23810: p' city, j' boy

Я продираю глаза только после полудня. Под рёбрами уже ноет, а в висках свербит так, будто ночь я провёл не в постели, а, как минимум, на унылой тусовке у Эллиота Риверса. Несмотря на то, что каждая такая вечеринка была хороша только потому, что алкоголь там разбавляли амфетамином, времена тогда были славными. Мне едва стукнуло восемнадцать, моей зависимости — ровно два года. На тот момент я ещё не мог купить пиво в Волмарте, но уже давно успел побывать постоянным и самым почитаемым клиентом почти у каждого мало-мальски сносного барыги в Чикаго. С Риверсом я не был знаком лично. Он был одноклассником Юнги, с которым они любили зависать на званых ужинах своих родителей по пятницам и на сумасшедших вечеринках в летнем домике Эллиота чуть ли не каждую субботу. В один из таких уикендов я туда и попал. Сказать, что я был впечатлён — не сказать ничего. Небольшой домик, предназначенный разве что для уютных семейных посиделок, был под завязку набит огромным количеством всевозможного пойла, веществ и кучей напомаженных мудаков, почему-то считавшихся «золотой молодёжью». Я заранее знал, что Эллиот Риверс был претенциозным придурком с тоннами папиного бабла на счету, но и подумать не мог, что секьюрити на входе в дом на опушке леса повесит мне на запястье кислотную бирку и буркнет что-то вроде: «веди себя прилично». Услышав это, я уже был готов показать и ему, и хозяину вечеринки, и всем собравшимся весь уровень моего приличия, но Юнги вовремя толкнул меня в спину и провёл в гостиную. Глаза мудаков тут же уставились на меня, оценивая стоимость одежды и аксессуаров, пока я пытался собрать в кучу свои — уже здорово пьяные. Чтобы пренебрежительно вскинуть брови, им хватило пары секунд; чтобы захотеть стать моими друзьями — бутылка водки и Центурион, которую я случайно выронил, пока искал мелочь, чтобы отблагодарить доставщика за быстро приехавшую пиццу. Да, я всегда был своим среди мудаков всех мастей и форм. Папины деньги обеспечили вход на подобные унылые мероприятия не только собравшимся на вечеринке Эллиота Риверса, но и мне. Я пользовался положением много раз, разочаровывался и повторял свои действия по кругу, пока ближе к двадцати двум годам мне это не наскучило. В один момент просто как обрубило. Накачивать себя алкоголем стало утомительно и даже болезненно; наркотики больше не приносили удовольствия, а весёлые и увлекательные галлюцинации уже больше походили на ночные кошмары. Я стойко держался несколько месяцев, позволяя себе пару банок пива в неделю и косячок, чтобы расслабиться после написания очередной курсовой или лабораторной по праву, но к прошлому Рождеству всё планомерно вернулось на круги своя. Наверное, это случается с каждым наркоманом: отступает кайф, появляется ощущение, что теперь до конца своих дней можно быть трезвым, потом откат, снова кайф, да ещё и такой, каких он давненько не видывал, рехаб — и вот он уже здесь, смотрит на больничные счета и не понимает, как до такого докатился. Я всё это видел. Чувствовал. Испытал на себе. И до сих пор не мог понять, как можно было проворонить подобное… ладно, к чёрту. Кофеварка запищала ровно вовремя — я как раз закончил размышлять о бренности бытия. Затушив окурок прямо о сумму в больничном чеке, встаю из-за стола и беру приготовленный кофе. Первый глоток выходит тяжким — размокшая молотая субстанция горчит, не принося совершенно никакого удовольствия. Ещё ни один кофе, сваренный где угодно, хоть на коленке у известного индуса-кофемана на въезде в Линкольн-Парк, не был так хорош, как тот, который я три года с неимоверным наслаждением лакал в кофейне на кампусе Чикагского университета. Там он действительно был невероятным. Настолько, что лекции, на которых я и так почти не появлялся, совершенно переставали меня интересовать. Я мог выпить три или четыре стакана только за утро, разбавляя божественный эликсир всевозможными бесплатными сиропами, а иногда и кое-чем повеселее, и только после этого находил в себе силы переступить порог университета. Ну, почти. Ещё около часа после выпитого я прозябал в импровизированной курилке, поглощая сплетни и восторженные взгляды. Да, верно говорят: учёба в университете — самое лучшее время в жизни. Сегодня же туда заеду. Остатки богомерзкого напитка летят в раковину вместе с кружкой, и я выхожу в коридор. Боль под рёбрами усиливается — что-то в районе поджелудочной учуяло запах кофе. Уже привычно. Я переживал это каждое утро, кидая под язык пару спасательных кружков розового цвета, но сегодня, как назло, никак не мог отыскать в карманах нужную баночку. Проклятье. Я выпил последние таблетки ещё вчера, дома у Юнги, и совершенно забыл об этом, вырубившись сразу по приезде. Дело плохо. Впрочем, и к этому я уже привык. — Да? — едва голос нужного мне человека пробивается сквозь оглушавшие меня гудки, я расслабленно выдыхаю — в последнее время выловить его было практически невозможно. — Джекки, — выходит куда более воодушевлённо, чем я планировал, — Вечер свободен? Я резко оборачиваюсь, ощущая недовольный хруст шейных позвонков, и встречаюсь взглядом с мигающим циферблатом, инкрустированным в индукционную плиту: почти три часа дня. Куда вновь потерялось чуть больше часа моей жизни? — Трамал? — Джекки знает меня лучше всех. — И окси, — я мотаю головой в пустоту. С каждой пройденной секундой боль под рёбрами усиливается, на спине начинает проступать пот. Дела идут паршиво. — Заеду через полтора часа. Нужно много. Джекки бросает одобрительное «ладно» и кладёт трубку. Ещё несколько минут после этого я бесцельно и беспрерывно пялюсь в стену напротив. Тиснение на обоях — нечёткие полосы разной формы и размера — отчего-то увлекают и заставляют погрузиться в размышления. Оксикодон. Опиоид, способный вызвать серьёзную наркотическую зависимость. Неужели я и правда до этого докатился? Последнюю неделю трамал меня не удовлетворял. Его действия хватало, в лучшем случае, на пару жалких часов, а моё проклятое подреберье болело перманентно. Оттого и приходилось повышать дозу до неприличных значений. Ещё и вырубало постоянно — видимо, подготовка к отчаливанию на тот свет. Я спал по четырнадцать часов в сутки, с трудом отрывал опухшее лицо от подушки, пытался очнуться с помощью кофе и, один хрен, ни черта не соображал в течение дня, двигаясь на автомате. Я даже не был уверен, что всё, что происходило на протяжении последней недели, существовало в реальности. Серьёзно, терпеть это было уже невозможно. Я постарался оценить потенциальные риски от приёма оксикодона: что-то вроде дезориентации, тошноты, высыпаний на теле, остановки сердца — но, честно говоря, плевал я на это. Возможно, следовало взять препарат послабее, однако, когда на кону стояла моя собственная смерть в агонии от боли, которая наверняка к концу дня охватит всё тело, или тихая остановка сердца — выбор был очевиден. Тошноту я переживу. Дезориентирован и без того постоянно. Высыпания вряд ли сделают мой и без того отвратительный видок ещё хуже. Так что, ничего не потеряю. Да и оксикодон — единственный анальгетик, который я знаю. Видел однажды. Но не суть. Встав наконец из-за стола, бреду в ванну. Наспех принимаю душ, также бреюсь, несколько раз до крови царапая подбородок, и задерживаюсь у зеркала, разглядывая себя с ног до головы. Вьющиеся волосы, которые я не укладывал уже, наверное, месяц, сейчас больше походили на воронье гнездо — я видел такие в парках, осенью, когда деревья теряли листву: пересохшие ветки, сплетённые в своеобразную корзинку, небрежно торчавшие во все стороны. Был ли в этом некоторый флер? Нет, я выглядел нелепо. Ещё хуже выглядело моё тело — одни кости, обтянутые тусклой кожей, как старый барабан. Я провожу пальцами по давно затянутым рубцам на бёдрах и пояснице, улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям — я заработал их, когда в пьяном угаре подрался с кем-то на вечеринке, устроенной непонятно кем, неизвестно где, и выпал в окно вместе со стеклопакетом. Больно не было — экстази и пиво сделали своё дело, — зато крови было немерено. Восемь швов сняли только через десять дней, и я сразу же вернулся к тусовкам и пьяным дракам. Хорошее было время. Тогда я плевал на всё ещё гуще, чем сейчас. Да к чёрту всё это. Не понимаю, что со мной происходит, и откуда эта проклятая тяга к рефлексии. Раньше я таким не был — не припомню даже, чтобы жалел о чём-то, что, казалось бы, должно было тронуть до глубины души — это просто не являлось моим стилем. Что-то изменилось. То ли сломалось, то ли наоборот — нежданно починилось. Я ведь сам вышел с ним на контакт… Снова он. В очередной раз он — человек, которого я самолично вычеркнул из своей жизни. Чёрт. Неприятно. И почему он всплывает в памяти именно в такие моменты? Будто уязвимость. Болевая точка, но явно хуже той, что расположилась под рёбрами. Эта — несколько выше. Там, где сейчас так чётко проступали тени костей, формой напоминая всё те же ветки, держащие гнёзда на самой верхушке… Хватит. Мотаю головой, после — махаю рукой, будто откидываю ментальную лопату для самокопаний. Я уже чувствую себя уставшим — а мой день ведь только начался. Дел ещё было по горло, но всё, что я успел сделать — наскучить себе самому. Великолепно. Выйдя наконец из ванной, хватаю первое, что попадается под руку — вязаный лонгслив «Банана Репаблик» и мятые джинсы. Пойдёт. Не на светский раут же собрался. Накидываю на плечи пальто и выхожу из квартиры. На лестничной клетке пасёт шмалью — кто-то из соседей тоже уже успел устать. Я непроизвольно улыбаюсь. Два года назад, когда отец решил, что мне давно пора научиться самостоятельности, первое, что он сделал — преподнёс мне ключи от дорогущих апартаментов на въезде в Вест-Сайд в качестве подарка на, кажется, День Труда. Иронично, но на тот момент я не проработал ни дня. Тогда я был увлечён бесконечными тусовками, бестолковым прозябанием в скучных компаниях и, периодически, учёбой в университете. Естественно, у меня не было денег ни на оплату коммунальных счетов, ни на клининг, ни даже на проезд на такси — до этого момента я почти всегда пользовался услугами частного извозчика, нанятого, опять же, отцом. Искать работу я не собирался. Жить здесь, на самом деле, тоже. Я ночевал там же, где мне бесплатно наливали, иногда просыпался в парке, а бывало, и возле него. План отца провалился ещё на этапе планирования — я, пусть и отдельно, но продолжал жить за его счёт, каждую неделю обналичивая присланные им чеки. В апартаментах я почти не появлялся — Вест-Сайд и его обитатели всегда вызывали во мне рвотные позывы. Они казались мне слишком претенциозными. Так называемый «высший средний класс», выползший в люди с никому неинтересных окраин. Клянусь, я узнал бы каждого из них просто по тому, насколько комично-надменными были их лица. Такие, как я, сразу опознают таких, как они. В них нет ни капли правды. Одна только жалкая претензия на уникальность. Но в тот раз я здорово ошибся. В ту ночь, когда я выпал из окна второго этажа, я, накачанный обезболивающими, отказался от госпитализации и ушёл из больницы. В таком виде я не решился показаться на глаза отцу, поэтому пришлось вспоминать адрес подаренной им квартиры. Только ключей у меня не оказалось. И когда я уже почти смирился с мыслью о том, что ночевать придётся под дверью собственной квартиры, обитатели соседней — решили прогуляться до ближайшего барыги. Если честно, я плохо помню, что творилось той ночью. Кажется, я то и дело смешивал виски с пивом, а после этим же напитком мне обработали один из швов, разъехавшийся из-за диких танцев. И тогда же я узнал, что эти самые апартаменты на въезде в претенциозный Вест-Сайд, на самом деле, были предназначены для таких же, как я. Билл — мой новоиспечённый сосед — оказался здесь, когда его родители решили, что ему пора научиться самостоятельности. Чуть позже я познакомился с Кейтлин — девушкой, чья квартира находилась прямо под моей. Думаете, она сама её купила? Ещё бы. Её родители, поняв, что не справляются с дочуркой, плотно подсевшей на хмурый, решили, конечно же, научить её самостоятельности, просто избавив себя от её присутствия. Она умерла в начале года. Я узнал об этом только тогда, когда по всему дому распространился едкий трупный запах. Это был передоз. Кейтлин умерла за месяц до того, как её позеленевшее тело обнаружили экстренные службы. Всё это время в её квартире работал кондиционер — он поддерживал «комфортную» для трупа температуру и влажность, а после — фреон закончился, и началось разложение. Поучительно, не так ли? Наверное, тогда же я и задумался о том, что пора завязывать. Ненадолго, конечно, но я, по крайней мере, всё ещё оставался живым. Ударом ноги откинув подъездную дверь, я ощущаю, как холодный и мокрый осенний воздух безжалостно бьёт меня прямо в лицо. Проклятая морось не прекращалась уже неделю, делая и без того отвратительный октябрь ещё более мерзким. Ненавижу осень. Опавшие листья, пожухлая коричневая трава, серое небо — от всего этого веяло безнадёгой и… смертью. Долгой, как процесс сбрасывания листвы, и мучительной — как ожидание весны. Удивительно, насколько сильно меняется восприятие сезонов с возрастом. Ещё лет десять назад я с упоением ждал каждого из них — белоснежной зимы, ароматной весны, яркого лета, разноцветной осени. В детстве всё кажется иным — более чарующим, что ли. Когда ты ребёнок, в тебе ещё горит огонь, а вокруг — царит безмятежность и покой. Там ты всегда в мире с окружением и, что главное, с самим собой. Там ещё нет смерти. И неизвестна боль. Тьфу. Плюю прямо себе под ноги. Снова скатился в экзистенциализм, зачем-то заговорил стихами с самим собой. Что-то явно во мне меняется. И мне это совершенно не нравится. Сев в машину, завожу мотор и, ожидая, пока воздух в салоне прогреется, стараюсь больше не думать, а сосредоточиться на ощущениях. Подреберье ноет так, будто полчаса назад я был не в душе, а на боксёрском ринге. Ещё немного времени — и поджелудочную начнёт пробивать током, — знаю, проходил. Нужно как можно скорее разобраться с делами, одна мысль о которых шевелит мне волосы на затылке. Встречи с отцом никогда не сулили ничего хорошего. Страшно было представить, о чём пойдёт разговор на этот раз — о необходимости поиска «достойной» работы или чёртовом наследии, на котором он был так сильно помешан. Я и сам прекрасно осознавал, что давно перестал соответствовать образцу идеального члена семьи Ким. Я даже университет не окончил, залетев в рехаб прямо перед окончанием финального курса. Что уж говорить о том, что семейное дело — быть грёбаным адвокатом — меня вообще никогда не привлекало? Я всю жизнь мечтал быть безработным, а не пыжиться, чтобы отмазать очередного придурка от тюремного срока. И пускай бы меня считали никчёмным, недостойным или лишили наследства — зато я был бы счастлив. Мне так кажется. Пока, правда, я сумел стать только никчёмным. Надеюсь, и остальное уже не за горами.

***

Припарковавшись у самого дома минут двадцать назад, я так и не решаюсь не то чтобы выйти — даже взглянуть в сторону каменной кладки, ведущей к крыльцу. Ворота, приветственно распахнутые дворецким специально для меня, выжидающе давят. И я был бы вовсе не против, чтобы их массивные прутья, выгнутые в разные стороны, внезапно сорвались с петель и оставили от кузова и, что уж греха таить, от меня лишь подобие мокрого места. Просто для того, чтобы давление перестало наконец быть фигуральным. Мне перестаёт казаться, что я перебарщиваю с рефлексией — теперь я в этом уверен. Вчера, сидя в машине перед особняком Юнги, я выполнял абсолютно идентичные действия — гонял туда-сюда мысли о смысле. Разница заключалась только в контексте. И в отсутствии заочного рвотного рефлекса от предстоящего разговора. Или это от катастрофической нехватки анальгетиков в организме?.. Сложно сказать. И первое, и второе выводило из себя одинаково. Пытаюсь собрать всю волю в кулак и повернуть голову. Выходит плохо — воли во мне отродясь не было. Выдыхаю и тут же ощущаю, как нечто предательски бьёт мне под дых — то ли чёрт, поселившийся под моими рёбрами, то ли осознание того, что, сидя здесь, я впустую теряю время. Ладно, хватит. Лениво вылезаю из машины и, кутаясь в пальто, бреду к дому. Дверь тут же открывается, пугая меня родным запахом кристальной чистоты, дорогого дерева и претенциозности. Аж до дрожи. Дрожи от злости. — Добрый вечер, мистер Ким, — кланяется дворецкий. Его зовут Уолтер. «Какой к чёрту вечер?» Я рефлекторно бросаю взгляд на «Касио», плотно сидящие на моём запястье, — начало шестого. Матерь божья. — Ага, добрый, — плохо имитирую улыбку и, отдав Уолтеру своё пальто, чувствую себя абсолютно голым. Лонгслив облегает худые плечи, а оверсайз-джинсы почему-то совершенно не добавляют мне пары-тройки лишних фунтов. Вкупе с нездорово-сероватым цветом лица и растрёпанными кудрями я похож на героинового торчка, который вот-вот отдаст Богу душу… почему похож? Я и есть торчок. Я нахожу отца в столовой. Увидев меня, он лишь разочарованно дёргает бровью. — Я удивлён, — отложив приборы в сторону, отец промакивает салфеткой уголки губ. — Не думал, что ты и вправду приедешь. «Я тоже». Пройдя глубже, подхожу к Крис — моей мачехе — и приветственно целую её в щёку. Она нравилась мне с самого начала и всегда была приятной, доброй женщиной, взявшейся буквально из ниоткуда около десяти лет назад. Наверное, я сразу понял, что она была именно той, в ком нуждался отец, вышедший наконец из пятилетнего траура, поэтому и не стал бунтовать. Рядом с ней на высоком стуле сидел Тэюн — мой младший брат. Ему едва исполнилось три года, а он уже вписывался в эту семью куда больше, чем я — ровно держал спину и подбородок, не чавкал и даже не думал сорвать с шеи этот нелепый нагрудник, больше похожий на жабо, снятое с мумии. — Как дела, мелочь? — впервые за долгое время искренне выгибаю уголки губ и легко щёлкаю брата по носу. — Нормально! — кричит он и тут же заливается смехом, заставляя всех собравшихся растянуться в улыбках. Я сажусь поодаль — с обратной стороны большого стола, но ровно напротив отца. Он внимательно наблюдает за каждым моим действием, оценивает с ног до головы и наверняка сразу подмечает, что я ещё ни разу не взглянул ему в глаза. Родные стены, мне кажется, начинают сжиматься. В воздухе нависло напряжение, а воцарившаяся тишина оглушала так, будто кто-то нещадно молотил в барабаны прямо над моей головой. Кто там сказал, что отчий дом — храм света и добра? Более мудацкого заявления и придумать было нельзя. — Я уволился, — других новостей всё равно у меня нет. — Вчера. — Почему? — отец закидывает ногу на ногу, а Крис, сидящая посередине, судорожно метает взгляд то в одну, то в другую сторону. — Я уезжаю в Питтсбург. Я наконец поднимаю взгляд, но смотрю осторожно, будто пробую отцовскую реакцию на вкус. Он горький, немного солёный и… скорбный. Такое на вкус горе. Заскорузлое, как черствая булка, но ещё живое. Для нас обоих. Питтсбург… Только сейчас осознаю, что прошло уже пятнадцать лет. Это больше половины моей жизни. В этом городе я в последний раз говорил с мамой, но и подумать не мог, что она останется там навсегда — пунктом в статистике смертности, ещё одной пыльной урной в каменной ячейке колумбария. Я помнил каждый день, проведённый в Питтсбурге: аномально теплую весну, цветущую акацию в парке аттракционов, сладкую вату, прилепавшую к нёбу. Помнил и номер отеля на Уильям Пенн Плейс, снятый отцом на долгих полгода под предлогом бессрочного отпуска. Позабыл только об одном — я не видел маму с момента приземления самолёта. «Понимаешь, Тэхен, мама много работает». Бабушка пыталась ободрить меня объятиями. От ее одежды пахло бинтами. Я помнил этот запах с тех пор, как в шесть лет сломал ногу, катаясь на роликах… И почему в бабушкиных глазах застыли слезы? Это потому, что моя мама никогда не работала? «Мама скоро приедет, Тэхен, вот увидишь. Она ни за что не пропустит твой день рождения». То восьмое апреля я провёл в одиночестве. Бабушка вручила мне торт-мороженое от «Баскин Роббинс» и, пряча взгляд, пробубнила поздравление. Она ушла раньше, чем я успел найти язычок, открывающий коробку. Отец пришёл только к вечеру. Я надеялся, что торт мы съедим вместе, но прослойка из мороженого растаяла уже через час, а бисквит размок и выглядел как старая грязная губка. «Я не голоден». Отец аккуратно выложил на стол подарки. Я пытался заглянуть в его глаза, найти ответы или хотя бы намёки на них, но видел только задумчивый, угрюмый профиль и слипшиеся от влаги ресницы. И запах бинтов. Гораздо более сильный, чем тот, что я учуял на одежде бабушки. В последнее время от отца так пахло постоянно. «Пап, почему ты плачешь?» Он замер, держа в руках последнюю коробку. Я видел, как поджались его губы, он тяжело сглотнул, помотал головой и опустил наконец подарок. На открытке, прикреплённой к банту, было написано: «От мамы». «Нет, Тэхен, я не плачу. Просто на улице дождь, вот я и промок». Дождь? Я не слышал. И почему тогда луна так ярко светит? «А мама приедет?» Отец уже собирался покинуть номер, но вновь замер, крепко сжимая пальцами дверную ручку. Я почему-то почувствовал вину. Мама не хотела меня видеть? Это потому, что я отказался есть рыбу в самолёте? «Мы поедем к ней на следующей неделе». Отец присел на корточки и, взяв мои ладони в свои, осторожно поглаживал кожу большими пальцами. Странно, но ещё вчера он выглядел иначе — под глазами не было морщин и синевы, брови не были взлохмачены, а губы не дрожали. «Обещаю». Я мотаю головой. Я забыл ещё кое-что. Вкус сладкой ваты и цветущая акация больше не казались мне такими существенными. Я вспомнил солнечных зайчиков, резво скачущих по мраморному крыльцу. Я пытался угнаться за ними, ступал на них ногами и отчего-то смеялся — и совсем не заметил, как зацепился за что-то металлическое. Подняв глаза, я встретился взглядом с кем-то будто бы не живым — его кожа была белой, как снег, ноги дрожали, губы едва двигались… Призрак, — подумал я. Но зачем ему маленькая лестница? Когда я пришёл в себя, его уже не было. Отец взял меня за руку, помог подняться. Я в страхе оглядывался, но призрак, как мне казалось, растворился в воздухе. В нос ударил едкий запах — то ли йод, то ли бинты. Давясь страхом, я продолжал оглядываться. Всюду слышался звонкий стук — стучали лестницы — такие же, как у призрака на крыльце. Но зачем им колёсики?.. Что это было, я понял только много лет спустя. Я посчитал лестницами ходунки — роляторы, которые служили дополнительной поддержкой для ослабших пациентов онкологического центра. Ровно такие же я заметил в углу палаты, в которой лежала мама. В тот день, ровно через неделю после моего восьмого дня рождения, я увидел её впервые с момента приезда в Питтсбург. В тот вечер я в последний раз слышал её голос. Через несколько часов она умерла. Пять минут спустя я узнал, что такое рак, и почему моя мама и человек, которого я видел на крыльце, были похожи на призраков. С того момента я уже не был прежним. Мне всё ещё было восемь лет, но смерть больше не казалась мне детской страшилкой, с которой я никогда не встречался в реальности. Моя жизнь изменилась — так же бесповоротно, как и цвет волос отца, начавший блестеть сединой. Он тоже помнил об этом. Прямо сейчас, пятнадцать лет спустя, он видел это, я клянусь, ещё чётче, чем я. Потому и молчал. — Надолго? — прочистив горло, спрашивает наконец отец. — Не знаю. Смотря, что понимать под «надолго». На пару месяцев? Возможно. Или до конца жизни? Тоже вероятно. — Уолтер, принесите мне чековую книжку. — Не нужно, — я понимаю, к чему он клонит, оттого и отрицательно мотаю головой. Крис, терпеливо молчавшая всё это время, кладёт свою мягкую ладонь на мою — огрубевшую от хлористой воды — и легко поглаживает, намекая, чтобы я не сопротивлялся. — Ты ушёл с работы и решил уехать в другой город, — листая чековую книжку, отец смотрит на меня исподлобья. — Тебе нужно на что-то жить, пока… пока ты не встанешь на ноги. Или «пока ты не поумнеешь»? Что именно он хотел сказать? — У меня есть деньги, — я мысленно пытаюсь пересчитать собственные накопления. Меньше пары тысяч баксов? В лучшие годы я тратил столько за тридцать минут. — Выходное пособие? Не смеши меня. Он прав, я — сдаюсь. Этих денег вряд ли хватит даже на перелёт. А я ведь, ко всему прочему, ещё и наркоман. И, судя по взгляду отца, он уже давно подозревал, что рехаб не стал для меня исцелением. — Ладно, — поверженно выдохнув, я устало массирую переносицу и ощущаю, как к горлу подступает ком из моей собственной ущербности, — Я всё верну, когда… когда-нибудь. Резко поставив подпись на чеке, отец вновь поднимает на меня взгляд и, кажется, здорово над чем-то задумывается. Он в очередной раз осматривает меня с ног до той части тела, которую не закрывает собой широкая столешница, подмечая и тёмные круги под глазами, и серый цвет лица, и мятую одежду. Я выглядел паршиво — это сложно отрицать, но этот факт мало трогал меня ровно до тех пор, пока я не вошёл в этот дом. Во взгляде отца отчётливо читалось — нет, мучительно вырезалось прямо на мне, его первом сыне — тяжёлое разочарование. Я уже замечал нечто подобное раньше — возможно, когда он навещал меня в рехабе, наблюдая за тем, как я, привязанный к койке, плачу и корчусь от невыносимой боли, или когда, выйдя оттуда, решил, что могу с лёгкостью наплевать на семейные традиции и прочую высокодуховную чушь и устроиться работать в компанию, годовая прибыль которой в несколько раз ниже стоимости этого чёртова дома. Но я не видел этого настолько… ясно. Неприкрыто. Без капли ситуативного сочувствия. Или я ошибаюсь? Возможно, это… смирение? Принятие того, что я — его ничтожный и жалкий первый сын — совершенно не исправим? Я осторожно перевожу взгляд на Тэюна. Не обращая никакого внимания на висевшее в воздухе напряжение, он аккуратно раскладывает по тарелке квадратные кусочки тоста, затем берёт их по очереди, макает в арахисовую пасту и отправляет в рот. Коричневая субстанция — жидкая, маслянистая и почти неуправляемая, — но он справляется с ней куда лучше, чем можно было ожидать. Осторожно промакивает уголком хлеба по керамическому краю, чтобы не запачкаться. Этот маленький человек уже сейчас куда более Ким, чем я. И я рад, что он сможет занять моё место. — Когда ты уезжаешь? — спрашивает отец и, переведя взгляд на Уолтера, принесшего основное блюдо несколько испорченного ужина, обращается к нему: — Будьте добры, ещё одну тарелку для Тэхена. Поставив в центр стола большую плоскую тарелку, дворецкий поднял металлический клош и, кивнув, удалился. По столовой пронёсся пряный запах запечённой буженины, и я ощутил, как мой желудок сжался. В последний раз я ел, кажется, вчера или позавчера. Никак не мог найти на это времени — то мотался по больницам, то ожидал каких-нибудь новостей, то находился в отрубе, — на бегу закидывая в рот что-то вроде крекеров или энергетических батончиков, вечно валявшихся в бардачке. Оттого и похудел. Ну, отчасти. — Нет, я не голоден, — я останавливаю Уолтера, едва в поле моего зрения появляется тарелка. Сжавшийся в узел желудок, казалось, внезапно перекочевал к горлу, образовав комок. Чем сильнее по столовой распространялся запах мяса, тем отчётливее я ощущал тошноту. Видимо, мой организм уже отвык от нормальной еды и таким образом требовал привычной чашки кофе, пачки «Чиз-Ит» и пары сигарет. — Мне пора. С трудом встаю из-за стола, кое-как целую Крис и Тэюна, киваю на прощание отцу. Плетусь за своим пальто — и понимаю: не выдержу. Понятия не имею, как я оказался в уборной, но стоя на коленях перед унитазом и испуская дух, я был невероятно рад, что так и не смог забыть планировку этого проклятого дома. Выблевав, как мне казалось, всю жёлчь, я падаю на бедро и рукавом вытираю пот со лба. Отвратительно. А вновь возникшая боль под рёбрами усугубляла ситуацию ещё больше. Мне давно пора было принять хоть что-нибудь, и организм это прекрасно понимал. Благо, я лишь проблевался, а не начал корчиться в ломке прямо перед семьёй. Пора сваливать. Вцепившись ладонями в стену, с трудом поднимаю своё костлявое тело. Умываюсь, полощу рот, ощущая родной сладковатый вкус воды, смешанный с остатками жёлчи, и давлю очередной рвотный позыв. Какое слово хуже, чем «отвратительно»? Не могу вспомнить. Да и чёрт с ним. Осторожно вынырнув из уборной, быстро оглядываюсь и молниеносно, не сказав ни слова и не оставив даже тени, наконец сваливаю.

***

— Давай быстрее! — остановившись у дома Джекки, я, наблюдая за тем, как он не спеша приземляется на переднее пассажирское сиденье, теряю самообладание. — Твою мать, Джекки! Давай их сюда! Не понимая, в чём дело, друг какое-то время растерянно пялится на меня, оценивает состояние и пытается найти причину спешки. Меня запоздало трясёт. Ощутимая ломка из-за полного выведения принятого вчера трамала должна была начаться около полутора часов назад, но опоздала по каким-то собственным соображениям, жадно ударив меня под дых только на подъезде к Саут-Сайду. Я несколько раз останавливал машину, чтобы очистить желудок или покричать в ладонь от невыносимой боли под рёбрами. Меня лихорадило, обдавало холодным потом и выворачивало суставы. До этого момента я был уверен, что подобный эффект может дать разве что метадон, но никак не безобидные таблетки от боли. Ошибался. Да и ломка у меня, считай, впервые. Ту, что довелось испытать в рехабе, я, слава богу, почти не помню — капельницы постарались. Зато помню чёртовы ремни — и как ещё долго не мог сгибать запястья. — Бери, Господи, — достав из кармана прозрачный пластиковый пакет, Джекки бросает его мне на колени. Будь я в состоянии, посчитал бы себя прокажённым, но сейчас у меня нет на это времени. — Когда ты успел так плотно подсесть? Забыл уже про барбитуру? Проигнорировав его слова, я разрываю пакет и высыпаю в ладонь три таблетки трамадола. Этого должно было хватить, чтобы погасить ломку и немного притупить боль, которая никак не давала мне разогнуться. Я разжёвываю таблетки, кончиком языка размазывая немного кашицы по подъязычному пространству, чтобы ускорить всасываемость, и расслабленно откидываюсь на спинку сиденья. Дело оставалось за малым — выждать десять минут, пока вещество попадёт в кровь. Всего лишь десять минут… Время приготовления того самого кофе из кофейни возле Чикагского университета. Чёрт побери, я мечтаю о нём даже тогда, когда моё тело выворачивает наизнанку. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Джекки не выдерживает и дёргает меня за руку. Я нехотя открываю глаза, пытаюсь сфокусировать взгляд, но выходит плохо — за стёклами машины безобразно темно, а такой феномен, как уличное освещение, судя по всему, Саут-Сайду до сих пор не был знаком. — Надеюсь, ты взял с собой ствол, — говорит Джекки, пытаясь высмотреть что-то в заднем окне моей машины. — Что? — я мотаю головой и, как на автомате, сильно жму пальцами под рёбра. Отпустило. — Не знаю, как у вас в Вест-Сайде, но здесь на такой тачке лучше не показываться. Я мало что соображаю. Причём здесь вообще тачка? И почему Джекки спросил меня про ствол? — Ясно, — он тяжело выдыхает. — Давай на пассажирское. Я даже не успеваю осознать его слова, а Джекки уже каким-то образом преодолевает расстояние до водительской двери и, резко её распахнув, толкает меня на пассажирское сиденье. — Аккуратнее! — возражаю я, чувствуя, как рычаг передач больно впивается мне в задницу. — Ага, — Джекки фыркает. — Скажи спасибо, что это я, а не какие-нибудь отморозки вроде Уоллиса или его дружков. Кто такой Уоллис? Я что, похож на человека, который знает всех отморозков в округе? — Сворачивай на Винсеннс-авеню, — я упускаю тот момент, когда Джекки заводит машину, и прихожу в себя только тогда, когда замечаю подсвеченный дорожный знак на семьдесят девятой улице. Затормозив на светофоре, Джекки смотрит на меня и непонимающе хлопает длинными ресницами. — Я хочу кофе. — Какой к чёрту кофе? Вытянув губы в странном выражении, цепляюсь взглядом за электронные часы на приборной панели — без четверти девять. Время текилы и знакомств, предвещающих беспорядочные половые связи, но явно не кофе. — Американо, Джекки, — сказав это, я, сам не понимая почему, внутренне умираю от смеха. — Сворачивай на Винсеннс и езжай до Чикагского университета. Друг приходит в себя только после того, как стоящий позади нас мудак недовольно давит на клаксон своей машины. Он резко выжимает сцепление и сворачивает на нужную улицу, не сказав больше ни слова против. Замечательно. Я расслабленно обмякаю на пассажирском сиденье. Боль наконец отпустила — дышать явно стало легче. Перед глазами всё ещё было туманно, но в сравнении с тем, что я ощущал сорок минут назад — это ничто. Руки больше не тряслись, суставы встали наконец на свои места, а мысли улетучились, оставив после себя разве что желание смазать горло горьковатым, слегка палёным и, как и раньше, чересчур горячим кофе. И почему меня так тянуло туда? Кофеен, подобных той, в Чикаго немерено, но ни одна, будто бы, не обладала той же неповторимой атмосферой. Я закрываю глаза. Я снова там — в октябре две тысячи двадцатого года. Рядом Юнги. Он то и дело добавляет в стоявший перед ним бумажный стакан новые порции сахара, я — осуждающе наблюдаю за этим беспределом, подтягивая вяжущий рот американо. «Зачем ты это делаешь?» Он поднял взгляд и таращился на меня так, будто я попросил с ходу назвать все законы аэродинамики. По очереди открытия. Без права на запинку. «О чём ты?» Ловким движением пальцев я срываю с переносицы солнцезащитные очки и кладу их рядом. Хотел, чтобы он тоже видел мои глаза. Хотел быть с ним откровенным. «Какой толк пить кофе, если от него не останется никакого вкуса?» Он всё ещё, будто бы, ни слова не понимал — словно я говорил с ним на суахили. Он хлопал ресницами, неловко улыбался одним уголком рта и осторожно размешивал пять порций сахара, которые уже успел добавить в свой остывший кофе. «Не хочу омрачать момент противной кофейной горечью». Вскинув бровь, я проследил за тем, как он, закончив наконец измываться над моим любимым напитком, решился сделать глоток. И у него почти получилось. Я громко рассмеялся, наблюдая за тем, как он, морщась от сладости, едва не выплюнул этот несчастный глоток обратно в стакан. «И как оно? Подсластил момент?» Юнги уже собирался ответить мне нечто, наверняка, едкое и обидное, но… это вообще был не он. Он на дух не переносил кофе, сваренный вне его собственного дома. Это всегда вызывало у меня вопросы, но… сейчас вообще не об этом. Я резко вздрагиваю, выпрямляю спину и устраиваюсь на пассажирском сиденье, как на уроке фортепиано. Это был он — его слова и привычка разбавлять кофе бессовестным количеством сахара. Я тогда ещё спросил, почему он просто не взял чай — чёрный, зелёный, тошнотворный каркаде или белый — выбрать можно было какой угодно. Но он лишь помрачнел и сказал, что у него аллергия… Нет, стоп! Я мотаю головой, пытаясь выбросить из головы его образ. Какая, мать его, аллергия? На какой, чёрт возьми, чай? Почему я вообще думаю об этом? Ответов на эти вопросы у меня не было. Скажу лишь одно: аллергия на чай — реакция на какой-то там белок, содержащийся в листьях, — самое глупое, о чём мне приходилось слышать. В этом, будто бы, не было никакого смысла… как, впрочем, и в том, что я до сих пор об этом помнил. Я пытаюсь взять себя в руки, но его чёртов образ ни в какую не хочет покидать мои мысли. Я почему-то помню всё — каждое движение, каждый взгляд исподлобья, эту лёгкую улыбку, слегка обнажавшую белые зубы… Чёрт возьми, это было так давно. Ещё вчера я не помнил и минимума из того, что сейчас видел прямо перед собой. Наверное, это действие трамала — всё, что даже отдалённо можно назвать наркотиком, способно воскресить кучу ненужных воспоминаний. Однажды, будучи в слюни обдолбанным кокаином и ещё несколькими унциями дешёвого пива, я внезапно вспомнил про паренька, с которым учился в начальной школе. Вспомнил даже, какого цвета были его плавки, когда летом после третьего класса я случайно встретил его в бассейне на юге Даунтауна… За все четыре года, которые мы проучились в одном классе, я даже парой фраз с ним не перекинулся, но стоило кокаиновой пыли коснуться слизистой моих прожжённых ноздрей, как резко появилось желание высказать несчастному Джону Лоуренсу всё, что я о нём думал. В общем, во всём этом не было ни капли смысла. И не стоило даже пытаться найти ответ на вопрос «почему?» в наркотических триппах. Каждый наркоман и без того его прекрасно знал. Я окончательно прихожу в себя только на подъезде к кампусу. Мысли рассеялись, я закурил и мельком взглянул на Джекки. Джекки… мой дорогой друг. Никогда бы не подумал. Жизнь иногда так непредсказуема. Мы были знакомы года, наверное, четыре, но не были близки ровно до того момента, пока я не устроил себе передоз на прошлое Рождество. Удивительно, как всего одно событие — совершенно, как я тогда думал, незначительное — может изменить огромное количество устоявшихся вещей. Это было нечто похожее на те разгоны, в которых вас предупреждают, что если доведётся побывать в прошлом, не стоит даже наступать на ветки под ногами… вернее, я воспринимал это именно так. Наверное, посредством подобных размышлений моей психике было проще справиться с произошедшим. Я бы соврал, если бы сказал, что та злосчастная передозировка никак на меня не повлияла. И то, что происходило сейчас — каждое моё действие, мимолётная мысль или что угодно, что я уже успел сделать, — прямое тому доказательство. Опять эта проклятая сентиментальность и неизвестно откуда взявшийся экзистенциализм. Я всю жизнь надменно называл себя нигилистом — так откуда во мне взялась подобная муть? Это тоже был трамал. Его вина. Я уверен. — Возьми мне тоже, — паркуясь задом почти на самом въезде на стоянку, Джекки легко толкает меня в плечо, чтобы я наконец обратил на него внимание. — Ещё дальше не мог встать? — взглянув в окно, я разочарованно цокаю языком. До входа в кофейню было ярдов двадцать, не меньше, а ноги уже сейчас, в сидячем положении, ощущались абсолютно ватными. — Слушай! Скажи спасибо, что я согласился проехать через весь город на твоей проклятой машине. Как ты вообще её водишь? Древнегреческий катафалк какой-то. Преувеличенно поджав губы и сведя брови к переносице, я иронично киваю головой. Ну конечно. Откуда Джекки, выросшему в какой-то дыре на окраине Ривердейла, знать, что значит быть счастливым обладателем БМВ М535? Эта машина — зверь. И она совершенно не предназначена для того, чтобы в неё грузили пакеты с полуфабрикатами, полученные по талонам. Потому она и не уцелела бы, простояв на Саут-Сайде даже несколько часов. Бедняки слишком завистливы, чтобы просто пройти мимо. Закончив гримасничать, я открываю бардачок и достаю из него бумажник. За всё, что мне заботливо упаковал Джекки, я должен был ему около двух с половиной сотен — фарма в наше время была, будто бы, на вес золота. Её ведь перевозили из Мексики или Пуэрто-Рико прямо в заднице. За это и приходилось доплачивать. — Вот, — я сую помятые сотки прямо в ладонь другу. — Сдачи не надо. — Так-так, — Джекки демонстративно выравнивает купюры и поворачивает голову, глядя на меня так, будто я должен ему ещё столько же. — А где компенсация за моральный ущерб, который мне нанесла твоя тачка? — Пошёл ты! Я открываю дверь и осторожно ступаю на асфальт. Я был прав — ноги совершенно не слушаются. Благо, хотя бы туман в голове уже успел рассеяться — теперь у меня было куда больше шансов доползти до входа, чем если бы я собрал полное комбо из побочных действий. Аккуратно обойдя машину, я останавливаюсь у водительской двери и жестом прошу Джекки опустить окно. — Ты знал, что Чикаго состоит не только из Саут-Сайда? — я запоздало реагирую на его слова. — От твоей дыры до сюда миль пять, не больше. Так какой, к чёртовой матери, весь город нам пришлось проехать? По глазам Джекки я вижу, что до него не сразу доходит, о чём я говорю. Он мечется, мотает головой, а после улыбается и, подняв стекло, тычет в него средний палец. Ожидал ли я чего-то другого — какого-то развёрнутого ответа или оживлённой дискуссии? Конечно, нет. Излюбленными аргументами Джекки всегда были средние пальцы обеих рук или красочные описания того, куда мне следовало пойти с моими душными придирками. За то я его и любил. Нет. Обожал всей своей дырявой душой. Другу всё же пришлось вновь опустить стекло. После трамала мне всегда жутко хотелось курить. Прямо до дрожи. Даже зубы скрипели. Мой рекорд на сегодняшний день — четыре сигареты без перерыва… Стоило взять в рот пятую, я моментально начал задыхаться и уже спустя пару минут побежал блевать из-за приступа едкого смоляного кашля. С тех пор больше не увлекался. Три сигареты после дозы — оптимальный для меня вариант. — Слушай, как ты вообще дожил до своих лет без чьей-то помощи? — Джекки недовольно цокает языком и жёстко хлопает по моей ладони полной пачкой сигарет. — А, точно, у тебя был целый штат подаванов, которым за твою дырявую память ещё и платили. Вопросов больше нет. Я ухмыляюсь. Друг, наверное, впервые на моей памяти ошибся. Вокруг меня никогда не было кучи нянек. Да, мой отец был богат и всё такое, но подобные меры он считал излишеством. Первые восемь лет мной занималась мама — учила читать, считать, даже лепить из глины… после её смерти все заботы легли на плечи бабушки, а спустя ещё несколько лет — я начал бунтовать. Отец много работал, затыкая дыры в моих эмоциональных потребностях крупными купюрами, чёрными картами и другими атрибутами «счастливой» жизни. Честно говоря, ни в чём из перечисленного я не нуждался по-настоящему. И во внимании отца — тоже. После восьми лет я в принципе перестал чего-то хотеть. Понял, наверное, что это бесполезно. Оттого и плыл по течению, не зацикливаясь и не останавливаясь, чтобы уделить чему-то внимание. Так и дожил до двадцати трех. До сих пор не понимая, чего хотел от жизни на самом деле. Развернувшись, я закуриваю. Ноги наконец чувствуют себя увереннее — хотя пальцы, зажатые кедами, до сих пор разгибаются не до конца. Этот побочный эффект не был для меня открытием, в последнее время я часто испытывал судороги в икрах, которые быстро спускались к стопам и тут же волнами бросались вверх, сковывая все мышцы ниже пояса. Можно сказать, к шаткости походки после очередной дозы я уже успел привыкнуть, хоть и выглядел порой нелепо — едва переступал с ноги на ногу, немного хромал или чуть волочил одну за другой. Главным при всём этом оставалось то, что в такие моменты я переставал чувствовать любые болезненные ощущения под рёбрами… остальное я был в состоянии перетерпеть. Даже если однажды приступ судорог окажется настолько сильным, что меня к чёртям парализует — это будет намного лучше, чем перманентная невыносимая боль под рёбрами. Остановившись у входа в кофейню, я делаю глубокую затяжку и ненадолго закрываю глаза. Прохладный вечерний ветерок треплет волосы, запах пожухлой листвы, как ни странно, расслабляет, а отсутствие шума от автомагистрали — убаюкивает. Действие трамала уже почти сошло на нет, очистив мысли и отозвавшись желанием поспать. Будь моя воля, я бы отключился прямо здесь, распластавшись на грязном асфальте, но сигарета в моих пальцах до сих пор не докурена, а горло першит из-за сухости. Я открываю глаза и снова затягиваюсь, блуждаю взглядом по панорамным окнам кофейни, залитой приглушённым жёлтым светом, и… пальцы вдруг разжимаются. Упав на асфальт, уголёк окурка рассыпается на множество ярких искр и моментально укатывается под сточную решётку. «Твою мать». За панорамными окнами всё так же тускло, но я чётко вижу то, что едва ли мог бы представить. Вернее — того. «Не может быть». Я что, упустил пункт «галлюцинации», когда читал блок о побочных эффектах трамала? Иначе как можно было объяснить то, что я видел собственными глазами? «Проклятье!» Резко развернувшись, я кутаюсь в пальто и застываю. Ветер больше не ласкает мои волосы — теперь он обжигает холодом; от запаха пожухлой листвы щиплет нос, а шум автомагистрали сейчас пришёлся бы как раз кстати — ведь прямо за моей спиной, буквально в паре ярдов, я чётко различаю его голос. Точно его. Только он так проглатывал последние буквы каждого слова. — Нет, я… — поднявшийся ветер немного закладывает уши, не позволяя разобрать всю фразу целиком. — Ладно, возможно, увидимся завтра. Говоря по телефону, можно ли не заметить, что буквально прямо перед тобой какой-то придурок застыл, как вкопанный? Я сомневаюсь. Колокольчик над дверью снова бренчит, и я шумно выдыхаю. Сейчас явно неподходящее время для встречи. И кофе что-то расхотелось. Да и ком, перегородивший мне горло, вряд ли даст проглотить даже каплю. Решаю напоследок оглянуться. Просто хочу убедиться, запомнить… подметить что-то, чего не мог объяснить даже себе. — О, чёрт… Побери? Возьми? Бы меня побрал? Что он, стоя прямо передо мной, собирался сказать? Теперь вкопанных тут двое. Ещё и улица, как назло, будто бы замерла. Чёртова жизнь в очередной раз остановилась, но прежде подкинула сюрприз. И как всегда — дерьмовый. Я просчитался. Не нужно было оборачиваться. Просто бы побежал к машине, сойдя за сумасшедшего. И не пришлось бы, стоя лицом к лицу, смотреть в его глаза. Не знаю, что в них можно было прочитать до этого, но сейчас я отчётливо видел, как опустились их уголки. — Чонгук! — Господи, ну и писклявый голос. Нечто кучерявое спустилось с крыльца и встало между нами. Мы оба даже не пошевелились, стена была невидимой. — Ты так и не сказал, чего хочешь, поэтому я взял тебе чай, — стена, обтянутая человеческим обликом, протянула ему бумажный стакан. Кажется, он его принял. — Я буду в машине. Нечто исчезло так же быстро, как и появилось, убедив меня в том, что жизнь за пределами глаз напротив до сих пор продолжалась. И время там подошло к закрытию кофейни. — Чай? — этот голос явно принадлежит не мне. Я даже не понимаю, как вообще смог это произнести. — Он вообще в курсе, что у тебя аллергия? — Я пью антигистаминные. — Это многое меняет. Снова молчание. Глаза напротив не горят, не потухают окончательно, кажется, даже не являются глазами. Честно говоря, я до сих пор не уверен, что они смотрят на меня по-настоящему. От начавшегося мелкого дождя я начинаю дрожать. Игра в молчаливые гляделки продолжается, но медленно двигается к следующему уровню. Первым смелею я — моргнув, опускаю взгляд, рассматриваю его внимательнее. Он стал крепче — это было заметно даже через меховую дублёнку; прическа тоже изменилась. Я помнил его с длинными волосами, чёлку которых он всегда укладывал шторкой, но сейчас это было нечто другое — то ли отросший кропп, то ли неудачный маллет. Он тоже рассматривает меня. Аккуратно, словно боится попасться. Я прекрасно знал, что выглядел, мягко говоря, не так, как раньше. На то было много причин, но вряд ли мне стоило посвящать его в подробности. Тем более сейчас, когда мне уже сигналит Джекки, а его ждёт его… кем бы он ни был. — Твой парень? — я киваю, как мне кажется, в нужную сторону. В горле моментально пересыхает. Я знаю ответ, но слышать его не хочу. — Тэхен… — он его и не даёт, отведя наконец взгляд и мотая головой. Стоит ему произнести моё имя, как дождь усиливается. Крупные капли нещадно бьют меня по лицу и быстро впитываются в шерстяное пальто, заставляя меня еще сильнее дрожать от холода. Или нет? Отчего конкретно меня то и дело трясёт? — Я понял. На самом деле я ни черта не понял — просто больше не могу здесь находиться. Я разворачиваюсь и, кутаясь в поднятый воротник пальто, плетусь к машине. Всё то время, что он кормил меня отсутствием логики своих действий, мне нужна была всего одна последняя капля, после которой я должен был отказаться от изначально нелепой затеи связаться с ним. Теперь, когда мне плюнули этой каплей прямо в лицо, я решаю, что с меня хватит. — Какого чёрта? — я сажусь в машину, стараясь не смотреть туда, где он, возможно, продолжает стоять. На Джекки я тоже не смотрю, но по голосу слышу, насколько сильно он раздражён. Молча пристёгиваю ремень и борюсь с желанием снова закинуться трамалом. Проклятье. Проклятье! Он сразу должен был обо всём сказать, а не дёргать меня и Юнги в разные стороны. — Это был тот парень, который крутился около тебя на втором курсе? — Джекки, по всей видимости, хочет меня добить. — Чонук… или типа того, да? Я тупо пялюсь на стекающие по лобовому стеклу капли. Мог ли я представить, что всё выйдет именно так? Совершенно нет. Теперь я видел логику. С этого момента мог оправдать каждый его поступок. Только мне теперь не было оправдания. Моим глупым мыслям о собственной грандиозности — тоже. — Тэхен, послушай, — Джекки дёргает тумблер на потолке и зажигает свет. Боковым зрением я вижу, как он слегка мотает головой. — На прошлое Рождество, когда я нашёл тебя за баром, ты… — Хватит, — я не до конца уверен, что это слово было обращено именно к нему. — Поехали

***

Пока я всё ещё пытаюсь переварить произошедшее, Джекки паркует тачку за баром. Чуть больше двух миль на запад от университета мы преодолели в полной тишине — даже музыке не было позволено её нарушить — только редким приглушённым звукам автомобильных клаксонов где-то вдалеке. И я, откровенно говоря, мысленно благодарил друга за предоставленную мне возможность услышать собственные мысли. Даже несмотря на то, что их переосмысление и итоги совершенно не утешали. «Почему?» Я до сих пор мучаюсь этим вопросом. Почему он сразу не сказал о своём новом парне? Почему сразу не послал меня, сославшись на свою наладившуюся личную жизнь, а метался из стороны в сторону, играя в «хочу — не хочу»? И почему не ответил, когда я спросил, кто этот парень? «Тэхен…» Моё имя из его уст теперь звучит чужеродно. Даже нелепо. Будто и не мое вовсе. По словам других людей, я не слышал его голос с прошлого Рождества, но казалось, будто — как минимум — с момента реинкарнации в это бренное тело. А его глаза — они всегда были такими? Тусклыми, почти безжизненными… и такими чужими? Почему всё в нём мне теперь казалось таким чужим? — Пойдём? — осторожно спрашивает Джекки и достаёт ключ из замка зажигания. Я молча киваю и открываю дверь машины. Дождь почти прекратился, ветер, благодаря плотной застройке в этой части Чикаго, практически не ощущался. Направляясь ко входу в бар, я намеренно хлопаю кедами по лужам и продолжаю гонять в мыслях нашу встречу. Джекки плетётся где-то сзади и тоже молчит. Возможно, тоже о чём-то думает. — Займи нам место, — я останавливаюсь в ярде от крыльца и обращаюсь к другу. — Я сейчас подойду. Он лишь ободряюще хлопает меня по плечу и скрывается за дверью бара. Я закуриваю. Сигаретный дым обжигает горло и резко ныряет в лёгкие. Лучше не становится. Уязвимость. Моя персональная уязвимость, у которой даже было имя. Настало время признаться — так было всегда. Его имя, любое упоминание осени две тысячи двадцатого года, вечеринка у Мэтта — всё это триггерило меня до глубины души, но я научился сдерживаться, игнорируя эту тему или уводя разговор в другую сторону. Для чего я вообще решил вновь с ним связаться? Захотелось расковырять ещё одну язву? Зря. Очень зря. Я бросаю окурок в лужу и достаю телефон. Пока я пытаюсь сформулировать то, что собираюсь сказать, экран быстро покрывается дождевой пылью. Да и время уже позднее… но я должен узнать. — Да? — я снова разбудил Юнги своим звонком. — Ты знал о его новом парне? Друг шумно выдыхает. Ожидаемая реакция. — Да, — кто бы сомневался. — Он познакомил нас при первой встрече. — Юнги… — его здесь нет, оттого приходится бороться с желанием хорошенько вмазать по стене. — Почему ты не сказал? — О том, что он твоя точная копия? Я замираю. Нет, это совершенно не то, что я ожидал услышать. — Когда я увидел его издалека, то подумал, что мне показалось. Но когда они подошли ближе, я даже открыл рот от удивления. Он замолкает, видимо, обдумывая сказанное. Я так и стою, не в силах произнести ни звука. — Думаю, Чонгук сразу понял, почему я так отреагировал, — Юнги говорит тихо и спокойно, будто одна часть его мозга всё ещё пребывает во сне. — Он моментально отправил его по магазинам, и мы остались вдвоём. Я сделал вид, что ничего не произошло, но спустя пару минут начал говорить о тебе. Он сразу же помрачнел, перебирая пальцами какую-то безделушку на ключах от машины. — И ты решил, что это неважно? — Тэхен, я всё понял ещё три года назад, — его состояние явно играет мне на руку: таким откровенным он, на моей памяти, не был ещё никогда. — Когда вы перестали общаться, он постоянно спрашивал о тебе — как у тебя дела и всё такое, а стоило тебе появиться в компании какого-то левого парня — Чонгук моментально менялся в лице. Мои ноги резко подкашиваются. Я хорошо понимаю, о чём он. И прекрасно ощущаю отвращение. — Потом он уехал в подготовительный центр, и я даже подумал, что теперь он успокоится, но, не видя тебя, он зверел ещё больше. Ты тогда часто выкладывал фотографии с каких-то стрёмных вечеринок, и он будто считал своим долгом выплеснуть тонны желчи на каждого, кто находился рядом с тобой. Что он несёт? Я внимательно слушаю, но никак не могу уловить суть ни единого его слова. — И я уже собирался заблокировать его навсегда, чтобы он перестал морочить мне голову, но вскоре он уехал в военную часть, и это наконец закончилось, — Юнги шуршит чем-то прямо в динамик, отчего мне то и дело приходится убирать телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Правда, ненадолго, и мне пришлось смириться с тем, что как только у него появится сеть и выход в интернет, мне придётся отвечать на вопросы о тебе. Чёрт бы меня побрал. И каждого, кто причастен к этому безумию. — Этому, как я думал, не было конца. Снова и снова. Тэхен, Тэхен, Тэхен. Я так устал от твоего имени, что просто отправил ему твой новый номер, — голос Юнги меняется. То ли он уже успел полностью проснуться, то ли наконец сменил позу, чтобы больше не создавать дополнительный шум. — Это было как раз перед Рождеством. — Я это и закончил. Так? Мне хочется помыться. Смыть с себя этот рассказ и всё, что с ним связано. Я быстро перебираю в памяти всё, о чём говорит Юнги, и сопоставляю события. В те годы я не обращал внимания на то, что друг, непонятно зачем, начал интересоваться моей жизнью. Нет, какую-то её часть он всегда знал, но не настолько детально. Ему вдруг понадобились все подробности — с кем я провожу время, нюхаю кокаин и встречаюсь. И я рассказывал. Обо всех и обо всём — про каждую вечеринку, компанию или очередную пьяную оргию. Юнги почти никак не реагировал — только продолжал расспрашивать. После об этом узнавал и он. Друг сказал, что он зверел, но… как это было? Что он думал обо мне в этот момент? И зачем продолжал? — Ты хорошо справился, — подтверждает Юнги. — Чонгук действительно перестал о тебе спрашивать, но… не потому, что отпустил. Он просто сдерживал себя, не хотел быть униженным в моих глазах. Как только мы переставали разговаривать об армии или моей стажировке, и повисала пауза, я замечал, что он хочет о чём-то спросить, но сдерживается. И каждый раз на нём не было лица. На ночном небе снова сгущаются тучи. Дождь усиливается, и капли становятся ровно такими же, как в тот момент, когда мы стояли у крыльца кофейни. Проклятье, я ведь так и не выпил кофе. — В итоге я каждый раз жалел его и сам рассказывал о тебе. Мельком, опуская грязные подробности и факт твоих отношений с Киллианом… Юнги выдыхает, я — следом. Выходит, он, хоть и делал вид, что больше не хотел обо мне слышать, продолжал быть в курсе моей жизни. — Почему? — Не знаю. Язык не повернулся, что ли. Я хотел, чтобы Чонгук знал, что ты в норме, и всё. «Чтобы он знал, что ты в норме», — мой внутренний голос снова и снова повторяет это сомнительное заявление. Я не был в норме. Ни разу. Ни тогда, ни сейчас. Я вечно бежал от чего-то, отрицал очевидное, прятался в наркотических триппах, пытался успокоиться в ненужных объятиях случайных, первых попавшихся под руку людей. И меня поймали. Не вовремя — в момент алко-наркотического психоза — и, вроде бы, хотели о чём-то сказать… вряд ли я был в состоянии всё верно услышать. Потому всё именно так и вышло. — Мы несколько месяцев не говорили о тебе. Не знаю почему. Как-то к слову не приходилось, — сейчас он меня ударит. Это будет нечто похожее на цунами: когда вода резко и далеко отходит от линии берега, а после — разрушает всё, что попадётся на пути. — И ты будто это почувствовал. Слышал что-нибудь о теории энергообмена между людьми? Так вот, это выглядело так, будто в какой-то момент мы с Чонгуком перестали кормить тебя нашими энергиями — и у тебя началась ломка. Понятия не имею, о чём он. Но звучит правдоподобно. — Я долго думал, передавать ему твои слова или нет. В моих глазах это выглядело так, будто его сломанная кость только-только начала срастаться, а я вдруг решил ударить его битой прямо по больному месту, — мне снова становится тошно. Дождь хлещет по лицу, и я ловлю себя на мысли, что был бы не против, чтобы капли заменили чужие ладони. — Потом я увидел, что он не один, и решил, что он наконец отпустил тебя… но они подошли ближе. И ещё ближе… я глазам своим не верил. Никогда бы не подумал, что один человек может быть настолько похож на другого. Буквально копия. Только младше. Я не видел его. Вернее — не рассматривал. Заметил лишь очертания: кучерявые волосы, коричневое, кажется, пальто. Ничего больше. Стоя там, я лишь пытался поверить собственным глазам. Произошедшее там до сих пор представлялось мне чем-то потусторонним, придуманным, но чем дольше говорил Юнги, тем сильнее я убеждался, что глаза напротив и правда были грустными. — Ни черта он не забыл, Тэхен, — я слышу разочарование. На месте друга у меня, наверняка, была бы такая же реакция. — И не отпустил. Просто нашёл замену. Сидя там, в торговом центре, мы оба это понимали. Чонгук не хотел говорить, что твои слова ему неинтересны — он пытался убедить в этом самого себя. Наверное, чтобы я не посчитал его жалким. Не знаю, — я неосознанно смотрю на продолжительность звонка — прошло уже полчаса. — Но одно я знал точно — скоро он передумает. Так и вышло. Я вытираю лицо ладонью. Меня ощутимо трясёт от влажного холода, пальто промокло насквозь, а вышибалы на входе смотрят так, будто я придурок, который никак не может поднять взгляд, чтобы обнаружить выступающий над входом козырёк. Кажется, Юнги уже закончил свой рассказ — повисло молчание, но счётчик времени продолжал толкать вперёд минуты звонка. Я никак не могу прокомментировать услышанное. Я чувствую себя грязным — и фигурально, и, что уж греха таить, буквально. Я не должен был знать об этом. Так же, как и видеться с ним. — Ты говорил с ним, — кое-как выдавливаю из себя и отворачиваюсь, пытаясь спрятать от дождя задубевшее лицо. — Так? — Сразу после того, как ты сел в машину, — в очередной раз самую важную информацию я узнаю в последнюю очередь. — Он мало что смог сказать. Только то, что ты очень изменился. Я обречённо выдыхаю. Ни черта во мне не изменилось. — Он тоже. — Вы оба изменились. Так найдите в себе силы поговорить. Я смотрю на припаркованную невдалеке тачку и вспоминаю про Джекки. Проклятье. Надеюсь, он не будет злиться. — Совет напоследок? — мне действительно уже пора. Тело требовало отдыха, а мозг — чего покрепче. — Не знаю, где ты, — отвечает Юнги после недолгой паузы. — Но поезжай домой. Правда. Просто поезжай домой. Я бросаю короткое «угу» и кладу трубку. Домой? Для начала нужно было понять, где мой дом. Квартиру на Вест-Сайде я никогда не считал домом — в ней не было ни родного, ни чего бы то ни было ещё, за что можно было зацепиться. Отцовский дом? Я вернусь туда, разве что в урне для праха. У меня никогда не было дома, оттого и ехать было некуда. Минуя вышибал — двух рослых, крепких мужиков, смотрящих на меня свысока не только из-за роста, — прохожу в бар. Внутри душно, вырвиглазно светло, воняет потом и рвотой. Я останавливаюсь возле вешалок и, оперевшись плечом на стену, ищу Джекки. Сидя на высоком стуле, он катает полупустой бокал виски по деревянной столешнице барной стойки и куцо болтает с барменом. Его очередной знакомый? Я не буду удивлён. Вешаю промокшее пальто на импровизированную вешалку, которая, на самом деле, была ничем иным, как куском доски с прибитыми к ней гвоздями, и двигаюсь к другу. Кедам, пока я стоял по щиколотку в луже, тоже досталось — вода в них слегка хлюпает, но громкая музыка глушит любые посторонние звуки, оставляя только ощущения. — Ты в норме? — я занимаю свободный стул рядом с Джекки и ожидаю гневной тирады, но он абсолютно спокоен. Окинув мой бледный вид оценивающим взглядом, он кивает бармену. — Да, — кое-как выдавив натянутую улыбку, приглаживаю мокрые волосы. Выгляжу я, вероятнее всего, паршивее некуда. В полупустом бокале виски, стоявшем теперь передо мной, туда-сюда покачиваются кубики льда. Я делаю первый глоток, немного смакую вкус и мысленно констатирую — «Джемесон». Ирландская классика. Мягкий вкус с лёгкой горечью и терпким привкусом ванили и древесины. Пожалуй, лучшее, что можно было здесь заказать. Хотя мне хватило бы и пива. Желательно светлого. — Никогда не видел тебя таким, — многозначительно выдаёт Джекки, отвлекая меня от гипнотических покачиваний льда в бокале. — О чём ты? — Не знаю, о чём ты говорил с тем парнем, но на тебе с тех пор лица нет. Друг в один глоток заканчивает свой бокал и заказывает ещё. Глядя куда-то в пустоту между искусственных годичных полосок на деревянной столешнице, я дёргаю бровью. «…на тебе с тех пор лица нет». Юнги говорил о нём примерно то же самое. Интересно, наши лица и эмоции на них выглядели одинаково? Или мы выражали одно и то же по-разному? — Просто… — я пытаюсь что-то ответить, но не до конца понимаю, что именно хочу сказать. Я должен рассказать Джекки всё, как есть, может быть, мне нужно как-то оправдаться или всё-таки заткнуться, пока ещё не поздно? Я не знаю. Никто, наверное, не знает. — Просто не ожидал его увидеть. — Между вами что-то было, да? Тогда, три года назад. Не только Юнги знает, куда меня нужно бить, но только Джекки не преследует цель кольнуть меня как можно больнее. Просто он ничего не знает. Мы тогда не общались. — Сложно сказать. Мы общались какое-то время, но потом перестали, и через месяц он уехал в Питтсбург. — Поссорились? — Джекки делает глоток новой порции виски, и его глаза уже заметно блестят. Интересно, сколько он успел выпить, пока я говорил с Юнги? — Нет, не совсем. Я… я не до конца понимаю, что тогда произошло. Друг кивает, я — допиваю виски и подзываю бармена, увлечённого разговором с компанией девушек на противоположной стороне барной стойки. Однажды я слышал, что работникам баров доплачивают за флирт и «психологические консультации» с посетителями, но, честно говоря, думаю, что это полная чушь. В ожидании второго бокала я машинально оглядываюсь по сторонам. Я никогда не посещал этот бар. Он находился на въезде в Вест Энглвуд — между какими-то стрёмными подворотнями и Огден Парком. Я старался избегать этой части Вест Сайда. Здесь уже не было того напускного лоска, который я наблюдал в районе, где жил — здесь Чикаго был обычным: серым и унылым, псевдомегаполисом, наполненным низшим и средним классом. И бар этот выглядел соответствующе: фальшивые деревянные панели на стенах, такие же столы и стойки, обтянутые самоклеющейся бумагой, стилизованной то ли под камень, то ли — чёрт знает под что — коричнево-серого цвета. Уверен, что всё пойло, кроме залётного «Джемесона» в моих руках, тоже было дерьмовым. Как и порошок, который всем подряд толкал вон тот бедолага в самом северном углу бара. Даже если бы я до сих пор торчал и меня нещадно ломало — я бы ни за что не пустил это жалкое палево по ноздрям. — Я думаю завязать, — поняв, что я не смогу ответить ничего вразумительного или хотя бы толкового, Джекки уводит тему. — Не хочу больше барыжить. Я почти ничего не знаю об этой части его жизни — он старался о ней не распространяться. Знаю только, что Джекки, в отличие от меня, смог окончить университет и получить диплом юриста. Я всегда искренне удивлялся тому, что выходец из Саут-Сайда — самого бедного района Чикаго — каким-то образом смог поступить в престижное частное учебное заведение. Кажется, он получил какой-то грант или что-то типа того ещё в старшей школе, который и обеспечил ему место в списке поступивших. Этот факт до сих пор заставлял меня безмерно уважать Джекки. Серьёзно. Я, при всех возможностях и отцовских деньгах, не смог даже получить галочку, пунктик, о том, что попытался это сделать, — что уж говорить о дипломе. После выпуска Джекки не приняли на работу в ту же контору, в которой он стажировался. Помешали какие-то бюрократические заморочки, а найти другое место, не имея ни опыта, ни связей, — почти невозможно. Дороги перед ним было всего две: государственное бюро бесплатных адвокатов без каких-либо перспектив либо торговля наркотиками. Всевозможным связям Джекки в этой области не было предела — родной район подсобил, потому выбор был очевиден. И удачей он обладал несравненной — столько лет барыжить и до сих пор не попасться копам — это нужно было быть, как минимум, поцелованным Богом. — Давно пора, — я говорю это так, будто имею про запас ещё нескольких барыг, чьи карманы под завязку набиты мексиканским трамалом. Если Джекки завяжет — я, вероятнее всего, умру уже через пару дней, но это будет несущественной платой за его возвращение к нормальной жизни. — Хочешь быть адвокатом? — Да, но куда идти — не знаю, — он понуро опускает голову. — Диплом-то у меня есть, а всё остальное… остальное я так и не нажил. Наверное, пойду в государственное бюро. Если придётся отмазывать дилеров — считай, пошёл на повышение. Мы оба легко смеёмся и, стукнувшись бокалами, ментально расходимся по разным углам. Джекки вновь принимается болтать с барменом, я — оглядываюсь, оттягивая момент, когда начну умирать со скуки. В баре шумно и, несмотря на позднее время и день недели, многолюдно. Из колонок, жужжа и поскрипывая, доносится попса — то ли гавёные ремиксы Тейлор Свифт, то ли нечто ещё более худшее. Мне становится тошно. Лица собравшихся здесь — красные от выпитого и плохой вентиляции — вгоняют меня в уныние. Я отворачиваюсь, делаю глубокий глоток, осматриваю стену за стойкой, цепляя взглядом пустые бутылки из-под дорогих, но явно поддельных алкогольных напитков, и тяжело вздыхаю. Кто-то смотрит на меня. Я ощущаю это спиной, затылком и даже порами на шее. Это чувство всегда обострялось, стоило мне выпить, и даже трамал, который я принял пару часов назад, не смог его притупить. Удивительное паранормальное явление. Я вновь оглядываюсь. В глубине северного угла, в непозволительной близости к тому несчастному барыге, уже почти свернувшему лавочку, расположилась пара глаз — то ли карих, то ли тёмно-зелёных — с интересом уставившихся на меня. Первую минуту поддаюсь — ни на мгновение не отвожу взгляд, рассматриваю: он молод, явно на несколько лет младше меня; насколько я вижу, вполне хорош собой, но этот странный блеск в его глазах… ни капли не был настоящим. Парнишка явно под допингом. Оттого и такой смелый. Я отрываю взгляд от мальчишки и залпом допиваю виски. Последний глоток ощутимо горчит, игра за моей спиной поставлена на паузу. Его глаза, я уверен, до сих пор прикованы ко мне. Его вожделение, подкреплённое пыльной дрянью, просто невозможно не чувствовать. Продолжаем. Я расслабленно откидываюсь на низкую спинку барного стула и поворачиваю голову. Ошибался ли я? Конечно, нет. Парнишка тоже расслаблен — раскинувшись на диванчике в открытой позе, он маняще поглаживает длинными пальцами колечки тонкой цепочки. Только сейчас я замечаю, что он — самый очевидный из очевиднейших геев. Будто из дешёвой книжки: узкие джинсы, открывающие тонкие щиколотки; не то атласная, не то сатиновая рубашка, застёгнутая едва ли на груди; куча дешёвой бижутерии на пальцах, что сверкает так же неестественно, как и его глаза, и стоптанные лоферы из некачественного кожзама. Я, чёрт возьми, и правда удивлён. Такой экземпляр нельзя было упустить. Спустя непродолжительное время дело остается за малым — показать, что моя заинтересованность была не вымученной, а вполне осязаемой. Запивая тошнотворный комок в горле очередным бокалом виски, я смотрю на мальчишку и, прищурившись, упираю язык в щёку. Он, как мне кажется, только и ждёт своеобразной команды «фас». Поднявшись с насиженного места, парнишка, пошатываясь не то от выпитого, не то благодаря принятому, пархает в мою сторону. Я отворачиваюсь, в один глоток допиваю виски, морщась от приевшегося горького послевкусия, и ровно в тот момент, когда ожидаю — ощущаю короткое поглаживание на своём предплечье. Не могу поверить, что кто-то до сих пор цепляет себе мимолётную партию таким образом. Деваться теперь некуда — парнишка, скрывшийся за дверью уборной, уже наверняка на взводе, да и я не отказался бы от разрядки. — Я скоро, — поворачиваюсь к Джекки и бурчу без особых подробностей. Не думаю, что ему, спустя такое количество виски, есть до меня хоть какое-то дело, но я чувствую, что должен его предупредить. Встав с высокого стула, понимаю, что алкоголь уже ощутимо дал в голову: обстановка бара наконец выглядит терпимо — просто оттого, что безбожно плывёт перед глазами, а голоса людей, их лошадиное ржание и пьяные лица больше не вызывают во мне ничего, кроме абсолютного безразличия. Теперь я понимаю, почему пил столько лет. А почему перестал? Наверное, трезвая, потому серая, унылая и полная необъяснимой озлобленности жизнь — побочное действие рехаба… а в общем-то, плевать. Наверстаю. Когда половина пути до заветной двери была почти преодолена, я ощущаю, как в заднем кармане что-то неприятно вибрирует. Мысленно выругавшись, останавливаюсь, опираясь одной ладонью на стену, и пытаюсь сфокусировать взгляд на экране телефона. Выходит плохо — понятия не имею, сколько я выпил, но перед глазами всё не просто плывёт, а пролетает с нечеловеческой скоростью и вращается так, словно нечто потустороннее, играючи, выкручивает мои глазные яблоки адским штопором. Чёрт побери, и в таком состоянии я собрался дать кому-то на клык?.. Если у меня встанет — это уже будет победа. Кое-как нахожу более-менее устойчивое положение в пространстве, щурюсь и наконец осознаю — звонит Юнги. Ещё пару десятков секунд бестолкового взгляда в экран — и я понимаю, что три цифры в левом верхнем углу почти перевалили за четыре часа утра. Даже с трудом стоя на ногах и вряд ли помня собственное имя, я прекрасно отдаю себе отчёт, что он — человек, живущий по строгому графику, выверенному буквально десятилетиями — не стал бы звонить в такое время, не случись чего-то поистине непредвиденного. Звонок Юнги в четыре утра можно было ассоциировать разве что со скорыми похоронами, ужасающими катаклизмами или ещё чем похуже, но сейчас… сейчас я плевать на это хотел, если честно, потому и скидываю. Перезвоню утром. Или днём? Как только — так сразу. Кое-как сую телефон обратно в карман и, едва чувствуя линолеум под ногами, открываю наконец дверь уборной. — Я тебя уже заждался, — томный, но писклявый голос пробивается откуда-то из глубины туалетных кабинок. В заполненном сигаретным дымом кафельном помещении пасёт мочой и прочими, куда менее приятными, человеческими выделениями. Разбитую плитку на полу покрывает мусор: использованные в качестве туалетной бумаги магазинные чеки и влажные салфетки, шприцы, скрученные в трубочки бумажки; алюминиевые стенки кабинок украшены зелёными кокаиновыми соплями. Я ещё даже не успел захлопнуть дверь, но уже ощутил, как горло перегородил тошнотворный комок, а носовые пазухи напрочь забились здешними ароматами. Мрак. Нет, не так… Полный пиздец. — Ну же, милый, — пока я пытаюсь свыкнуться с обстановкой, голос не унимается. — Не нужно тянуть время. Делаю шаг — прилипают ноги. Плитка не только покрыта мусором, она залита чем-то невероятно мерзким, вязким и хлюпающим. Клянусь, ещё пару минут здесь — и я буду трезвее стекла. Кеды шоркают по полу, руками стараюсь ни к чему не прикасаться. Это почти бесполезно — качели, на которые меня подсадил выпитый виски, мотают во все стороны. — Ну наконец-то! — восклицает парнишка из северного угла бара, едва я преодолеваю расстояние до кабинки, в которой он весьма смело расположился — сидя на покоцанном стульчаке грязного унитаза и потягивая сигарету. Честно говоря, в этом месте я бы вряд ли смог даже банально справить нужду, но этот чудик будто бы всего этого не видит. Он кидает окурок в унитаз, падает на колени и, глядя снизу вверх, трётся румяной щекой о мою ширинку. Не могу поверить, что наблюдаю за этой нелепицей от первого лица. И уже сейчас понимаю, что предстоящий минет окажется худшим в моей жизни. Мальчишка и не думает сбавлять обороты. Запустив ладони под лонгслив на моём теле, он неистово натирает ладонями худой торс и пытается, видимо, вгрызться в член через джинсовую ткань. Я не выдерживаю, резко расстёгиваю брюки и заставляю его стянуть их вместе с бельём. Нет, я ещё не готов, у меня даже не стоит — просто надеюсь, что ситуация перестанет быть настолько нелепой. Парнишка схватывает на лету — стянув с моих бёдер бельё, касается губами висящего члена. Его язык тёплый, умелый, ему в два счёта удаётся меня возбудить. Я, признаюсь, удивлён. От осознания, где и в каких условиях я продолжаю находиться, горло снова и снова насилуют рвотные спазмы, но мой член стоит как на параде. Мальчишка не останавливается — заглатывает его полностью, причмокивает, подглядывает исподлобья, щекочет кончиком языка уретру… Не помню, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Не припоминаю даже, когда в последний раз у меня был секс. Полгода, наверное, назад. Да, точно. Мой последний секс был с Киллианом — моим тогдашним парнем. — Хочешь кончить мне в рот, милый? — задыхаясь от заглотов, спрашивает парнишка. «Боже. Что он несёт?» Я молчу. В рот — так в рот, мне не принципиально. Из-за долгого воздержания я уже почти на грани. Парнишка работает своим ртом настолько хорошо, что ему стоило бы открыть собственные курсы, но продолжать это мне, честно говоря, не хочется. Обстановка удручала — от тусклого света клонило в сон и болела голова, запах мочи въелся в ноздри настолько сильно, что вряд ли я смогу избавиться от него, если просто высморкаюсь. Оттягивать больше не в моих силах. Обхватив ладонями лицо парнишки, чуть приподнимаю его голову и двигаюсь сам — жёстко, грубо, вгоняя член как можно глубже в глотку. Чёрт, насколько же она разработана… Мальчишка легко кашляет, но и не думает просить о передышке. Я ошибся — этот минет один из лучших, что мне доводилось пережить. От приятных ощущений мурашки бегут по мокрой спине. Парнишка хрипит, возбуждая меня ещё больше, расслабляет горло и язык, позволяя оттрахать его рот так, как мне вздумается — а я люблю пожёстче. Я снова и снова вгоняю член в его глотку, заставляя коснуться носом лобка, держу его голову и резко отстраняюсь. Он кашляет, краснеет, изо рта капает вязкая слюна, которую он тут же размазывает по своему лицу и моей плоти. Ещё пару таких толчков — и я не выдерживаю, кончаю прямо в рабочее горло, заставляя его захлебнуться. Чёрт возьми, это было невероятно. Моё сердце колотится, тело дрожит, ноги — вот-вот перестанут держать. Мальчишка смотрит снизу, раз за разом глотает мою сперму и улыбается. — Позвонишь мне? — спрашивает он. — Вряд ли, — бросаю я, застёгивая джинсы. Позвонить? Может, ещё на день рождения пригласить? Минет был фантастическим, но не более. Без обид. Шатаясь, на максимальной скорости иду к двери и выхожу. Людей в баре стало меньше, музыку уже почти полностью заглушили. — Как оно? — Джекки всё ещё держит в руках бокал виски, но выглядит намного трезвее меня. — Сваливаем.

***

— Просыпайся! — чьи-то пальцы тяжело дёргают край моего пальто. — Эй! Не слышишь, что ли? Я с трудом продираю глаза, пытаюсь осмотреться — темнота мешает. Я, что ли, спал? Но где? По ощущениям, в какой-то капсуле полтора на половину ярда. — Проклятые нарики, — продолжает кто-то, кого я никак не могу не то что рассмотреть — хотя бы заметить, — Плати и выметайся отсюда. — Где я? — я пытаюсь встать и делаю это настолько резко, что бьюсь головой о мягкий потолок. Проклятье. Тело совсем задубело. — Господи, чего же вам по домам не сидится. Бродите по городу, людей дёргаете. Плати, говорю! Я всё ещё мало что соображаю. Кто бродит? По какому, мать его, городу? И где я вообще? Кое-как оглядываюсь, щурюсь, мотаю головой, тру глаза — и наконец понимаю: я в машине. За покрытым дождевыми каплями стеклом, кажется, мой дом, а говорит со мной — противный бомбила в потёртой джинсовой куртке, додумавшийся щёлкнуть, наконец, свет. — На! — полностью прихожу в себя и, выудив из кармана бумажник, кидаю ему два полтинника. Дёргаю ручку, пытаюсь собрать мысли в кучу — и почти падаю из машины, лишь в последний момент сумев зацепиться за порог. С трудом выползаю на мокрый асфальт и едва успеваю сделать пару неловких шагов, как бомбила, заскрипев шинами, срывается с места. Кажется, я дал ему больше, чем должен был. И плевал я на это, если честно. Вернее, плюну. Как только соображу, что к чему. Мелкий дождь, начавшийся ещё до полуночи, никак не успокаивается — капли то становятся меньше, больше походя на пыль, то вновь увеличиваются, больно барабаня по лицу. Я делаю пару несмелых шагов и аккуратно сажусь на парапет у подъезда. Зябко. Кутаюсь в пальто. Непроглядно. Щурюсь, пытаюсь выловить в темноте хотя бы очертание чьего-нибудь силуэта — но бесполезно: перед глазами до сих пор плывёт от выпитого, а от рассеянного света редких фонарей начинает тошнить. Я закуриваю, звонко чиркая зажигалкой в абсолютной тишине спящего Чикаго. Хорошо. Первая затяжка обжигает горло, опьянённый вестибулярный аппарат снова запускает карусель — лёгкую, ненавязчивую, но лучше заземлиться — просто на всякий случай. Я давлю ватными ногами в асфальт, напрягаю всё тело и ощущаю под рёбрами то, о чём уже успел позабыть. Последние несколько часов, пока я не чувствовал эту проклятую боль, были, пожалуй, лучшими за довольно долгое время. Я и правда забылся. Подсобили трамал, алкоголь, Джекки… и тот минет в грязной уборной. Чёрт, он был невероятно хорош. Настолько, что я почему-то помнил о нём, но абсолютно не мог припомнить, при каких обстоятельствах оказался в такси. Проклятье, тачка ведь так и осталась на парковке у бара! Оставалось не забыть о ней к тому моменту, как проснусь. Её потерю я точно не переживу. Выплюнув окурок, закидываю в рот пару таблеток, запускаю внутренний таймер. Если в течение получаса не окажусь в постели — отключусь прямо здесь, застужу почки и, возможно, откинусь от передоза. Романтично. Смерть, достойная поэта… Я тяжело выдыхаю и, с трудом встав, поднимаюсь по узким ступенькам. В парадной темно — я двигаюсь наощупь, мотаю головой, пытаясь отогнать мешающие разглядеть хотя бы минимум пространства разноцветные блики, спотыкаюсь, безбожно ругаюсь и повторяю этот цикл снова и снова, пока не добираюсь до нужного этажа. Чёртовы ключи снова цепляются и путаются в порванной подкладке кармана. Я маюсь с ними, матерюсь так, что, клянусь, вот-вот разбужу всех обитателей этого проклятого дома. Всё не слава богу! Что дальше? Разве эта ночь, утро или что там сейчас за окном, может стать ещё хуже? — Тэхен. Я снова мотаю головой, пытаясь отогнать не только точки перед глазами, но и слуховые галлюцинации. Наконец справляюсь с карманом и ключами и, далеко не с первого раза, но вставляю их в замочную скважину. Трамал уже действует — язык немеет, по спине бежит пот, глаза слипаются… немного. Ещё немного — продержись. — Тэхен. Иди к чёрту! Никого тут нет! Этот голос никому не принадлежит! — Тэхен. Я почти справился с оборотами — нужно всего два, и дверь наконец откроется. — Тэхен. — Чего тебе?! — чувствую себя придурком. На кой чёрт я говорю с пустотой? Я резко оборачиваюсь. На улице ночь. И в помещении, кстати, тоже. На улице тихо. И в помещении, кстати, тоже. На улице — ни души. Но в помещении… в помещении нас двое.