23810: p' city, j' boy

Считать себя самым особенным, главным героем в окружении однотонной массовки — пожалуй, одна из фундаментальных человеческих глупостей.

Стоя лицом к столу и опустив голову, я медленно собираю в пластиковую коробку собственные вещи. Странно, я был уверен, что их гораздо больше, но оказалось, что имею я всего ничего: блокнот на спиралях, ни один лист которого так и не был исписан; кружку для кофе, купленного за корпоративный счёт; пару ручек с тонким пером; набор стикеров четырёх кислотных цветов и флажок местной футбольной команды, который я зачем-то приклеил к одному из углов монитора. Ничего не имею против футбола, но ровно так же ничего в нём не понимаю. Не знаю даже правил — что уж говорить о его смысле или влиянии на современную американскую культуру. — Мы будем скучать по тебе, — этот ровный женский голос заставил меня поморщиться. «Зачем ты врёшь, Линдси?» Сделав вид, что разделяю её мысль, сказанную с преувеличенной грустью, молча киваю и закрываю коробку пластиковой крышкой с мелкими квадратными прорезями. — Желаю удачи, — развернувшись, я мельком окидываю взглядом работников офиса — моих, уже бывших, коллег, имён которых не вспомню, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. — Не налегайте на кофе и пончики — это может… — резко прикусываю кончик языка, мысленно ругая себя за то, что снова позволяю ему существовать отдельно от мозга. — Просто не налегайте. Берегите фигуру и всё такое… в общем, не важно. «Не важно». Ещё как важно. Передо мной, как оказалось, людей столпилось немало: коллеги, кое-кто из высшего руководства, случайные люди из другого отдела, проходившие по этажу. Львиную долю я даже узнаю не сразу, а они смотрят на меня так, будто я один из важнейших сотрудников этой захудалой конторы, представляющей услуги интернет-провайдера. И какой только чёрт дёрнул меня устроиться сюда полгода назад? Первым из толпы выходит Боб. Или Джек? Чёрт разберёт. Хлопнув меня по плечу, он искажается в гримасе театрального сожаления, смешанного с явным непониманием, кто я вообще такой для него и для этого офиса. — Ты был хорошим коллегой, — говорит Боб-Джек, непрерывно пялясь мне в глаза. Если бы я имел понимание, кто он, то, клянусь, решил бы, что он вот-вот расплачется крокодильими слезами. — Серьёзно, о таком коллеге мечтают многие: тихий, неприметный и совсем не доставляющий проблем. Я буду скучать по тебе, Тайлер. «Что он несёт?» Молча киваю, изо всех сил сдерживая норовившую вздёрнуться бровь. После подходит Линдси. Её я помню лучше всех — её стол стоял рядом с моим, и я частенько становился невольным слушателем её томных бесед с очередным ухажёром. Ей, кажется, слегка за тридцать, но интеллектуально она так и осталась примерно в пубертатном периоде. — Покажи там всем, — произносит Линдси, глядя на меня, как на несчастного, брошенного щенка. «Кому, всем? И что я вообще должен показать?» Осознание приходит не сразу: точно, я же выдумал историю про то, что мне предложили должность брокера в Индианаполисе! Но почему именно брокера? Я ведь работал оператором колл-центра последние полгода… да уж, с фантазией у меня всё совсем печально. Интересно, если бы я сказал, что мне предложили работу миллионером под покровительством какого-нибудь газового магната, они бы и в это поверили? Жаль, что я не додумался до этого раньше. — Спасибо, — плохо давлю улыбку и, гремя кружкой, которая скачет туда-сюда в коробке, плетусь к стеклянному выходу в коридор этажа. — Мне было приятно с вами работать. Очередная ложь. Работать здесь — всё равно что гнуть горб на каторге, а эти люди — не более чем набитые иллюзиями кожаные мешки без целей и минимального уважения к собственным жизням. Я и сам такой же, но гоню от себя эти мысли, внутренним голосом оправдываясь, что просто нахожусь в поисках своего истинного «я». Вру даже себе. Так жить легче. Было, по крайней мере. Обхватываю пальцами холодную металлическую ручку двери, но почему-то топчусь на месте. Желание обернуться напоследок давит на мои плечи так, будто в этом есть хотя бы мизерная крупица смысла. Сдаюсь. Я медленно поворачиваю голову, но в глаза никому не смотрю, а секунду спустя — толкаю наконец дверь. Кружка в коробке стучит ровно в такт моим шагам, шестым чувством ощущаю, как бывшие коллеги буравят меня взглядом через стеклянную стену, и сворачиваю на лестницу. В животе, чуть ниже рёбер, снова покалывает. Почти даю себе мысленный подзатыльник за то, что забыл трамал в машине, но быстро вспоминаю, что вот-вот в неё сяду. В груди начинает саднить. То ли грусть, то ли сожаление — разобрать невозможно. Нет, я не жалею, что написал заявление об увольнении две недели назад, просто… не важно. Сейчас не до этого. Спустившись на первый этаж, сворачиваю за угол. Никого. Поставив коробку на пол, давлю пальцами на живот — сильно, почти продавливая дыру между рёбрами и правой почкой, после несколько раз подпрыгиваю и резко оседаю на пол. Больно. Даже очень. Сидя на корточках, морщусь, сдерживаю стоны и пытаюсь проморгаться. Под закрытыми веками скачут разноцветные точки, дышать становится труднее — каждый минимальный глоток воздуха бьёт точно по цели — куда-то в рёбра, а отдача не щадит всю правую часть тела. Снова, не стесняясь в выражениях, ругаю себя. Кое-как, держась за стену, поднимаюсь и беру с пола коробку. Всё, что в ней лежит и бессмысленно гремит, — самый обычный мусор. Я могу купить сто таких кружек, ручки мне больше ни к чему, ровно так же, как и стикеры, а футбольный флажок… я даже название команды вспомнить не могу. На кой чёрт мне эта безделица? Нужно от этого избавиться. Выйдя в главное фойе, миную пост охраны. Мужчина, одетый в строгие брюки и белую рубашку, на меня даже не смотрит. Толкаю главную дверь, ощущаю, как её длинная ручка врезается мне прямо в рёбра, и сдавленно выдыхаю. Неприятно. Но жить можно. Едва я успеваю спуститься с крыльца, коробка моментально летит в мусорный контейнер с надписью «стекло». Как-нибудь разберутся. До места, где я оставил машину, всего ничего: свернуть за зеркальный угол и пройти не больше пары десятков ярдов. Хлопая себя по карманам, ищу ключи. Чёрт, неужели?.. Нет, быть такого не может. Останавливаюсь, с прищуром смотрю на старенькую БМВ, которую не так давно пригнали специально для меня из Аргентины, и наконец нащупываю брелок сигнализации в кармане пальто. Пронесло. Я уж было подумал, что придётся возвращаться. Открыв машину, грубо приземляюсь на водительское сиденье. Чёрт! Корчась от боли под рёбрами, безвольно падаю лбом на руль, пугая клаксоном не только птиц, скачущих по асфальту парковки, но и себя. Идиот. Пора уже было привыкнуть к новой реальности. Кое-как дотянувшись пальцами до бардачка, достаю из него оранжевую баночку с трамадолом. Спасательный розовый кружок, который я собираюсь принять, станет уже четвёртым за этот день. Почти рекорд — а стрелки часов едва успели отмерить полдень. Что меня ждёт — одному только Богу известно. Я ознакомился с инструкцией и даже прошерстил интернет, чтобы получить больше информации о побочных эффектах и передозировке, но запомнил только судороги, головную боль и повышенное потоотделение. Не зря я купил ещё и дезодорант. Он, судя по всему, станет моим лучшим другом. А что до головной боли и судорог… да плевал я на них. Как и на все остальные побочные эффекты. Разжёвываю таблетку и глотаю горький порошок, чувствуя, как немеет язык. Наконец нахожу в себе силы поднять голову, смотрю в окно, ловя взглядом танцующие на ветру осенние листья. Приятная картина. На секунду даже забываю о боли, но она обо мне — нет. Первый выстрел терплю, даже не веду бровью, от второго немного морщусь. Слабовато. То ли заслуга трамала, то ли постепенно свыкаюсь. Хотя… разве можно свыкнуться с приближением смерти? Наверное, вряд ли. Невольно задумываюсь. Извилины будто шевелятся, извиваются в моей черепной коробке, их цепкие щупальца проникают глубже и касаются цели: картинок давно ушедшего детства — немного размытых, но в то же время до невозможности чётких. «Подойди ближе». Пахнет лекарствами. Хрупкая дрожащая рука тянет ко мне тонкие пальцы. На прошлой неделе мне исполнилось восемь лет. Кто-то, кто стоит за моей спиной, слегка подталкивает меня вперёд. Я сглатываю и сжимаю пальцы на ногах, будто пытаюсь вцепиться ими в пол… подошва мешает. Незаметно оглядываюсь по сторонам, пытаюсь найти путь для побега, но понимаю — белый халат позади не позволит мне этого сделать. «Не будь таким, Тэхен». Тяжело сглатываю застрявший в горле ком из отторжения и страха. Вышло громче, чем я планировал. Тонкие пальцы, что висят в воздухе, дрожат всё сильнее. Нехотя делаю небольшой шаг, скольжу по полу всё ещё сжатыми пальцами… и ещё раз. Страх не отступает, в груди саднит, а подбородок дрожит в такт тонким, как ветки, пальцам. Мне по-прежнему восемь лет, хотя я уверен, что провёл здесь целую вечность. «Не бойся». Это невозможно. Кажется, будто пальцы подзывают меня, ждут, чтобы схватить и забрать с собой… куда-то, где нет ничего, кроме тишины и яркого белого света. «Это ведь твоя мама, Тэхен». Чувствую, как слёзы щекочут щёки и, сорвавшись с подбородка, падают на мою любимую футболку с изображением мультяшного кролика. Страх сковал всё тело — я не могу ни сдвинуться с места, ни закричать, ни, тем более, контролировать собственные эмоции. Слёзы текут сами по себе, они горячие, почти обжигающие, но я совсем не всхлипываю. Честно признаться, я не совсем понимаю, почему плачу. «Ближе». Снова сглатываю. Осторожно протягиваю руку, и пальцы тут же хватают меня так, будто я — единственное, что может помочь им удержаться в воздухе. Нет, не так. Будто я — единственное, что имеет для них исключительную ценность. «Сынок». Моё детское сердце, казалось, сжалось до размера горошины. Передо мной кто-то, какой-то человек, женщина… но я совершенно не узнаю её. У неё нет волос, кожа совсем посерела… она была похожа на жуткую тряпичную куклу с тусклыми перламутровыми пуговицами вместо глаз. «Посмотри на меня». Пахнет лекарствами — кисло, немного затхло… сдавливает горло. «Ты сильный мальчик». На прошлой неделе мне исполнилось восемь лет. Подарков было много — конструктор, игрушечный автомат с поролоновыми патронами, детские книжки. Одну из коробок я так и не нашёл в себе сил открыть. Это был подарок от мамы. «Папа позаботится о тебе». Я уверен, что пальцы хотят забрать меня с собой. Они крепко сжимают мою ладонь, давят, не хотят отпускать. Я нужен им. «Но пообещай мне…» Я плачу от страха, не могу пошевелиться, смотрю в белую стену, испачканную мелкими бордовыми пятнами. Мне кажется, что это брызги — совсем крошечные, как точки. Похоже на клюквенный сок. «…что ты сможешь это пережить». Я — нечто исключительное… уникальное. Папа совсем недавно объяснил мне, что означают эти слова. «Прошу, Тэхен, не молчи». Пуговицы смотрят на меня и блестят. До этого момента я и подумать не мог, что блеск бывает настолько безжизненным. «Мама». Четыре буквы. Всего четыре. И я замолкаю. Резко вздрагиваю и, оторвав взгляд от асфальта за лобовым стеклом, смотрю на своё отражение в зеркале заднего вида. Кажется, что воспоминания, внезапно возникшие в моей голове, выжали меня окончательно: серый цвет кожи теперь не у тряпичной куклы, а у меня; тусклые пуговицы, как медяки у покойника на веках — тоже; щёки совсем впали, очертив на скулах пару ровных линий; а проступившая на подбородке щетина делала меня похожим на бездомного, залезшего в чужую машину, чтобы укрыться от осеннего ветра. Да уж, помяло меня знатно. И что с этим делать — я не имею ни малейшего понятия. Для начала, наверное, стоило побриться, а после… сделать что-нибудь ещё, иначе совсем скоро прохожие начнут бросать мне под ноги мелочь и стыдливо отводить взгляд. Тяжело вздыхаю. Боль в животе уже успела отступить, мышцы постепенно расслаблялись. Я попытался сосредоточиться на ощущениях, но вышло плохо — начала накатывать сонливость. Видимо, сказывается слишком большая доза. Времени оставалось мало, если не вернусь домой в ближайшие полчаса, то рискую уснуть прямо за рулём где-нибудь в районе Викли Парка. А мне бы не очень хотелось обнаружить себя врезавшимся в окно одной из расположенных там унылых хипстерских кофеен, внутри которых обычно велись беседы о «непостижимом для простых смертных» современном искусстве или о новых продуктах небезызвестной корпорации с надкусанным яблоком на логотипе. Сунув ключ в замок зажигания, завожу машину и мягко, даже заботливо, провожу ладонями по холодной кожаной обивке руля. Как всегда идеально — внутри этой малышки иначе и быть не могло. Икона. Легенда. Мечта. Её Величество — БМВ М535. Не бита, не крашена, в элегантном флуоресцентно-чёрном цвете. Выпущена в 1979 году, имеет шестицилиндровый карбюраторный двигатель и механическую коробку передач спортивного типа. Больше сорока лет назад за эту машину дрались, за неё стреляли и готовы были отдать последние накопления, заложить дом и продать родную бабку, а мне она досталась почти за бесценок — всего-то четыре сотни кусков и ещё тридцать за перегон из Аргентины. Подарок отца. Пусть и выпрошенный едва ли не на коленях, но оттого не менее ценный. Последний подарок от отца на мой двадцать третий день рождения. С тех пор денег я у него не брал. Вернее, это стало его единственным условием. И, давясь чувством уязвлённого самолюбия, мне пришлось согласиться. Спустя месяц, когда закончились последние сбережения, я знатно отругал себя за бездумные траты и подал резюме в ту самую контору, которую сегодня посетил в последний раз. Не могу сказать, что за прошедшие полгода накопил достаточно, чтобы жить как раньше, но на какое-то время должно хватить. А дальше… чёрт его знает, что там дальше. Поживём — увидим. В машине становится жарко. Выключив обдув, собираюсь сдать назад, чтобы покинуть наконец осточертевшую парковку бизнес-центра, но вдруг вспоминаю: я жду звонка от друга ещё со вчерашнего вечера. Несколько дней назад он пообещал мне узнать интересующую меня информацию, а после — пересказать её в мельчайших деталях, однако мой телефон продолжал молчать. Даже сообщение не прислал. Странно. Неужели встреча сорвалась? Быть этого не могло. Приоткрываю окно, чтобы впустить в салон прохладный осенний воздух, и несколько минут маюсь: то снимаю телефон с блокировки, то вновь нажимаю на кнопку питания. Доходит даже до того, что гаджет в моих руках, издав недовольную вибрацию, не выдерживает и выключается. В конце концов сдаюсь и я — дождавшись, пока на экране вновь мелькнёт заставка блокировки, захожу в список вызовов и, борясь с чувством собственной никчёмности, набираю нужный номер. Недолгие гудки оглушают, а после, едва они успевают затихнуть, — я слышу знакомый сонный голос: — Да? — Забыл обо мне, Юнги? — улыбаюсь пустоте и чуть понижаю тон, чтобы не выдать возникшую в связках дрожь. Друг тяжело вздыхает. Кажется, хороших новостей у него нет. — Увы, нет, — говорит он, скрипя подушкой прямо в микрофон телефона. — Как там дела? — не выдерживаю я. Никаких других «там» в нашем разговоре и быть не могло. Юнги понимает и без уточнений, оттого и держит паузу. В возникшей тишине, клянусь, я слышу, как стук моего сердца яростно отбивается от пластиковой обивки салона и безжалостно бьёт по барабанным перепонкам. Жизнь за пределами старенькой БМВ, кажется, зависла на паузе, будто этому поспособствовала сама Вселенная, Бог или кто угодно, кого также интересовал ответ Юнги. — Ну, мы встретились, — произносит наконец он и заставляет меня затаить дыхание. — Прошлись по торговому центру, после — заскочили в бар и немного выпили. Он весь вечер рассказывал мне про Рокфор и… — Короче, — зажав пальцами переносицу, я окончательно теряю терпение. Слушать про Рокфор мне совершенно не хочется — и без того знаю, насколько серый и унылый этот город на северо-западе Иллинойса. — Ты передал ему мои слова? — Да. Вновь услышав очередной тяжёлый выдох, ощущаю, как сердце замирает и падает прямо в пятки. Проклятье. — Он сказал, что ему это неинтересно, — продолжает Юнги. — Больше мы не возвращались к этой теме. Ещё пятнадцать секунд назад мне казалось, что я готов к такому ответу, но слова друга застают меня врасплох. Что значит «неинтересно»? Разве ко мне применима подобная формулировка? Да ни в жизнь. — С каким лицом он это сказал? — понятия не имею, зачем мне эти уточнения. — Он помрачнел, — в голосе друга отчётливо слышно, что ему уже осточертела эта тема. — Немного подумал, а дальше… ты знаешь. Я передал дословно. — Я понял. Нажав на красную иконку внизу экрана, завершаю вызов и бросаю телефон на торпедо. Чёрт. Чёрт! Идиот. И он, но в первую очередь — я. Знал ведь, что именно так и будет. Закрываю лицо и шумно выдыхаю. Моё самолюбие стонет, мечется, как загнанный в ловушку дикий зверь, и не находит в себе сил принять объективную реальность. — Сука, — ударив со всей силы по рулю, резко дёргаю ремень безопасности, заставив его заблокироваться. — Сука! Нет, я не верю. Такого не может быть. Не со мной и не с ним. Он сказал это в сердцах, просто не ожидал услышать переданные мной слова или… Бог знает, что ещё: ретроградный Меркурий, не та лунная фаза, не сложились звёзды… Что, чёрт бы его побрал, значит «неинтересно»? Человек, который, по собственной инициативе, больше трёх лет узнавал про меня через общих знакомых, ответил на мои слова нечто подобное? Да в этом нет логики. Выдыхаю. И ещё раз. Раз-два-три… как можно глубже и протяжнее. Пелена ярости и непонимания постепенно спадает. Я медленно поворачиваю голову к боковому окну и вижу, как мои бывшие коллеги и другие сотрудники бизнес-центра сбились в кучу за техническим забором на углу здания. Время предпоследнего перекура. Через четыре часа они отправятся по домам. Внезапно понимаю: я, сидя в своей машине, впустую потратил чуть больше часа собственной жизни, предаваясь бессмысленным воспоминаниям и жалким попыткам обернуться лицом к прошлому. Идиот ли я? Безусловно. С недавних пор время — мой самый ценный ресурс, который, даже если не получится сберечь, потратить стоило бы на нечто полезное, а не на бестолковое прозябание. Вот только вспоминаю я об этом постфактум. Как и всегда. К чёрту. Действие трамала уже не просто ощущается — оно давит, будто гранитной плитой: пальцы дрожат, веки потяжелели настолько, что, кажется, ещё немного — и я увижу свои брови, а голова так и норовит упасть вперёд. Снова хочу себя отругать, но держусь, концентрируя всё внимание на предстоящем вождении, чтобы как можно дальше отодвинуть усиливающуюся необходимость поспать. Нахмурив брови, дёргаю рычаг передач, выжимаю сцепление и медленно сдаю назад. Боковым зрением цепляя бывших коллег, мысленно с ними прощаюсь, напоследок пожелав стать наконец умнее, и покидаю парковку.

***

Перевернувшись на другой бок, но всё ещё не открыв глаза, вытягиваю руку в сторону прикроватного столика в надежде нащупать жужжащий телефон. Несколько раз хлопаю по столешнице и понимаю — приглушённая вибрация доносится откуда-то из глубины квартиры. — Сука, — уткнувшись лицом в подушку, констатирую очевидный факт. Пытаюсь перетерпеть, но звук не смолкает, и мне почти сразу начинает казаться, что противное жужжание вот-вот просверлит дыру если не в тумбе, на которой лежит телефон, то прямо в моей голове. Не выдерживаю. Медленно поднявшись, сажусь на край кровати и с десяток секунд бесцельно пялюсь в стену. Мысли, что мелькают в голове, как сверхбыстрое слайд-шоу, пугают и завораживают одновременно: тайны мироздания, последовательность чисел Фибоначчи, причина моего существования… Рядовая ситуация для мозга, очнувшегося ото сна не по своей воле. Я вполне мог бы взять пару минут на размышления, чтобы пустить по собственным извилинам хоть каплю полезной информации, но вибрация в коридоре и не думает прекращаться. И человеку на том конце провода стоит отдать должное — выдержка у него отличная. Встав наконец с постели, плетусь в коридор. Жужжание смолкает. Я разочарован. — В чём дело? — перенабрав номер Юнги, даже не пытаюсь скрыть раздражение. — В общем, — тягуче начинает он. Позади голоса шумно — кажется, он в торговом центре или в ресторане. — Я снова виделся с ним. — С кем? — Ну, — выдыхает друг, — С ним. А, с ним. Чувствую, как к ушам приливает кровь, а ещё не до конца проснувшийся мозг моментально дарует мне абсолютно кристальную ясность мыслей. — Продолжай, — вернувшись в спальню, поудобнее устраиваюсь на полу у изножья кровати. — Он предложил встретиться в кофейне, — голос Юнги звучит устало, он тянет каждое слово, останавливается, вздыхает и, судя по тону, морщится, будто рассказывает не о встрече с давним другом, а о самом неудачном дне в своей жизни. — И как только он сел за столик, я сразу понял, что говорить мы будем не о погоде, службе в Рокфорде и планах на будущее, а о чём-то, что давно не даёт ему покоя. Он замолкает, я — замираю. В абсолютной тишине крохотной квартирки в районе ближнего Вест-Сайда, купленной мне отцом, я чётко слышу лишь одно — стук собственного сердца, что в ожидании боязливо пропускает удар за ударом. На секунду мне кажется, что мир за окном тоже затих и жизнь там остановилась, но резкий и неожиданный писк автомобильного клаксона быстро приводит меня в чувства. Я дёргаюсь, рефлекторно оборачиваюсь на звук — происходящему за окном я не сильно интересен, жизнь там всё ещё идёт своим чередом: где-то кипит, гонимая градусом карьерных достижений или семейных перепетий; где-то едва тащится, будто привязанная к полудохлому коню… и лишь здесь, в огороженной занавесками темноте крохотной квартирки, на одном месте замер человек, чьё сердце, казалось, вот-вот фатально затормозит циркуляцию крови последним, почти незаметным толчком… Я ещё даже не успеваю опомниться, пялясь в пустоту в районе окна, но Юнги продолжает: — Я не хотел давить, поэтому решил дать ему немного времени. Ну, знаешь… чтобы он смог верно сформулировать то, что собирался сказать. — И что в итоге? — кусая губы до крови, я ощущаю, что ожидание становится невыносимым. — Он спросил: как там Тэхен? Я машинально закрываю глаза и обречённо выдыхаю. Ожидал ли я услышать нечто подобное? Скорее да, чем нет. Удивлён ли я, что этот человек не обременён такой, казалось бы, простейшей вещью, как логика? Абсолютно нет. И я давно должен был к этому привыкнуть. — Что потом? — вышло тихо, едва разборчиво. — Я сказал, что ты в порядке. Слишком громко сказано. И чересчур лживо. Мы оба это знаем. — Потом он спросил, для чего ты хотел с ним встретиться, — Юнги снова тянет каждое слово, а вместе с ними — и время, будто пытается загипнотизировать меня, чтобы после ударить настолько больно и неожиданно, что я не имел бы ни малейшего шанса увернуться. — Он очень волновался, путался в мыслях, смотрел только куда-то в пол и сверял время… мне даже показалось, что я обязан был выдать ему пошаговый план твоих действий, чтобы он сообразил наконец, зачем конкретно пришёл, но я так и не нашёл, что сказать. Я и сам бы не смог. Объяснений не существовало ни в моей голове, невозможно было отыскать и намёка на них и в последовательности моих действий. К этому привела череда событий, заставившая меня открыть глаза и оглянуться, чтобы проанализировать собственную жизнь, но… но за моей спиной ничего не оказалось. Совершенно. Тогда-то я и вспомнил о нём. О человеке, который так и не нашёл в себе сил забыть обо мне даже на мгновение. — Тэхен, — голос Юнги теперь ощущается слишком далёким. — М? — На нём не было лица, — первый удар. Мне даже показалось, что я осмелился увернуться, но за ним — сразу второй: — Что между вами произошло? Свободная рука, пальцами которой я до глубоких царапин ковырял кожу на колене, безвольно падает на пол. Юнги знал эту историю, но никогда не спрашивал, почему она завершилась именно так. Я был уверен, его совершенно не интересовало, почему он так отчаянно избегал моей компании в свой последний месяц в университете, и почему он больше не посещал кофейню недалеко от кампуса, где мы втроём любили коротать время между лекциями. Друг наверняка даже не замечал, что он всегда прятал взгляд, стоило мне только появиться в поле его зрения. И, конечно, он понятия не имел, что я поступал ровно так же, но цель всегда преследовал другую. Я проходил мимо него так, словно он был пустым местом, тем самым пыльным фикусом, что стоял в университетском коридоре с момента его основания, или ещё одним неигровым персонажем в симуляторе моей жизни. Я не опускал взгляд в пол, а устремлял его намного выше, чем следовало, демонстрируя превосходство, в котором, на самом деле, не было ни необходимости, ни смысла. Я улыбался другим людям, флиртовал и мастерски имитировал заинтересованный блеск в глазах, удивляя своим поведением всех подряд и умышленно раздражая его. Я смотрел на него, когда он отворачивался, анализируя реакцию, и продолжал играть, беря раунд за раундом. Да, я преследовал совершенно обратную цель — сделать вид, что ни капли не ранен. Что никакой истории между нами никогда и не существовало. — Я поступил хреново, — пытаюсь унять дрожь в голосе, но выходит плохо. — Насколько хреново? — уточняет Юнги. — Максимально. Приуменьшил. Настолько, насколько позволила совесть. Я поступил так, что он обязан был вычеркнуть меня из своей жизни навсегда, забыть, как о страшном сне о моём существовании… вот, что ожидал услышать друг, затихший на том конце провода. И я должен был закончить рассказ чем-то вроде: «я был сволочью» или «подонком», обратив подобные слова исключительно в свою сторону, но память, будто бы, никак не могла этого допустить. Да, я поступил хреново, но, благо, так и не позволил себе забыть, что конкретно этому предшествовало. — Но ни капли не хуже, чем он, — многозначительно продолжаю и ощущаю, как к ушам приливает кипяток. Преувеличил. Не смог не попытаться отбелить свою чёрную репутацию. — Два сапога пара, — тяжело вздыхает Юнги. — Я уже сто раз пожалел, что когда-то вас познакомил. Я усмехаюсь. Клянусь, он говорил это столько раз, что теперь я с точностью до секунд могу предсказать, когда вновь услышу нечто подобное. — Что ещё он сказал? — я отчего-то не теряю надежды. Теперь, когда пелена удивления окончательно спала с моего едва проснувшегося мозга, мне стало по-настоящему интересно. — Мне нужно отдохнуть от вас и ваших бестолковых разборок, — человеческий шум, который я отчётливо слышал в трубке всё это время, резко затих. Видимо, другу срочно нужно было перекурить случившееся. — Серьёзно, просто оставьте меня в покое. — Где ещё мы найдём придурка, который сможет всё это выдержать? — Ну, тоже верно. Мы оба берём паузу, но никто так и не решается окончить вызов. Окружённый тишиной, я невольно задумываюсь: чего он всё-таки хотел? Просто узнать, как мои дела? Или всё-таки чего-то совершенно иного? Игра в поиск ответа сейчас казалась мне безнадёжно проигрышной. Особенно если учитывать каждое прошлое действие этого человека. Несколько недель назад, когда Юнги сообщил мне о его приезде в Чикаго, я вдруг понял: момент, который я старательно оттягивал, от которого отнекивался и который заочно проклинал много лет — наконец наступил. Не могу сказать, что искренне хотел в очередной раз погрязнуть в этом дерьме, но, обдумав все «за» и «против», пришёл к нелёгкому выводу: терять мне всё равно уже было нечего. Вот только грёз я не строил — изначально не верил в иллюзию собственной грандиозности, отчего и не рассчитывал, что он захочет со мной говорить, слышать моё имя и далее по списку клишированных атрибутов невероятных историй человеческих отношений. Но честно говоря, ему всё же удалось меня поразить. Я продолжал в упор не видеть в его действиях ни логики, ни крохотной песчинки смысла — будто им управляло нечто, что кидалось из стороны в сторону, к каждому доступному варианту событий, и каждый раз проигрывало, запускало игру заново, пыталось, пыталось… и бесполезно. Не до конца понимая правил. По кругу. В замкнутом лабиринте сомнений. Иронично. Ведь и я поступал точно так же. Складывалось впечатление, что мы оба за что-то боролись. Я — за последний шанс. А он… да чёрт его знает. Возможно, с самим собой. Или с какой-нибудь очередной выдумкой, в которую он так сильно любил убеждаться, делая выводы из ничего. И опять же, судя по тому, что я только что услышал, до нового проигрыша ему оставалось всего ничего. — Слушай, — в череду моих размышлений внезапно вклинивается голос Юнги, — Я знаю тебя уже тысячу лет, но никогда раньше не видел, чтобы ты так отчаянно чего-то хотел. И если бы не недавние события, вряд ли бы когда-то увидел. Я не относился к тому типу людей, чьим излюбленным паттерном поведения была зацикленность на чём-либо. И уж тем более я не был любителем поностальгировать и пожалеть о несделанном. Я не держался за людей, посылал во всевозможные стороны каждого, кто осмеливался покуситься на моё время, свободу или желал высосать из меня как можно больше соков. Честно признаться, их планы изначально были обречены на провал — всю свою жизнь я был тем, кто не нуждался в дополнениях. Цельным. Принадлежавшим исключительно себе самому. Что-то изменилось. Внезапно. Болезненно. Обстоятельства сорвали маску с меня и всю мишуру с окружающего меня мира. Я понял, что остался совершенно один. Лицом к лицу с неосуществлёнными планами, несказанными словами и упущенными возможностями. И тут, также внезапно, ровно в такт моим размышлениям о бренности бытия, вновь появился он — человек, в сторону имени которого мой язык отказывался поворачиваться до сих пор. Я не верил ни своим ушам, ни представившейся возможности, ни ощутимому покалыванию в груди. От сомнений и гордости не осталось и тени уже через неделю: «Не мог бы ты передать ему, что я хотел бы встретиться?» Этот факт до сих пор вгонял меня в неподдельное удивление. Ощущение собственной никчёмности в тот момент буквально замкнуло свои холодные лапы на моём горле. Я чувствовал себя жалким, убогим, потерявшим всякое уважение к себе униженным придурком… и, кажется, Юнги это тоже заметил. Раскрыв рот от удивления, он лишь непонимающе хлопал спалёнными майамским солнцем ресницами, а спустя время кое-как выдавил: «Что, прости?» Глядя тогда на него, я почти отказался от собственных слов, но мои глаза оказались гораздо убедительнее, чем попытки перевести всё в шутку. С тех пор моя жизнь превратилась в кошмар. По ряду причин. Я даже успел забыть о своей просьбе, но Юнги — нет. Он позвонил мне вчера, огорошив новостью о предстоящей встрече. Остаток дня и половину ночи я провёл с постоянным ощущением тахикардии, которая и не планировала позволить мне забыть об обещанном звонке даже на пару жалких секунд. Ожидание выматывало, но ещё больше раздражала непоследовательность чужих действий. И, как оказалось, не только меня. Но я хотя бы успел к этому привыкнуть, а вот Юнги — уже почти потерял терпение. — Помнишь, он пытался встретиться с тобой перед возвращением в Питтсбург три года назад? — продолжает друг. — Ты тогда сказал, что у тебя куча дел, а сам поехал пить текилу в каком-то стрёмном мексиканском баре на окраине города? Это было забавно, — он усмехается, а мне начинает казаться, что он решил пойти в атаку. — И это далеко не единственный раз. Ты поступал так же абсолютно всегда, пресекая любую его попытку увидеться. А на прошлое Рождество и вовсе послал его, когда валялся где-то пьяным… Я даже не помню этого. Честное слово. Всё, что обрывками гуляет сейчас по моей памяти, касательно прошлого Рождества — это передозировка барбитуратами уже ближе к утру и последующий рехаб, в который меня упёк отец. Я и вправду послал его? Может, он заслужил? Или это я заслужил, чтобы сейчас он не хотел обо мне слышать? — Это странно, Тэхен, — Юнги произносит это так, словно я худший человек в этом районе Чикаго. — Просто… я не знаю, чего ты от него хочешь, но, пожалуйста, не нужно больше его мучить. Никто такого не заслуживает. Я сглатываю. Настолько тяжело, что чувствую, как глубоко ныряет кадык. Мучить? Я и подумать об этом не мог. Хотел… нет, хочу просто поговорить. В последний раз. И клянусь, больше его не побеспокою. Но, судя по тому, что вывалил на меня Юнги, рассчитывать я мог разве что на прощальный плевок прямо в лицо. — Нет, я… — попытка подобрать правильные слова провалилась ещё на этапе обдумывания. — Я скоро приеду.

***

Подъехав к дому Юнги, я заглушаю мотор, но отчего-то так и не решаюсь вытащить ключ из замка зажигания. Создаю безопасную зону. Не хочу лишать себя последнего и, в общем-то, единственного пути отступления. А всё потому, что я так и не смог придумать ни единой вразумительной причины своего нахождения здесь. Я хотел что-то сказать? Быть может, убедить кого-то в своей правоте? Или я просто придурок, ведомый исключительно эмоциональными импульсами? Сложно сказать. Ещё труднее — на ходу выдумать более-менее толковые контраргументы на всё то, в чём уже успел уличить меня друг. Отрицательно мотнув головой в пустоту, отпускаю наконец руль и жёстко массирую гудящие виски. Побочные эффекты почти коматозной дозы трамадола не отпускают даже после довольно продолжительного сна и неплохой эмоциональной встряски: ощущаю, как кончики пальцев холодеют и теряют чувствительность, а мигрень, как мне кажется, вот-вот проломит мой череп своим навязчивым стуком. Неприятно. А это ведь даже с трудом можно назвать наркотиком… с ними я завязал. Но, сдаётся мне, если Юнги решит сходить на ещё одну встречу, я жадно вдарю по ноздрям быстрее, чем он соизволит погрузить меня в очередную логическую дыру. Серьёзно, я уже на грани. Короткий звук уведомления, который издает мой телефон, внезапно выдёргивает меня из череды сомнительных мыслей. Невольно смотрю в экран и, сам того не замечая, растягиваю губы в улыбке: «Долго планируешь там сидеть? Моё время стоит недёшево». Ну конечно. Чего ещё можно было ожидать от практикующего адвоката? И если поразмышлять и посчитать, то за время, которое Юнги потратил на меня за все эти годы, мне, вероятнее всего, не расплатиться — в лучшем случае, никогда. Даже если он соизволит оформить мне кредит. Даже если под ноль процентов. Даже если мне некуда будет девать нажитые миллиарды — он не получит от меня ни единого цента. Много чести. Я выдыхаю и смотрю на время — начало шестого. И правда засиделся. А ведь мог провести потраченные в раздумьях полчаса куда более полезно, например… ну, найти кого-нибудь из одноклассников в инстаграме, например. Узнать, всё ли у них в порядке. Не знаю, правда, для чего мне эта информация. Чтобы было о чём подумать, стоя под душем, видимо. Выйдя наконец из машины, что заботливо скрывала меня от предстоящего разговора с другом, миную высокую калитку каменного забора. Охрана не уделяет мне даже капли внимания. Видимо, когда я был здесь в последний раз, то смог впечатлить их настолько, что забыть обо мне больше не представлялось возможным. Я помню ту злополучную ночь смутно, по большей части благодаря рассказам третьих лиц, которые были в состоянии не только хотя бы шатко стоять на ногах, но и каким-то образом тащить меня под руки. Это произошло как раз-таки на прошлое Рождество. К тому моменту, когда мы подъехали к особняку Юнги, мою кондицию поддерживали две бутылки мексиканской текилы без акцизных марок, выпитые уже к первому часу вечеринки, несколько спорных коктейлей, в которые я самостоятельно подливал ещё больше водки, половинка косяка отборной шмали и драка на подъездной дорожке, пока водитель семьи Мин не мог найти нужный дом южнее Саутвест-Сайда. До передозировки барбитуратами оставалось пару жалких часов. До отправления в рехаб — побег из больницы, полицейская погоня и два дня. Впрочем, пока не об этом. Я помню адскую тряску в машине, как открыл окно — и меня стошнило прямо на заднюю дверь. Кажется, водитель был этому не рад, но сказать ничего не смог — по должности не положено. После следовала темнота длиной, наверное, около сорока минут, а затем — Юнги открыл дверь, и я вывалился прямо на колючий асфальт напротив калитки, напрочь потеряв над собой контроль. Кое-как поднявшись, я снова упал, задев и уронив на себя тяжеленное глиняное кашпо у забора, оттолкнул сначала друга, а после — подоспевшую на помощь охрану. Кажется, пока я хаотично махал всеми частями тела, способными реагировать на сигналы опьянённого мозга, мне удалось разбить кому-то нос, но это, пожалуй, так и осталось самым безобидным из всего, что я тогда натворил. Действие принятого мною накануне коктейля из алкоголя и травы достигло своего апогея в тот момент, когда я, убегая от Юнги и охраны, оказался на заднем дворе особняка. Тот факт, что открытый бассейн оказался осушен на зимний период, почему-то невероятно меня оскорбил. Я кричал что-то несуразное и невнятное, дрался с тенью, которая, по всей видимости, ещё и дала мне сдачи, перевернул несколько шезлонгов, не выдержавших моих безумных прыжков на них, и в конце концов свалился прямо на ступенчатую часть бассейна, скатившись вниз и всё так же неистово выкрикивая такие речевые обороты, которых и сам знать не знал ровно до того момента. После этого меня наконец скрутили, заткнули рот и уложили спать. Вот только они не учли одного — я не так прост. Сообразив, чего конкретно все эти люди от меня хотели, я на какое-то время принял правила игры: пару раз поворочался на неудобной кровати в комнате для гостей, притворился вусмерть спящим, а когда притихли и все остальные — кинулся со всех ног к выходу из особняка. Конечно, всё было не так просто, как могло показаться на первый взгляд: я снова столкнулся с проклятой лестницей и, поскользнувшись ещё на пороге, скатился с неё кубарем, на всякий случай ударившись затылком о каменную плитку под домом. Помню, как в ушах засвистело, а уже через пару секунд я каким-то неведомым образом оказался сидящим на высоком заборе. Попытку слезть по-человечески я, естественно, отмёл сразу же, поэтому и решил прыгнуть с высоты почти в три ярда — прямо на то самое кашпо, которым около часа назад едва не размолол себе рёбра. Что было дальше — одному только Богу известно. Я где-то смог найти ещё водки, полтора колеса амфетамина и несколько таблеток то ли нембутала, то ли секонала. В общем, Рождество явно удалось. Но особенно удался курс реабилитации, преподнесённый мне отцом в качестве подарка на все ближайшие праздники. В рехабе я провёл три месяца. Сначала связанный, потом запертый, вынужденный каждый день слушать проповеди и унылые рассказы таких же пойманных на ошибке… это было отвратительно. С тех пор, ловя флешбэки при виде цветочных горшков, я не притрагивался даже к пиву. Впрочем, хватило меня чуть больше, чем на полгода. Тоже неплохо — я думаю. Особенно если учитывать, что это был самый долгий и, в общем-то, единственный перерыв с шестнадцати лет. — Неужели, — тянет Юнги, стоит мне только пройти в гостиную. — Я и правда послал его на прошлое Рождество? — бесцеремонно начинаю я, ещё даже не успев сесть. Стыдно признаться, но я так и не смог припомнить тот момент, когда умудрился это сделать. Не знаю даже, каким образом — с помощью телефона или сигнала в космос… Правда. Не помня этого, я даже не могу начать испытывать вину. Спросил просто потому, что стало интересно. — Я не слышал этого, — друг уже в который раз за день тяжело вздыхает и присаживается в кресло. — Он рассказал мне об этом несколько дней спустя. В гостиной темно и, теперь уже, тихо. В камине горят и потрескивают дрова, а тени огня причудливо скачут по стенам, обитым дорогими, даже по моим меркам, деревянными панелями. Эта картина вполне могла бы заворожить и подарить некое ощущение уюта и тепла, но я, да и Юнги тоже, прекрасно понимали, что разговор уже сейчас обещал быть нелёгким. Я плохо видел его глаза, а он — даже и не пытался на меня смотреть. Однако в воздухе, затянутом ароматом почти догоревших в камине дров, явно читалось одно: ты, Ким Тэхен, кусок дерьма. Но Ким Тэхен с этим никогда и не спорил. Почему вообще этот факт до сих пор являлся для кого-то откровением? — Он сказал, что просто хотел в последний раз поздравить тебя с Рождеством, а потом — попрощаться навсегда. Но… — продолжает Юнги, пока я не решаюсь даже вдохнуть, не то что пройти наконец вглубь гостиной. — Сначала он решил напомнить тебе о времени, которое вы провели вместе. Как гуляли, переписывались… что-то там ещё — я не вникал. И, по его словам, тебе это очень не понравилось. Ты что-то кричал, называл его придурком, вспомнил про какую-то вечеринку у Мэтта, а потом послал и бросил трубку, — Мин непонимающе мотает головой. — Он резюмировал это тем, что то Рождество стало худшим в его жизни. Попросил передать тебе всего доброго — и всё. С тех пор о тебе мы не говорили. До вчерашнего дня. Он снова замолкает, вертит в руках бокал с красным и, наверняка, невероятно дорогим вином, после чего делает тяжёлый глоток. Когда сказанные им слова наконец отфильтровываются моими барабанными перепонками, моё лицо ощутимо искажается. Я больше не чувствую себя провинившимся щенком, которого вот-вот должны были макнуть мордой в обгаженный угол, — я чувствую, как во мне закипает кровь. Верхняя губа ползёт к носу, я поднимаю голову и сжимаю кулаки. Вечеринка у Мэтта. Забавно. Понятия не имею, что он говорил мне до того, как слово взял я, но сказанное мной значило очень многое для нас обоих. Я помнил этот вечер как вчера. В мельчайших деталях: в чём был одет, что пил, о чём говорили полсотни гостей — и то, что сделал. Он тоже помнил. Не сомневаюсь, он прокручивал этот вечер в голове тысячу раз, особенно когда снова и снова пытался выйти со мной на контакт. Вечеринка у Мэтта. Гребаная вечеринка у гребаного Мэтта. Вот уж не думал, что спустя столько лет я всё ещё буду реагировать на произошедшее тогда — без капли рефлексии. Да, я поступил тогда хреново. И, держу пари, стоило мне заикнуться об этом на прошлое Рождество, он пытался наконец разобраться, почему. Жаль, что я был не в том состоянии, чтобы напомнить ему о его поступке. — Больше ничего не захотел рассказать? — давясь гневом, процеживаю сквозь зубы. — Нет, — друг наконец поворачивается ко мне, смотрит прямо в глаза, не моргает, и, клянусь, в его взгляде я читаю явное: завязывай с этим. — А должен был? — Рассказал бы, что произошло на вечеринке у Мэтта. Чтобы ещё сильнее убедить тебя в том, что я кусок дерьма. Юнги непонимающе вздёргивает брови. Проклятье. Да, мы друзья, но я не планировал посвящать его в подробности этой истории прямо сейчас. — Он никогда не пытался выставить тебя куском дерьма, Тэхен, — отвечает друг. — Ты сам с этим прекрасно справляешься. В принципе, я с этим солидарен. — Мне плевать на то, что произошло между вами, понимаешь? — видимо, мы оба и правда ему надоели. — Я устал от ваших дрязг. Сначала он доставал меня расспросами о тебе на протяжении почти трёх лет, теперь этим решил заняться и ты. Я не ваш посредник и не пёс-поводырь, который должен привести одного идиота к другому. Встретьтесь наконец, набейте друг другу морды, потрахайтесь или чем вы там занимались — и отстаньте от меня. Ладно? Его преувеличенная серьёзность здорово меня веселит. Задранная от злости верхняя губа резко расслабляется, и рот растягивается в улыбке. Он прав — мы оба переборщили с его услугами. — Но правда, почему ты никогда не интересовался, что тогда произошло? — я мысленно отметаю всё сказанное за ненадобностью и прохожу наконец вглубь гостиной, падая в кресло напротив. — Я знаю тебя сто лет, Тэхен, — Юнги тоже резко меняет тон. — Не помню, чтобы ты хоть раз в жизни задерживался рядом с кем-то больше, чем на полгода. Только я почему-то стал исключением. — Потому что нам обоим ничего не надо друг от друга. Мин согласно кивает и, в один глоток допив остатки вина, решает продолжить обмен вопросами: — Почему ты решил выйти с ним на контакт? Я опускаю глаза в пол. Это сложно. Настолько, что я вновь ощущаю болезненный удар под рёбра — то ли накатили воспоминания, то ли пришло время трамала. Рефлекторно хлопаю себя по карманам в поисках спасительной оранжевой баночки, и, хвала богам, в этот раз мне хватило мозгов не сунуть её в бардачок. — Так вышло, — подгадав момент, когда Юнги отвлечётся, чтобы плеснуть себе ещё вина, высыпаю две последние таблетки прямо в рот. — Обстоятельства и всё такое. Многое при… Резко прикусываю язык — и почти не чувствую боли. Порошок трамала заморозил практически всю ротовую полость. «…шлось переосмыслить» — вот что я собирался сказать. Юнги ещё не готов к этому разговору. Я пока не готов ни признаться себе в случившемся, ни проговорить нечто подобное вслух. Иногда я пытался убедить себя в том, что отныне это — мой козырной туз, нечто, что могло стать для меня спасательным кругом в определённый момент. Но, честно говоря, ещё не придумали ни одной ситуации, в которой наличие чего-то подобного могло бы послужить помощью. — Неважно, — продолжаю я. — Просто хочу с ним поговорить. В последний раз. Или какие там ещё высокопарные речевые обороты он использовал, когда звонил тебе после Рождества. Я не собирался его мучить, как ты выразился, и смогу пережить, если он откажет. Мне всё равно… Снова кусаю язык — и снова ни черта не чувствую. Мне пора заканчивать общаться с Юнги. В его присутствии я не могу перестать пытаться откровенничать. «Мне всё равно» — не то, что я собирался сказать. Я успел остановиться, не договорив ещё два слова. Они полностью меняли и тон сказанного, и суть, а заодно — и мою роль. Слишком рано. А поздно, скорее всего, наступит намного раньше, чем я всё-таки соберусь с мыслями. — Ладно, — пожимает плечами Мин. — Как скажешь.