Миры, которые мы создаём

«Когда человек ломает руку или ногу — это всегда больно, громко, иногда даже с почти киношным падением на пол, чтобы сразу понятно было: всё, конечная, дальше не поедем. И люди вокруг собираются, кто-то скорую вызывает… Мамочка закрывает глаза ребёнку: не смотри! А взгляд всё равно туда тянется, на припухлость, неправильный угол, слёзы. Удобная, если так сказать можно, травма — с доказательствами.

А бывает, что тебя через мясорубку прокрутили, а доказательств и нет.

То есть, формально ты цел, стоишь и даже говоришь внятно, умудряешься примерно запоминать последовательность действий, потому что кто, если не ты? И руки вроде бы двигаются, и сердце стучит, со стороны вполне себе прилично выглядишь. Бедновато, да, потрёпанно, может, но в целом же ничего?

Но внутри-то ни стен не осталось, ни балок. Обуглилось всё, хотя пожара не было. Должно болеть по всем законам, но вместо сводящей с ума боли только засуха и пустота звенящая. Мне раньше казалось, что много чувствовать страшно, а на деле страшнее не чувствовать ничего даже тогда, когда иначе быть не может. И включается внутри этот аварийный режим, знаешь, и нужно руки занять чем-то. Подняться, комнату проветрить, убраться, поставить галочки возле списка проделанной работы. И помогает ведь…

Не знаю, правильно ли это. Сомневаюсь, если честно. Точно уж не полезно.

А помнишь, сколько раз я плакался, как ненавижу дождь?

Противно, холодно, волосы к лицу липнут и зонтик ветром в другую сторону выворачивает. Джинсы по колено мокрые ещё… Гадость. Дождь всегда казался мелкой бытовой подлостью, потому что не смертельно, но настроение портит за секунды. Ты смеялся, говорил, что я слишком уж драматизирую, вот сейчас мы сварим горячего шоколаду, фильмец включим про жаркое лето и забудешь ты про свой дождь. Ты всегда верил, что любой минус можно обернуть если и не в плюс, то хотя бы обнулить, в холодные дни набросить незаметно плед на плечи, чаем согреть.

А я, видимо, и правда драматизировал.

Дождь — он хотя бы предсказуемый и понятный. У него есть звук и запах, льёт — ищи крышу, промок — переоденься, разозлился — сникерсом зажуй. Порядок действий определённый, ожидания обычно оправданы.

Иногда вот другая погода собирается, и, хоть я тебе не говорил, её я ненавижу ещё больше.

Тяжёлая, душная, когда небо сплошь затянуто чёрными тучами, среди которых пробегают разряды электричества, а кожа, точно ожидая удара, начинает покалывать. Кажется, ещё секунда и прорвёт. Громыхнёт так, что уши заложит да стёкла задрожат. И пыль осядет, прибитая влагой, и станет по-понятному мокро, мерзко и холодно.

А оно всё не льёт и не льёт.

Где-то там в тех чугунных тучах тонны воды, но до земли ни капли не долетает, только воздух всё влажнее, тяжелее. Вспышки молний продолжают бесноваться, а под ногами потрескавшаяся сухая почва, и тревога, обвивающая шею удавкой. Птицы прямо у самой земли пролетают, не чирикнут даже, будто в воздухе что-то такое опасное висит, что лучше к травке ближе держаться, пока не шарахнуло.

Ожидание дождя куда хуже самого дождя. Особенно ожидание затянутое.

И ведь всё честно: падает в конце концов треклятый дождь, раскалывает плотные края туч и летит острыми каплями вниз — вот тебе мокрые штанины, пожалуйста, вот грязь на кроссовках. Почему тогда облегчение не наступает?

Не знаю… Знаю только, что в ожидании тяжело ничего не делать. Даже если твои вялые попытки активности не принесут никакой пользы, внутри всё равно скребётся упрямое: встань, проверь почту, узнай, закончи начатое, сделай хоть что-нибудь, лишь бы не застывать столбом, пока воздух сгущается. А наутро после бури только фантики у бордюра, пригнанные ветром, и аромат потревоженной прелой земли. Никакого облегчения.

Я так и не понял, почему ожидание бьёт сильнее события…

Болото чёртово»

Больничный свет резал глаза. Или, быть может, Ким просто недостаточно часто моргал, уставившись в одну точку который час подряд. Держа руки зажатыми между коленями, сидел с согнутой колесом спиной, не чувствуя ни времени, ни боли, ни жажды, ни страха — ничего человеческого, что притянуло бы обратно к земле. Полицейские давно ушли, оставив после себя мятый бумажный стаканчик на подоконнике и обещание связаться позже, когда понадобится уточнить детали и начнётся расследование. Ким отвечал ровно, механически, будто речь шла не о Марке, хрипевшем недавно у него на руках под проливным дождём, а о каком-то незнакомце из криминальных новостей: нет, мне помощь не нужна, да, мы лучшие друзья, да, живём вместе после детдома, нет, врагов не было, угроз тоже не было, нет, ничего не предвещало. Правду ведь не откроешь… Про родителей тоже рассказал — скорее для отвода глаз, чтобы время себе выиграть, хотя и был уверен, что оба случая не могут быть связаны. Убили их давно, Марк был совсем маленьким, тоже огнестрельным оружием… Вот совпадение такое фатальное. Полицейский оторвался от блокнота и задержал взгляд на Киме, но тему развивать не стал — пока. Записал номер, адрес, имена тех, кто уехал в аэропорт — трое друзей, которых они якобы в отпуск провожали, — и предупредил оставаться на связи. Ким кивнул. Рука и так мёртвой хваткой сжимала телефон, тяжёлый отчего-то, нагревшийся и будто к ней приросший. Он не дёрнулся, когда рядом кто-то присел, тяжко вздохнув: — Дурная традиция складывается, парни, — сказал мужчина негромко. — Сидеть с вами по очереди в больнице. Дошло не сразу. Честно говоря, не до загадок было, когда всё внимание сосредоточилось на красной горящей вывеске операционной, но голос Марка пробился сквозь густое марево оглушения: «Мне таксист помог. Дверь открыл, в больницу довёз…». Поднять глаза сил не хватило. Ким только выдохнул блекло: — Марк хотел вас найти тогда. — Нашёл, получается. Ким кивнул с задержкой и всё же попытался выпрямиться. Мысль о том, что жизнь снова случайно привела к ним человека, когда-то уже вытащившего его с того света, а Марка — из ада, казалась издевательски складной. Да разве так бывает? Историю своего спасения Ким знал частично, но точно помнил, что дядя Юра, тот самый таксист, появился тогда как по мановению волшебной палочки в момент, когда был нужен, нарушил минимум пару законов, помогая незнакомым людям, и так же скоропостижно исчез. Когда Марк рассказывал обо всём, а мелочь рыдала рядом на полу в одеялах, дядя Юра представлялся Киму персонажем несуществующих городских легенд. Сейчас рядом с ним сидел обычный мужчина средних лет, может, чуть больше сорока. Промокший, уставший, самый обычный, с подрагивающими руками, которыми провёл сквозь короткие мокрые волосы. — Спасибо… — с трудом разлепив губы, выдавил наконец Ким. — Дело моё маленькое: сесть за руль и доехать побыстрее. — И всё-таки… спасибо вам, дядь Юр. — Брось, — махнул рукой мужчина, а затем ею же похлопал парня по плечу. — Поблагодарите, когда твой друг отсюда на своих двоих выйдет. Кивнув на автомате, Ким перевёл взгляд на по-прежнему горящую красным табличку операционной. Прошло, должно быть, уже несколько часов, а никакой информации, кроме дважды прошедшей мимо медсестры со словами «врачи делают всё необходимое», не было. Всё необходимое не гарантирует хорошего исхода, если честно. Врачи не всесильны. Ему бы метаться по коридору да слёзы лить — ожидаемо в такой ситуации, человечно, но чувства слабо ворочались змеями под мутным стеклом, выпустив на передний план задачи: не сболтнуть лишнего полиции, дождаться врача, связаться с мелочью, и не думать, ради всего святого, сколько крови натекло в лужу, когда он держал Марка в руках. Она до сих пор оставалась тонкой бордово-коричневой линией под ногтями и в трещинках кожи вокруг. Глупость как она есть, дурость: Ким осознанно позволил ей остаться там, будто это могло хоть как-то удержать Марка рядом. — Они улетели, — сказал дядя Юра, и Ким вздрогнул от неожиданно расколовшейся тишины. — Ваши ребята. Я их до контроля проводил и дождался посадки… Пытались улизнуть, так что мне пришлось немного покомандовать, не обессудь. Несколько секунд он просто смотрел на таксиста, будто слова до сознания доходили с усилием сквозь толщу воды, и только потом вспыхнула мысль: мелочи сейчас здесь нет. Значит, вариант развития событий, в котором Ян, Даник и Лучик, вопреки просьбам и здравому смыслу, сбегают из аэропорта и врываются в больницу или, что ещё хуже, домой, отпал сам собой. — Улетели, — глухо выдохнул он, и в ответ раздалось: — Улетели. Боевые парни, конечно, особенно мелкий, белобрысый… Данил, да? Но мы с Яном справились. Третий, конечно, совсем плохой… Сухие глаза с трудом сомкнулись, но даже под веками мозг рисовал картинки, как шокированный Ян тащит за собой упирающегося и рыдающего Даника, пока Лука, белее мела, с трудом переставляет ноги следом, до боли сжимая пальцы вокруг лямок рюкзака. Ким резко распахнул глаза, уставившись на красную лампочку. Не сейчас. С мелочью всё, насколько это возможно, хорошо. Подальше отсюда, пока нет ответов и решений — хорошо. — Спасибо, — снова вылетело, и собственный голос резанул по ушам, будто кто старую запись диктофона включил. — Спасибо… Широкая грубая ладонь похлопала его по колену. Ким был благодарен глубоко, бесконечно, за помощь тогда и сейчас, за то, что не донимает бессмысленными утешениями, но едва ли находил силы для чего-то большего, чем такое маленькое и безвесное «спасибо». В голове, обычно до тошноты переполненной мыслями, переживаниями, страхами и самоедством, стало до странного пусто. — Спасибо… — почти беззвучно сорвалось. — Хватит, — дядя Юра потрепал его за плечо. — Просто… — Да понимаю я. Это вряд ли, конечно. Вряд ли можно было пропустить через себя хотя бы половину произошедшего, не оказавшись на том же месте, где за закрытой дверью операционной лежит на волоске от смерти человек, собравший его жизнь из обломков, ставший осью вращения, самым светлым и больным, смыслом вставать по утрам и делать хоть что-то… Ким приподнялся, сев поудобнее. В горле пересохло так, что сглотнуть удалось с усилием. Медленно, как само время в стенах больницы, тело начало отзываться на пережитый стресс: спина заныла, запульсировала нога, которую, кажется, он по пути подвернул, да так и не заметил, когда. Пальцы обжигало холодом, а тонкие линии запёкшейся крови под ногтями так ярко горели на бледных руках. Только дыхание ровное, глубокое. Держится. Марк бы, наверное, сказал, что держится он на удивление отлично. Ким даже слышал его голос в своей голове. — Ты после больницы куда? — поинтересовался негромко мужчина, смотря в одном с Кимом направлении — на красную лампочку. — Не знаю, — ответил тот честно, потому что в планах на ближайшее будущее перед ним была лишь дверь операционной, и всё за её пределами не имело ни очертаний, ни смысла. — Домой нельзя, — решительно покачал головой дядя Юра, мельком бросив взгляд в сторону коридора, где за поворотом время от времени мелькали люди в белых и синих халатах. — До выяснения обстоятельств как минимум… стрелка не нашли, заказчика, если он был, тем уж более. — Здесь останусь. — А смысл? В реанимацию не пустят. — М-м… — протянул Ким, не зная, что ответить. Ему, признаться, думалось вообще тяжело. «Остаться» звучало логично, потому что Марк здесь. Уехать — невозможно, потому что Марк здесь. Домой тоже нельзя — очевидно, тот, кто стрелял по ним у подъезда, очень даже мог дожидаться возвращения одного из, а Ким не был в состоянии сейчас отличить соседа от человека с оружием в полном обмундировании — всё одно. В реанимацию не пустят… Но он должен быть рядом. Толку от него, конечно, как от мокрой тряпки в бушующий пожар, но Марк лежал там, за стенами, под белым светом с трубками и пищащими аппаратами, окружённый чужими людьми, с разрезанной грудиной, а Ким просто сидит и ничего не может сделать. Если даже один из аппаратов перестанет прерывисто пищать и издаст протяжный визг — ничего. Ничего не может. — Я не могу уехать, — растерянно поднял глаза на дядю Юру. — Дак и под дверью тебя тоже на ночь сидеть не оставят. Толку-то? — Хоть с толком, хоть без, мне… — А ему? — перебил мужчина, кивнув в сторону операционной. Ким медленно повернул голову. Марку… тоже не понравилось бы, останься Ким здесь один. Возмущался бы и злился, потому что пришлось вообще тратить энергию на такие очевидные вещи. Сказал бы возмущённо-заботливо: «Совсем ёбнулся, Кимань?», за шиворот бы с пола поднял, в машину затолкал, всю дорогу ворчал бы про героизм, которым нормальные люди только в кино страдают. А дома, наверное, сам поставил бы чайник, раздражённо гремя кружками. Под рёбрами что-то заворочалось. Не болело. Ким гипнотизировал двери операционной битый час и ничего кроме чёрной сосущей пустоты не чувствовал. Оглушение, будто кто по голове дал, и зудит что-то там глубоко, куда не дотянешься, само его существо. Моргнул один раз, второй, ещё несколько. Двери оставались закрытыми. — Ему ты живой и полный сил будешь нужен, как очнётся. Не глупи, — после короткой паузы снова подал голос дядя Юра. — Поедем ко мне. Я один живу, места хватит. Помоешься хоть, поешь чего, а дальше видно будет. — Вы и так много для нас сделали, я не… — Ох, господи боже… Это такой незамысловатый от ворот поворот? — послышалось усталое. — Твой рюкзак у меня до сих пор в машине лежит, думаю, на первое время хватит тебе? Ну? Не ломай комедию, парень. До сих пор помню… Марик тогда сам чуть не откинулся, когда тебя до больницы тащил, как стена белый. Ты ему важнее, чем собственная жизнь, понимаешь же, да? Знаешь? Так вот и позаботься о том, чтобы дожить до момента, когда он очухается. Ким хотел ответить, но не успел. Как только набрал воздуха, мозолящая глаза лампочка погасла. Что-то щёлкнуло там, вдалеке, и фоновый шум сменился тонким писком ламп накаливания, оглушая. Металлический скрежет, приглушённые голоса, шаги, то нервные и быстрые, то чеканные — смолкло всё, а затем не прошло и пары минут, прежде чем двери операционной открылись и в коридор вышел всё ещё напряжённый после многочасовой операции молодой совсем ещё врач, стянув голубую шапочку с головы. Ким соскочил с места так резко, что правую стопу прошило разрядом электричества, колко отдаваясь даже в мозге. Следом поднялся дядя Юра. Кима доктор уже видел раньше, когда санитары пытались оторвать его от бессознательного Марка на каталке, куртка и свитер которого насквозь пропитались и дождём, и кровью. Видел, потому и спрашивать не стал, к кому они и зачем. — Пулю извлекли, состояние удалось стабилизировать, — начал с главного, потирая лоб. — Ммм… Пулевой канал проходит через лёгкое, сердце не задето, магистральные сосуды тоже, но кровопотеря была критической, в плевральной полости скопилась жидкость — повреждённый участок ушили, установили дренаж. Состояние тяжёлое, я не хочу обнадёживать вас пустыми словами… Первые сутки, как правило, дают оценить перспективы. Ким слабо кивал, будто прогноз погоды прослушал: завтра ожидается дождь, ветер северный, возможны осложнения в виде смерти самого важного человека в вашей жизни. Главное, не забудьте зонт и оденьтесь потеплее! Вдох-выдох. Снова и ещё раз. Сведя брови к переносице под удивлённый взгляд хирурга, ожидавшего здоровой паники, страха и обычных в этих стенах слёз, сухо спросил: — Перспективы… какие? — Если коротко, сейчас мы устранили причину кровотечения, по сути выиграли больше времени. Он потерял много крови, организм получил тяжёлый удар, повреждение лёгкого само по себе требует повышенного наблюдения, следовательно… Следующие сутки покажут, с какими последствиями и осложнениями мы столкнёмся, сможет ли он сам дышать и, разумеется, прийти в сознание. — Значит, он на аппарате. — Верно, ИВЛ, — доктор мельком бросил взгляд в сторону закрытых дверей. — Сейчас его переводят в реанимацию, там, к сожалению, пациентов навещать нельзя, но… Оставьте номер на посту у медсестры, фамилию, тогда в случае важных изменений с вами свяжутся. Неужели ему правда придётся уйти? Прямо сейчас и до завтра? Если Марк вообще очнётся — до завтра? Ким повернул голову в сторону операционной, сжав кулаки непроизвольно. И что он вообще здесь делает? Как так получилось, что он совсем один здесь, Марк совсем один — там, мелочь вообще уже за тридевять земель от дома, и всё такое глухое, бесцветное, и будто он сам на себя со стороны смотрит. Коридор пустой больницы, фигуры трёх человек под противным светом, и одежда вся мокрая, пропитанная чужой кровью. А вот и не чужой. Внутри кто-то снова собрал все нервные окончания в кучу и разом дёрнул как колокола в церквях — импульс мгновенно вскарабкался от кончиков пальцев до самой макушки, неприятной рябью вернувшись во все части тела. Ким только моргнул медленно. Там, за закрытыми дверями, Марка уже увезли в реанимационное отделение или, может, всё ещё готовят, а может произошло что-то страшное. И Ким даже не может посмотреть, узнать, проверить лично, отчего начинало подкатывать тупое раздражение. — Вас осмотрели? — поинтересовался врач, указывая на руки. — На вас кровь и вы явно хромаете. — Я в порядке. Руки стянуло сухостью. Кровь подсохла под ногтями, собирая тонкую кожу в мелкие складки-морщинки, и только сейчас в глаза бросилось, как ладони мелко подрагивали. Если сжать пальцы покрепче — заметно не будет. Стопа и колено левой ноги пульсировали где-то на периферии сознания, правую простреливало каждый раз с переносом веса, джинсы внизу до сих пор не просохли полностью, уродливыми болотными пятнами расползаясь до колен и даже чуть выше. Ким, кажется, падал. Может, когда бросился подхватить Марка. Может, снова, когда бежал рядом с каталкой, не с первого раза запрыгнув в скорую. Лужа, ледяной асфальт, сирены, лицо — слишком бледное для дышащего человека. Всё такое серое, но красное. Противный ком прокатился по глотке. — Ким, — негромко встрял дядя Юра, в голосе которого проступил взрослый, такой отцовский оттенок, — не упрямься. — Я просто находился рядом, это не моя кровь, — тот ровно ответил. — Упал, кажется, может, коленкой ударился, ничего страшного. Серия коротких кивков дала понять — ни одному слову не поверили. Да и кто бы в здравом уме поверил мокрому, испачканному человеку, измочаленному, если к уравнению добавить ещё полицию с покушением? — Когда на пост подойдёте, дайте хотя бы руки обработать, — настоял на своём мужчина. — Позвоните утром, лучше после восьми. Надеюсь, к тому времени появятся хорошие новости. Он надеется. Все вокруг надеются. Врачи надеялись, дядя Юра надеялся, мелочь, наверняка, тоже, и Ким должен был — в первую очередь, — но внутри находил что угодно, кроме света, а без него и надежды быть не могло. Кладовка вообще знатно опустела: раздражение, пара задач на ближайшие десять минут и одна мерзопакостная мысль, что Марк сейчас там, а он тут, Марк дышать сам не может, а он слушает пустые слова. — Спасибо, — сорвалось с сухих губ. К рукам своим он не позволил прикоснуться, несмотря на осуждающие взгляды и уговоры. Продиктовал нужную информацию, заученную «на всякий случай», попрощался, поблагодарил снова, выдавил из себя остатки всего обиходного-человеческого, что осталось. Осталось что-то едва ли. В памяти почти не задержалось ничего в промежутке между больницей и домом дяди Юры. Взгляд цеплялся за дохлого паука в углу, старую треснувшую плитку, пролетающие силуэты домов и людей — обесцвеченное, дроблёное всё, изломанное, бессмысленное. Лишь бы не думать. Раз за разом — не думать. Снова включиться получилось уже у раковины с мылом в руках. Кожу обжигало ледяной водой, Ким неподвижно наблюдал за бьющим напором, разбивающимся на мелкие брызги. Кровь сходила не сразу, а он и рад был. За трещинки цеплялась, ногти, размывалась и неохотно стекала тонкими ржавыми ручейками. Он механически тёр пальцы. Вода уносила то, что ещё недавно было частью Марка. Марк снова и снова падал в лужу и погибал у него на глазах, хоть открой их, хоть закрой. Глупость какая… Кровь — просто кровь. Её надо бы смыть, потому что это не гигиенично, так положено, потому что ничего хорошего не случится, если оставить. Вот и всё. Нет в ней никакого смысла, пока не по венам течёт. Никакой связи между ними не удержит. Но когда с большого пальца исчезла последняя багровая полоска, Ким пошатнулся и ухватился за край раковины. Показалось, что он соскальзывает вниз, тёмная прожорливая воронка утаскивает за собой в наполненное шумом и вспышками место, где мелькало всё и сразу: серое небо, мокрый асфальт, чьи-то крики, угасающие глаза Марка. Собственное перекошенное лицо в отражении. Вязкая пустота почти заставила Кима застонать от бессилия, и в итоге колени ткнулись в пол. Попытка выровнять дыхание провалилась, из-за нехватки кислорода сердце ускорило ход и даже мелькнула шальная мысль: а вдруг сейчас оно остановится, и дядя Юра останется с трупом в квартире и долгим разбирательством с полицией? Голова раскалывалась. — Живой, — сквозь зубы выдавил, морщась от звона и нарастающего рёва в ушах, будто рядом самолёт взлетает. — Живой он. Сказали же. Осторожный стук едва ли коснулся слуха. — Ким? Ты как там? Рот открыть не вышло. Всё вокруг то темнело, то мерцало радугой и съёживалось калейдоскопом. Он попытался прижать холодные руки к щекам, но потерял равновесие и больно стукнулся правым локтем. Кто-то поднял его. Сердце дробью колотилось в висках. Стакан воды и тёплое одеяло. Плавающий потолок. Мокрое полотенце на лбу. В следующий раз он пришёл в себя поздним вечером того же дня. Где-то на фоне бубнил телевизор, рядом определённо жарила батарея — волны тепла облизывали кожу сбоку. Пахло жареным мясом. Голова пульсировала так, словно ею гвозди забивали. Или прямо в неё. И коленки ныли, и локоть, тянуло стопу, во рту стоял привкус металла — раньше этого почему-то не чувствовалось. Ким попробовал открыть глаза, пошевелиться, и тут же пожалел: комната пошла кругом. — Тихо-тихо, — тут же послышалось по левую сторону. — Куда собрался? Веки настойчиво пытались закрыться. Дядя Юра, до этого сидевший в кресле, подскочил, взял с журнального столика стакан с минералкой и поднёс к гостю — вода с трудом прошла по осохшему горлу. — Сколько времени? — Десятый час пошёл. Сколько же он провалялся? Недопустимо много… Врач сказал позвонить с утра, но… телефон… мелочь! Тело по инерции дёрнулось резче, чем стоило, и голову закружила очередная карусель. Сама собой неуместная сейчас детская песенка заиграла в мыслях: «Карусель, карусель — это радость для нас! Прокатись на нашей карусели!», отчего Ким сморщился. Радость… Как же. Самое время, молодец… — Лежи, — Юра уложил его обратно, поправив съехавшее одеяло. — Где телефон? Мне нужно… — Да вон он, рядом, — махнул куда-то в сторону подушки, и Ким без труда нащупал мобильный. Дрожа, пальцы едва попадали на кнопки, все в царапинах и содранных участках — когда успел? На экране появились пропущенные вызовы от Яна, сообщения… Больше десятка. «Мы сели. Как там?» «Ким, ответь» «Дже» «Дже, блять» «Данику с Лукой сказал, что операция прошла и Марк спит. Не знаю, как лучше…» «Он же спит, да? В смысле, операция уже закончилась?» «Дже, я не знаю, что делать» «Мы приземлились» «Ответь хоть что-нибудь» «Отправь хоть точку» «Пожалуйста» Ким зажмурился, сжав вмиг потяжелевший телефон до боли, но настоящая боль кипела вне тела — витала в воздухе, по стенам расползалась, щелям, и давила тоннами веса. Ответить бы что побыстрее, да слова смешались в единое месиво. Палец скользнул по экрану, открывая новые сообщения, пока пульсация в висках планомерно доводила до тошноты… Мелочь так нуждалась в нём, а он… — Ты это перестань, — строго предупредил дядя Юра. — Что? — Да вот это вот… Жрёшь себя почём зря. Ты сознание потерял, а не в отпуск укатил… А я им со своего телефона позвонил — взял номер у Яна в аэропорту, сказал, что спишь, умаялся да отключился. Надо ответить. Написал: «Я очнулся», затем стёр и переделал на «проснулся». «Извини, что не отвечал. Марку сделали операцию и подключили к ИВЛ, он пока действительно спит. Утром позвоню в больницу и сразу отпишусь вам. Не возвращайтесь, пока я не скажу.» Подумав, добавил: «Люблю вас. Позаботьтесь друг о друге, всё будет хорошо», но палец завис над отправкой. Будет ли? Как оно теперь может быть хорошо? Так просто, оказывается, обещать громкие слова. Решительно удалив последнюю фразу, отправил, пока не захотелось ещё что переделать, и ответ пришёл почти сразу: «Понял… И мы тебя. Пожалуйста, будь осторожен.» Осторожность… Слово-то какое хорошее. Он даже почти улыбнулся. Замечательное слово, только вот, если разобраться, осторожность они уже просрали — сильно раньше выстрела в Марка. Может, ещё в тот день, когда впервые оправдали свою деятельность, мол, не для себя это всё, не для хорошей жизни и не от жадности, а чтобы мелочи было куда вернуться и за что поесть. Уютное оправдание, что неплохо утешало скребущую когтями по стеклу совесть. И вот… Марк закономерно лежал под аппаратами. Дядя Юра ушёл на кухню — что-то с новой силой зашкворчало, окутало плотным запахом домашней еды, но к горлу подкатил ком, так что Киму даже подняться пришлось. Как удивительно просто продолжается жизнь, правда? Пока кто-то после покушения лежит в реанимации, люди живут, мясо вон жарят, смотрят телевизор… Бросив телефон в ноги, Ким закрыл глаза. Домой возвращаться нельзя, мелочь обязательно держать подальше. Нельзя оставлять Марка надолго одного. Нельзя заснуть и пропустить звонок. Больше всего нельзя — думать о том, что будет, если звонок из больницы таки прозвучит этой ночью. Белое лицо, асфальт, багровая лужа, сирены, дурацкая больничная лампочка. — Пойдём-ка перекусим, сынок. Рюкзак стоял у двери, потёртый и грязный, с болтающимся брелоком, который Даник сто лет назад прицепил «на удачу». Ноут, пара старых флешек, зарядка… Хватит ли? Хватит. — Ким, — позвал дядя Юра, присаживаясь на край дивана. — Да… Мне нужен ноутбук. — Тебе поесть сначала нужно, — покачал головой мужчина, — пока ты на больную голову не влез, куда не надо. — Уже влез, — слова сорвались сами, горечью пропитанные. Влезли давно, вырыли яму и по самые уши влезли, сами ещё земелькой себя присыпали. Казалось, ямка тёплая, ветер не дует — что ещё для счастья надо? Пока сверху камни не посыпались. А выхода запасного нет. — Мне надо понять, кто мог выйти на нас, — голос звучал глухо, сил едва хватало, чтобы подняться, но Ким упрямо отбросил одеяло и свесил ноги. — Кто заказал и кто стрелял. — Этим полиция займётся. — У полиции данных нет. — Каких ещё данных? — Таких… Любопытных, — уголок губ дрогнул. Больше дядя Юра ничего не спрашивал, только сел рядом, когда Ким вернулся с ноутбуком. Экран вспыхнул, отобразив поле пароля, и боль в голове тут же запульсировала с новыми силами — Ким едва ли обратил внимание, потому что свет был не раздражающим, как в больнице, не желтоватым, как здесь в комнате, а родным, рабочим. Пальцы, дрожа, ввели пароль со второй попытки. Старые папки, ярлыки… Архив с закрытыми делами. — Ты знаешь, кто стрелял? — Нет. — А кто заказал? — Не уверен, но… знаю, кто мог. Тот, кто выстрелил в Марка, ещё не знал, что допустил большую ошибку: надо было стрелять и в Кима сразу. На всякий-то случай. В упор, чтобы без шанса. Едкая, раскалённая тишина забралась под кожу, не оставляя места сомнениям и страху. Некто нашёл их. Вытащил нитку из клубка, потянул, добрался до подъезда и Марка, который должен сейчас рядом сидеть и ворчать, что Ким много на себя берёт, а не в реанимации лежать. За этой мыслью сразу потянулся больничный коридор, ожидание, сводящее с ума, снова мокрый асфальт и снова кровь… Мотнув головой, Ким сфокусировался на задаче. Цифры, связи, маршруты, деньги. Старые заказы. Если бы Марк не был так уверен в причастности депутата, Ким подумал бы, что вторым по вероятности заказчиком могла быть компания по разработке систем безопасности, потому что потягались они тогда знатно, но… Стали бы те действовать так открыто? Хм… Достаточно умные, чтобы не идти в полицию сразу, достаточно самоуверенные, чтобы попытаться разобраться, кто их унизил, богатые достаточно, чтобы со стороны кого-то нанять. Ким даже почти поверил в эту версию, пока копался в старых выгрузках и сверял даты, поднимал старые куски логов, чтобы понять, где они с Марком могли оставить хвост. Через пару часов теория начала распадаться, дав трещину то в одном месте, то несостыковку в другом. Да, кто-то очень оскорблённый по ту сторону несколько дней рыл носом землю, восстанавливал цепочки и сводил обрывки маршрутов, параллельно созывая совещание с проверками и поиском виновных. Ким даже нашёл пару сообщений из рабочего чата с таким праведным возмущением, что в другое время точно позвал бы Марка посмеяться. Но злость там была профессиональная. Ядовитая, ущемлённая, местами почти детская, и не было в ней вовсе того, что искал Ким. Зато нашлось другое — интерес, а не угроза. Директор компании, судя по добытым сведениям, не собирался никого наказывать и тем уж более убивать. Он хотел понять, кто их сделал, потому что «если это двое человек, как наши «спецы» догадываются, я должен знать, кто они. Такими людьми не разбрасываются». — О как, — прошептал себе под нос, пока дядя Юра безуспешно старался уследить за происходящим. Компания как заказчик отпала почти окончательно — не то чтобы Ким мог доверять догадкам на сто процентов, впрочем… Но всё же личной обидой, гнилью и преступностью там не пахло. Зато, как и предполагал Марк, нити тянулись к местному депутату. Вот там мотив был. И деньги были — о, Ким знал не понаслышке. Когда подчищали его счета, Марк шутил, мол, это карма, а они вдвоём — кармические уборщики с компами вместо веников. Желудок болезненно скрутило. Таких персонажей исчезновение денег, как правило, волнует меньше, чем сам факт: кто-то до них добрался, увидел то, что должно под семью замками храниться, и, вполне вероятно, нашёл щекотливую информацию. А значит, вернуть своё или наказать залётных наглецов маловато — в первую очередь необходимо устранить нависнувшую угрозу. С верхушки начинать было бы глупо, потому Ким пошёл по людям вокруг: помощники, охрана, однодневные подставные фирмы, старые друзья-юристы и мутные консультанты по расплывчатым вопросам, которые документально значились кем угодно, только не тем, кем были на самом деле. Всё красиво и чисто, как с картинки, ни тебе переписки с черепами-аватарками на чёрном фоне, ни папки «Вся инфа о заказном убийстве»… Эх. Скучная липкая грязь: повторяющиеся фамилии, адреса, странные платежи — вот они внимание уже привлекали, как и короткие звонки в самое неудобное время. И одно охранное агентство, всплывшее слишком близко к дате покушения. Ким сначала отметил его машинально, но затем вернулся, открыл документы. Серая фирма, мелкая — явно не уровня личной охраны столь уважаемого человека. Один из бывших сотрудников засветился в деле о незаконном хранении оружия пару лет назад, потом как-то удивительно плавно и безболезненно был оправдан, после чего исчез с радаров. Скопировать имя в заметки… Потом пробил и внёс туда же номер машины, появившейся в их районе за день до выстрела — Ким почему-то чётко помнил вишнёвое длинное авто, припаркованное невдалеке, сразу узнал. Нашёл следы цепочки звонков между помощником депутата и директором охранной фирмы, и сразу после предпоследнего разговора — платёж за «консультацию», который ничего не доказывал сам по себе, но наряду с остальным уже не выглядел так безобидно. Воздух в комнате плотнее сделался. Дядя Юра уснул сидя, запрокинув голову на спинку дивана и похрапывая время от времени. Мерно гудел телевизор, дождь за окном давно закончился, но небо вспыхивало кривыми росчерками молний. К рассвету насобиралось достаточно, чтобы отдать полиции и запустить цепную реакцию, всё сходилось: и платежи, и связи, куски старых дел, маршрут машины, адреса и фамилии — всё чётко и доказуемо, чтобы самого себя не смочь обвинить в жажде возмездия из разряда «ну пожалуйста, ну давай накажем хоть кого-то». Нет… Депутат, личный помощник, подозрительное охранное агентство с сомнительным бывшим сотрудником… Цепочка обрела вес и прогнулась под навешенными фактами. Он собрал пакет со всей информацией для полиции так, чтобы он выглядел как внутренняя утечка от сотрудника, который устал молчать. Отдельная копия — для журналистов, если полиции не захочется работать без громкоговорителя по всем каналам. Депутата Ким тронул последним. Официальные счета не имели смысла — там всё, как всегда, на зависть гладенько и блестяще, с оплатой налогов даже. Но, если знать, где искать — а Ким, так уж вышло, знал очень хорошо, — то можно выйти на замаскированные резервы, маленькие кармашки для больших мерзостей, деньги за молчание, деньги для давления, для подкупа. Для очередной загородной виллы, а то и заграничной. Вывести всё до последней монеты было бы, конечно, грязно, но не грязнее убийства, так ведь? Часть оставил на виду так, чтобы органы власти увидели в ней преступление, а другая, большая… Ну, будет моральной компенсацией? Пусть попробует рыпнуться теперь, без денежек-то… Оставалось самое непростое: их с Марком домашние базы. Вот на этом рука впервые по-настоящему дрогнула. Там ведь годы лежали: клиентская база, каналы, старые доступы, заказы и чужие тайны, их собственные грешки, ночи плечом к плечу, остывшая пицца, растущие суммы на балансах, бесконечное «ещё немного и закончим, ещё чуть-чуть — Данику, Луке, Яну, и можно притормозить, ещё немного, не сейчас, попозже»… «Попозже» закончилось во дворе под дождём. Всё, что касалось деталей покушения, Ким отделил, перепроверил дважды и снова, чтобы наверняка, потому что буквально слышал голос Марка в голове: «Не будь ленивой задницей, давай, Кимань, надо до конца добить». Остальное разом выделил. Система вспыхнула ярким служебным окном. Да или нет. Сейчас или… Ким подтвердил. Зелёная полоска процесса двинулась медленно, унося в небытие архив за архивом, год за годом, выжигая изнутри что-то родное и любимое, но подарив невиданную лёгкость. Когда взошло солнце — чудо, не иначе, — компромат и отложенная рассылка журналистам были полностью готовы, сервера опустели, а до звонка оставалось ещё два часа. Ночью из больницы не звонили.