так же, раздирая пальцы в мясо. Марк на полу без сознания, Марк на больничной койке в проводах, Марк, уходящий из жизни… К горлу подкатила тошнота. — Представил? — раздался негромко вопрос, и Ким крепко схватил его футболку, спрятав в ней лицо. — То-то же. В груди ещё ворочалась вязкая зараза, не дающая полной грудью вздохнуть, но острая волны вины-отчаяния схлынула, оставив дрожь и изматывающую пустоту. — Ладно, — послышалось едва различимо, а следом немного увереннее: — Ладно… Я понял. — Во-о, так-то лучше, — довольно кивнул Марк, поглаживая его по затылку. — Развёл тут, понимаешь ли, философию прикроватную. — И не говори… Надо было ограничиться восхищением твоей гипотетической лысиной. — Вот-вот. А мы бы из твоих волос потом парик мне забацали! — Да ты и так ничего… — С тигриной тростью вообще секс-символ был бы! Где-то в глубине квартиры что-то громко звякнуло осколками, следом грохотнуло тише, и возмущённый голос Яна приглушённо донёсся почти в унисон: — Я тебя к батарее привяжу, честное пионерское! — Это всего лишь чашка, — в тон ответил Даня, сгребая осколки, судя по звуку — Марк поднялся и аккуратно открыл дверь, кивнув, мол, послушаем. — Она сама! — Сама, конечно! Подкатила к краю, сиганула вниз и героически разбилась! — Между прочим, это ты меня толкнул! — Между прочим, я стоял на другом конце кухни! — А ты глазами толкнул! — Даня, блять! — Сам такой! Они замолчали, наверное, перестреливаясь взглядами, а потом осколки опять зашуршали по полу вместе с веником. Широкая улыбка расползалась против воли — Ким обожал утренние перебранки, никогда не заканчивающиеся настоящими ссорами. Семейное, такое щемящее тепло окутало его, вытесняя наравне с тирадами Марка глупые мысли. — Я вас прошу по-братски, по-человечески, могу по-нечеловечески, — присоединился третий голос, — не трогайте больше ничего стеклянного! Вообще ничего. Дайте им поспать с утра. Дань, положи нож! — Чего сразу я?! — Потому что ты его за лезвие держишь и мажешь масло рукояткой! На несколько секунд дома воцарилась пауза. — …а. — Вот именно, — сухо заключил Ян, — «а»… Марк обернулся через плечо, скептически поглядев на распластавшегося человека в своей — их — кровати. Так ведь всегда будет? Пока мелочь не захочет свалить, но в остальном… Хотя бы Ким — всегда? В кровати, задумчивый и ленивый, наконец-то зато спящий… Что Марку отдать, чтобы ничего не менялось? — Теперь ты задумчивый, — хмыкнул Ким, потягиваясь и нащупывая на полу шорты. — Удивишься, но мне тоже пищи для размышлений хватает. Вот думаю, Киманьский, как люблю тебя — сил нет! — Кошмар, я сейчас розовой лужей растекусь и ванилью понесёт на всю округу! — притворно ужаснулся тот, закатив глаза и наконец одевшись. Как ни пытался согнать с лица глупую улыбку, та всё равно проступала, точно въедчивые чернила, пока кровать заправлял. — Правда так сильно любишь? — Да невозможно просто! — ухмыльнулся Марк, подходя ближе и руки на талию его положив, стоило Киму выровняться. Прикоснулся кончиком носа — его, провёл им вверх по переносице и запечатлел тёплый поцелуй на лбу. — А ведь даже не надеялся, что когда-нибудь смогу это сказать… Такое наполняющее утро, уже не тихое, но значимое. Они теперь вместе. Вместе — чуть больше, чем раньше. Больше даже, чем полностью. Новая-старая повседневность плавно вытесняет собой дурные воспоминания, свежие и давнишние — к хорошему быстро привыкаешь. Кажется, ничего уже не грозит, и Ким позволяет себе полностью расслабиться. У него больше нет за душой тянущих вниз камней-секретов, его близкие знают теперь всё, ну или почти. Кажется, беды ждать неоткуда. Всё так здорово, как даже раньше не бывало: мелочь цветёт и пахнет, потому что у них с Марком что-то такое, о чём Ким и мечтать боялся, и это отражается на каждом. Кроме того, у Даника есть дополнительный источник сил в виде Яна, у Лучика активная подготовка к универу, а сам Ян чего-то надумал себе, но пока не признавался — Ким точно знал это загадочное выражение лица. Видимо, пока не уверен, оттого и молчит. И ладно. Всё равно расколется. С ходом времени Киму всё меньше хотелось гонять по кругу мучительные раздумия. В последние дни жизнь вошла в удобный ритм, когда всё важное само вылезало наружу, без надрывов и дополнительной тонны усилий вспоминалось между делом, а он… Он просто учился жить дальше в этом странном, широком и ярком счастье, не скрывая чувств и не боясь ими разрушить самое ценное, что имел. И, наверное, впервые за долгое время у него начало получаться. За шумным утром и как правило спокойным полуднем, вечер привычно наполнял дом звуками до краёв: кто-то дверью шарахнет, из другого конца снова раздастся спор, Даник непременно поскользнётся на разбросанных Лучиком конспектах, Ян врубит приставку на полную громкость в гостиной так, чтобы оглушить и соседний район… Вроде бы просто хаос, гомон, но — дорогой сердцу. Ким слушал вполуха, сидя на диване с поджатыми под себя ногами и без особого интереса листая новости в телефоне. Марк то и дело мелькал где-то рядом. Не рядом-рядом, как в кровати — впритык, но достаточно, чтобы отрываться от экрана и замечать время от времени. Вот он прошёл мимо с чашкой кофе, мазнув ладонью по плечу. Вот вернулся за наушниками и, не дойдя до них, перевесился быльцу дивана, заглядывая в телефон Кима и комментарии бросая к увиденному. Тот следил за ним бездумно, лениво почти, и улыбался, сам того не замечая. Такие пустяки тоже оказались фрагментами счастья. Здорово, конечно, слышать признания, громкие слова и откровения душевные, но наблюдение за тем, как родной человек ходит туда-сюда, ворчит, забывая что-то и, в общем-то, живёт свою обычную жизнь, само по себе приносило наслаждение. Годами стоявшая поперёк горла мучительная недосказанность сгинула к чёртовой матери — туда ей и дорога, — а вместо неё пришло тихое, такое непривычное умиротворение, опустившееся на всех тёплым одеялом. Быть может, именно потому, когда Марк в очередной раз машинально потянулся за телефоном и застыл на долю секунды дольше положенного, Ким сперва не придал этому значения. Мало ли. Уведомление какое от заказчиков или очередного дурацкого телеграм-канала — всякое взрослое и неприятное частенько норовило вторгнуться в замечательные вечера, да и сам Марк часто жил в своём параллельном полурабочем-полудомашнем режиме вечной собранности. Пока остальные с лёгкой руки позволяли себе бить баклуши и делать вид, что мира за пределами квартиры не существует, самый старший из них хоть одним ухом, хоть одним глазом следил, чтобы ничего извне им не навредило. Так что Ким только устроился поудобнее и снова уткнулся в телефон. В конце концов, если бы происходило что-то важное, ему бы сообщили, верно? Эта мысль успокоила: да, нет никаких недомолвок больше, не о чем переживать. Из соседней комнаты снова донеслось что-то про конспекты и сроки подачи документов, Данино возмущённое: «Да откуда я знал, что оно важное?!», следом хлопнула дверь. Кажется, Лучик со всеми своими бумажками перебрался на кухню, пока свободную, не выдержав соседства с лучшим другом в таком щепетильном, как учёба, вопросе. Ближе к ночи гомон поутих. В гостиной никого не осталось и Ким, задержавшись ещё на пару минут после отключения телевизора, где сейчас смазано отражался он сам на диване и торшер, понял, что не видел Марка подозрительно давно. «Опять сам работает?» — пронеслось мысленно. Он, безусловно, в это время мог быть занят и другими делами: Его Величество Любитель Роскоши и Комфорта мог, например, принимать ванну с бокалом вина в темноте под фильмец. И его с собой не позвать! Не то чтобы Марк был обязан постоянно маячить на виду, конечно нет… Ким всего-то соскучился. Поднялся, потирая шею, сунул ноги в пушистые тапки и выглянул в коридор: свет в ванной не горел. В кухне тоже темно, и только из-под одной двери выглядывала узкая полоска белого света. Туда ноги и повели. Вошёл без стука — просто чтобы не разбудить никого на всякий случай, и заглянул внутрь с усмешкой на губах, которая, впрочем, быстро увяла. Марк сидел на краю кровати, одетый, с телефоном в руке. Холодные тени лампы грубо резали черты лица, делая его слишком жёстким, грубым почти. Услышав шаги, он вскинул голову и слишком быстро нажал на кнопку выключения — экран погас. Сам по себе жест ничего не значил, однако застывшие плечи и сжатая челюсть говорили достаточно громко. — Вот ты где, — привалившись к косяку, сказал Ким негромко, стараясь не впадать в тревогу заранее. — А я уж было подумал, что ты валяешься в ванной и даже меня не позвал. — Нет, — уголок губ дёрнулся в слабой улыбке, — как бы я посмел? — Наглецы вроде тебя и не на такое способны, — пожал плечами Ким, проходя в комнату и рядом падая. Напускная игривость слетела быстро: волнение ощущалось кожей, физически пробиралось сквозь поры, а потому вопрос не заставил себя ждать: — Что случилось? — Ничего, — слишком быстро раздалось в ответ. Ким покосился на него исподлобья. Это короткое, слишком ладное-складное «ничего» зависло между ними в воздухе, замыливая взгляд. Марк не ответил им, только аккуратно будто ладонью прикрыл что-то, чему пока вылезать наружу не стоило. А тревога, если не шарахнула обухом по голове, то поползла уверенным удавом к шее, медленно и неизбежно. Шумно выдохнув, Ким зацепился глазами за висящую на спинке стула домашнюю одежду, пыль на столе, так хорошо заметную теперь под лампой, за пятно на тапке — уронил кусочек помидора, пока салат резал, да так и забыл отмыть. Только потом повернулся, спросив: — Насколько плохо? Марк ответил не сразу. Секунды тянулись, отбиваемые стрелкой настенных часов, и можно было физически прочувствовать, как тщательно он выбирал, что сказать и в какой форме, а чему пока не помешает посидеть запертым в сундуке на семь замков. — Не знаю, — признался глухо наконец, потерев большим пальцем край погасшего экрана. — Может, и не плохо. — А может и… Марк неопределённо качнул головой, уставившись себе под ноги. — Может или не может, — поджал губы, — не знаю пока. Чего заранее бурю нагонять? — Не бурю… Просто сделать что-то? — Сделаю. Сгоняю в магаз, — Марк провёл по затылку ладонью, переполошив короткие волосы. — Курить хочу… Ты не против? — Да нет… Сказал и сам удивился: в другое время одарил бы тяжёлым взглядом, заставив зубы почистить, жвачкой зажевать и, очень желательно, курить не на глазах — потому Марк предпочёл вовсе отказаться от вредной привычки, позволяя себе сигарету-другую лишь изредка. Этой ночью, однако, язык не повернулся ставить условия. — Хочешь, с тобой пройдусь? Всё равно сна ни в одном глазу. — Да не, — снова чересчур быстро выпалил Марк, подскочив и к двери направившись, — тут же две минуты, сам сгоняю быстро. Отдыхай, Кимчи. Легко сказать… — Возьми ещё минералки, ладно? И молока на завтра. Внутри невнятно саднило. Молчание Марка говорило ни о чём другом, как о защите семьи и без того потрёпанных нервов Кима, а это автоматически поднимало уровень опасности до «выше допустимого». Всё, что могло быть решено, выносилось на всеобщее обсуждение. Всё, что решалось с трудом, обсуждалось как минимум с Кимом. А вещи посерьёзнее… Он встал, измерил комнату шагами, поднял случайно сброшенную футболку Марка обратно на спинку стула. Сел. Поднялся снова. Две минуты, как же… До ближайшего круглосуточного и правда рукой подать, даже передвигаясь черепашьим шагом. Да даже если очередь отстоять и проболтать с кассиром — минут пятнадцать, но не полчаса же! Ким проверил время и, стоило занести палец над давно заученным номером, чертыхнулся: человек, может, воздухом подышать захотел, а он уже развёл мелодраму! Мысли неровно скакали, одна хуже другой… Ночь безоблачная. Звёзды вон видно, чего бы на улице не покурить, да? Проветрить голову, по полочкам разложить… Ну, что бы там ни случилось — секрет же! Он распахнул окно и выглянул. Никого не увидел, только лысые ветки деревьев у фонарей и запах приближающегося дождя, несмотря на отсутствие намёка на тучи. Вернувшись к кровати, опять взял телефон в руки, покрутил, разблокировал и тут же снова выключил. Написать «ты скоро?» или просто позвонить? Ну не мальчик же маленький, в самом деле, сам дорогу домой найдёт! И всё-таки червь беспокойства всё активнее извивался за грудиной, лепя догадки и подозрения друг на друга горкой. Ладно, ещё пять минут… И дверь в прихожей негромко хлопнула. — Наконец-то! — пробормотал Ким едва слышно, выходя навстречу. Марк уже раззувался, наступая носком на пятку кроссовка. Светлую куртку оттеняли несколько внушительных чёрных пятен, воротник наполовину замялся внутрь. Пахло от него отнюдь не сигаретами, но сердце, колотившееся уже у горла, медленно спускалось к своему месту. — Чего не спишь? — поинтересовался, не поднимая глаз. — Тебя ждал. Взгляд сам собой метнулся к пустым рукам, и, проследя за ним, Марк на секунду прикрыл глаза и безрадостно хмыкнул: — Забыл, зачем шёл. Вполне рабочая отмазка, если не знать, что Марк помнил мелочи лучше всех вместе взятых в этих стенах. Да и тяжёлое дыхание говорило явно не о лёгком походе в магазин. Ким подошёл ближе. Выправил замнувшийся воротник, попытался отряхнуть тёмное пятно — оно только размазалось по руке чем-то вязким. Другой рукой коснулся щеки Марка, проведя нежно по скуле — тот сразу подался навстречу, прильнув, почти уткнулся лицом в ладонь и от этого жеста сердце болезненно сжалось. — Мар, — шёпотом, — ты меня за полного дурака держишь или только наполовину? — На треть, — уголок рта снова дёрнулся. — Спасибо. — Я старался. Но ни смешка, ни игривого оттенка в голосе — всё напускное, кое-как слепленное, лишь бы поддержать иллюзию нормальности. Чёрная вязь на пальцах не засыхала — Ким задумчиво растирал её между подушечек, чувствуя слабый металлический запах. Что-то случилось. Марк стянул куртку, стараясь не запачкать ничего вокруг, скрутил и бросил на пол у двери. Вмиг он сделался старше на добрый десяток лет, посерев, осунувшись, а затем протянул руку и перехватил кимову, ко лбу прижал. — По-моему, нам жопа, Кимань…