23810: p' city, j' boy

Пархай, как бабочка — жаль, что я самого себя никогда не понимал.

Та осень, я был уверен, должна была стать самой лучшей. Киллиан обещал мне незабываемые тусовки каждый уикенд, Юнги — что День Колумба мы отпразднуем в Вегасе, а я зачем-то пообещал отцу, что возьмусь наконец за голову… В итоге свершилось только последнее. Но не в том смысле. — Вот, — проклятье, мне почти удалось снова уснуть! — а то на тебя смотреть тошно. Я нехотя и с большим трудом открываю глаза и встречаюсь взглядом с Киллианом. Он, легко улыбаясь, протягивает мне банку пива. — Спасибо, — пусть и не с первого раза, но всё же ловлю предназначенный мне напиток. Ещё с минуту мучаюсь с заглушкой и, проклянув всё вокруг, делаю наконец жадный глоток. Осушив почти половину банки, с наслаждением выдыхаю и вновь смотрю на Киллиана. Он, продолжая улыбаться, выглядит удивительно свежо. — Ну как? — На вкус как моча, — вру я, чтобы он поскорее перестал донимать меня идиотскими вопросами. Киллиан смешливо фыркает и, наконец, отстав от меня, принимается будить остальных. Я осторожно оглядываюсь: в большой гостиной в классическом стиле не было живого места от количества пьяных тел. Занят был даже посеребрённый журнальный столик у камина — на нём спал Оливер — миниатюрный парнишка лет, наверное, восемнадцати. Прошлым вечером его хрупкий вид здорово ввёл меня в заблуждение. Нежный, немного жеманный сын успешного бизнесмена и известной чёрт знает в какие годы фотомодели вытворял в постели такие вещи, каких я сроду не видывал и, что уж греха таить, не думал, что когда-либо испытаю. Мы с Киллианом, уже здорово пьяные, пыхтели над ним полтора часа — меняли позы, места, подкидывались допингом, но Оливеру, казалось, было этого мало. Он мастерски заглатывал оба наших члена, после — умело принимал их в свой анус и никак не хотел униматься. В конце концов, кончив во второй раз, я плюнул на ненасытного мальчишку и, обессиленно упав в кресло, жадно затянул ноздрями очередной трек отборного кокаина. Спустя минут десять я вырубился под монотонные вздохи и, к счастью, больше не принимал участия в этой мышиной возне. Удивительным оставалось и то, что всё это действо — единственное, что мой опьянённый мозг запомнил из всего вечера и ночи. Наверное, забыть подобное несоответствие, даже будучи вусмерть пьяным, просто невозможно. Настолько сильным был тот когнитивный диссонанс, который я испытал, едва успев натянуть презерватив. — Какого хрена… — не понял чей-то сонный голос, заставив мои залитые глаза бродить по гостиной в поисках источника звука, — сколько сейчас времени? Мне бы тоже хотелось узнать. — Половина десятого, — рявкает Киллиан, собирая в мусорный мешок осколки бутылки из-под «Хеннесси», — какого чёрта вы тут устроили?! Я же просил вести… Я обречённо выдыхаю и стираю с лица невидимую паутину. Половина десятого сраного четверга… Больше всего в сложившихся обстоятельствах мне бы хотелось забыть, что я по собственной дурости пообещал Юнги появиться сегодня в университете. И какой только хрен дёрнул мой язык в ту сторону? Я же уже которую неделю не появлялся не то чтобы дома, а хотя бы в трезвом состоянии… Проклятье. Держу пари, я ещё и поклялся, что сделаю это. Всем, что имел. Я залпом допиваю остатки пива и бросаю пустую банку Киллиану. Сделав кульбит, смятый посередине кусок жести приземляется прямо ему в руки, в полёте расплескав несколько больших жёлтых капель. Друг, вытянув губы, явно недоволен, я — честно говоря, ещё бы и плюнул сверху. Если бы был в состоянии. Я пытаюсь встать — задница не поддаётся, перед глазами тут же возникает карусель. Ладно. Выжидаю пару минут — пытаюсь снова. В коленях свербит, в голове туман. Хорошо. Хватаю всю волю в кулак, напрягаю стопы, кое-как приподнимаюсь над сидушкой кресла — невысоко, максимум на пару дюймов, и — падаю снова. Дыхание тут же перехватывает, я в мгновение трезвею, в ушах звенит так, будто меня прихлопнуло церковным колоколом… Пытаюсь перетерпеть, но боль в заднице ощущается так, будто неумелый гангстер пустил свинцовую пулю прямо в между моих ягодиц… Проклятье! Вчера, когда меня вырубило прямо посреди рандеву с Оливером, я совершенно забыл про анальную пробку размера М, подаренную Киллианом… и что это, если не мгновенное наказание за блуд? Не знаю. И сейчас явно не время размышлять о расплате. Я защёлкиваю нос пальцами, зажмуриваюсь и болезненно выдыхаю ртом. Боль не стихает, но теперь я хотя бы полностью трезв. Нужно взять этот метод на вооружение. Если, конечно, не придётся ехать к хирургу. Я встаю аккуратно — уперевшись ладонями в кручёные подлокотники, поочерёдно поднимаю сначала одну ягодицу, чуть позже — вторую. Вися над креслом, выжидаю, пока боль не станет менее ощутимой, и резко поднимаюсь на ноги. Давлю сдавленный болезненный стон и, растопырив колени в разные стороны, как лягушка, ковыляю в сторону ванны. Проклятья, возникающие в моей голове и обращённые исключительно к собственной глупости, звенят настолько отчётливо, что почти заглушают боль в заднем проходе. А она, я клянусь, — худшая из всего, что мне когда-либо доводилось испытывать. В следующий раз я трижды подумаю, прежде чем вырубиться сразу же после оргазма. Если, конечно, кома от принятого и выпитого не настигнет меня раньше. Едва дверь ванной захлопывается, я резко стягиваю джинсы вместе с бельём и, пусть с огромным трудом и через слёзы, но избавляю себя от интимной пули. Выдыхаю. Всё ещё больно и наверняка сложно ходить, но наконец можно не бояться, что эта адская приблуда вот-вот провалится прямо в мой многострадальный кишечник. Пробка моментально летит в мусорное ведро, я присыпаю улики влажной туалетной бумагой и умываюсь холодной водой. Удивительно, но на лице, что смотрит на меня из зеркала с белой подсветкой, нет ни намёка на болезненность. Этот образ свеж, молод и запредельно красив: глаза блестят, кожа белая, как у младенца, без намёка на румянец, а спалённый блонд добавлял некоторой романтичной небрежности. Я улыбаюсь. Мне двадцать, и я совершенно свободен. На карте куча отцовского бабла, в кармане — половина чека отборного дутого, который я заботливо припас, как только Киллиан достал свой. И если не обещание, которое я зачем-то дал Юнги, образ бы улыбался куда ярче — во все тридцать два… нет, тридцать — два зуба я потерял в прошлом году после драки с какими-то отморозками недалеко от Саут-Норта. Но это уже лирика. К тому моменту, когда я нахожу в себе силы оставить самолюбование и вернуться в гостиную, все присутствующие уже приняли вертикальное положение. Кто-то опохмелялся принесённым Киллианом пивом, кто-то — с трудом двигая языком, обсуждал минувшую ночь. Мне это неинтересно. Взглянув на настенные часы, прикидываю примерное время моего появления в университете: если не тормозить, буду там примерно к двенадцати. Если учитывать, что последняя лекция начинается в половину второго — это вполне неплохой результат: успею окончательно протрезветь и даже выпить кофе. Под недовольное бурчание Юнги, естественно, но кто говорил, что будет легко? — Твоё? — из размышлений меня вырвал бодрый, слегка хриплый голос Киллиана. Стоя в ярде от меня, он, ожидая реакции, протягивает мне какую-то тёмную тряпку… Проклятье. — Вроде бы, — я неуверенно киваю и беру из его рук сырое нечто, пропитанное запахами и жидкостями вчерашней ночи. А ведь раньше это была вполне сносная спортивная кофта «Адидас», которой я любил разбавлять псевдоклассические образы, навязанные мне отцом. И самым печальным в этой ситуации было то, что слова, которые уже вертелись у меня на языке, его явно обрадуют: — Ей уже ничем не помочь. Аккуратно ступая по махровому ковру, я нахожу полупустой мусорный пакет и, скомкав кофту, сую её между разорванных пачек из-под чипсов, пивных банок и чего-то, что очень сильно напоминает скатанную в кривой шар рвоту. Стандартный набор любой тусовки, проведённой в этом доме. Уже даже не мерзко… как же низко я пал. — Это чьё? — я хватаю с пола чью-то клетчатую рубашку и протягиваю в толпу непонимающе глядящих на меня похмельных морд. Довольно нелепая вещица, выполненная в странном сочетании цветов — синем, оранжевом, чёрном. Не припоминаю, чтобы видел вчера кого-то в этом, и присутствующие, по всей видимости, тоже. Пробежав взглядом по каждому, подмечаю примерно одну и ту же реакцию на мой вопрос: пожимание плечами. Вот и славно. Будет в чём заявиться домой. Накидываю рубашку на плечи, заправляю в джинсы помятую после неудобного сна футболку и принимаюсь искать свои вещи. Сумку «Кархарт» нахожу под лестницей, телефон выуживаю из-под диванных подушек, а бумажник — из-под задницы дремавшего на банкетке у окна Фила Варселиса. Будь я не в самом сердце Голд-Коста — пожалуй, самого престижного района Чикаго, по которому невозможно было ходить из-за обилия вырвиглазных искусственных лужаек и запаха тлеющих в каминах ценных бумаг, — то потрудился бы пересчитать те жалкие наличные, которые я зачем-то хранил в кармашке, застёгнутом молнией. Благо в этом доме они никого не интересовали. Правда. Совсем. Все эти люди, что сейчас не в состоянии даже глаз поднять после выпитого, разжёванного, выкуренного или снюханного, запросто могут похвастаться куда более крупными сбережениями. А моим — разве что посочувствовать. Кое-как сложив в сумку найденное, выхожу в коридор и долго брожу взглядом по куче разнообразной обуви, разбросанной возле полки. Мать Киллиана была странной женщиной с патологическим стремлением к чистоте, отчего, войдя в их дом, разуться было, пожалуй, самым важным условием. Она даже предлагала одноразовые тапки, которые заказывала на Амазон в заоблачных количествах… и наверняка даже не догадывалась, что стоило нам — богатеньким придуркам с карманами, полными наркоты, — переступить порог этого дома в её отсутствие, как ковры, мраморная плитка и прочие атрибуты роскошной жизни моментально оказывались загаженными не только уличной пылью с наших подошв, но и пивом, сигаретным пеплом, грязью неизвестного происхождения и рвотой. После каждого такого уикенда Киллиан вызывал целый штат представителей клининговых служб, чтобы отмыть это многострадальное поместье. Думаю, ещё пару таких раз — и известная в Чикаго семья Райт окажется в чёрном списке у каждого мало-мальски сносного уборщика. — Уже уходишь? — едва я успеваю заметить свои кеды под чьими-то массивными и грязными ботинками, как неожиданный звук из-за спины заставляет меня вздрогнуть. Это Киллиан. Оперевшись на кручёные перила лестницы, он, легко улыбаясь, наблюдает за моими хаотичными движениями. Интересно, он стоял здесь с самого начала? — Да, я пообещал Юнги, что встречусь с ним днём, — я заправляю чёлку за ухо и, упав на корточки, с минуту мучаюсь с проклятыми шнурками. — Понятия не имею, зачем я это сделал, но обещание есть обещание. Ага, а Киллиану эта информация к чему? Я всегда знал, что они с Юнги недолюбливали друг друга, так на кой чёрт я решил, что следует отчитаться? — Передавай ему привет, — его бровь едва заметно вздёргивается, и я поджимаю губы. Киллиан был мне другом, товарищем по алкоголизму и вечным компаньоном в пьяных дебошах, но с момента нашего знакомства я будто бы не мог находиться с ним один на один. Меня пугал его взгляд, застревающий на мне, извечно поднятые брови и ухмылка, которой не было объяснения. Мне хотелось прикрыться, а лучше — скрыться, чтобы не чувствовать давление и не видеть, как мне казалось, оценку каждого моего слова или действия. И даже вчера, когда мы в два ствола ублажали ненасытного Оливера, я ощущал то же самое. Взгляд Киллиана блуждал по моему телу, он облизывался, после — задирал подбородок и всё яростнее трахал парнишку, которого весь этот фарс только забавлял. Я был единственным, кто не наслаждался. Только я чувствовал себя как на конкурсе. И я стал первым, кто не выдержал. Не вывез молчаливой оценки. И не поддался на тот порыв страсти, которым одарил меня Киллиан, потянувшись за, кажется, прощальным поцелуем. Разве не понятно, что мне это неинтересно? Разделить на двоих Оливера — я за. Делать вид, что никакой попытки поцелуя не было, — тоже. Спросить, что за чёрт и нахрена он облизывает меня взглядом даже сейчас, когда я завязываю проклятые шнурки, — пожалуй, нет. Я не готов это услышать. — Уже уходишь? «Они сговорились?» Из гостиной выныривает Оливер и, встав между нами, топчется на месте. Давление почти уходит — вернее, его источник смещается на парнишку, что то и дело нервно поправляет непослушные после потной ночи волосы. И нужно отдать ему должное — не только за то, что взгляд Киллиана, ставший очевидно недовольным, теперь устремлён исключительно на его макушку, но и за вчерашнее — ни единой трещины в углах губ. Превосходное мастерство. — Да, мне уже пора, — посвящать в планы Оливера язык не поворачивается, поэтому я ограничиваюсь дежурной фразой. — Может, — мальчишка делает шаг вперёд и наклоняет голову, я — немного отхожу. Какого чёрта ему от меня нужно? — проведём как-нибудь время вместе? Я удивлённо вскидываю брови. Киллиан, всё ещё стоявший позади него, тоже застигнут врасплох. Я вижу это по его выпученным глазам и застывшим в немом вопросе губам. Вся эта сцена кажется мне сюрреалистичной — как из дешёвого ситкома. Если прямо сейчас Оливер сунет мне в руки салфетку с его номером, клянусь, я брошу кокаин. Иначе чем, кроме очередного триппа, можно объяснить весь этот бред? — У Киллиана есть мой номер, — мальчишка подмигивает, — я буду ждать твоего звонка. «Вот пусть Киллиан тебе и звонит». Оливер вновь скрывается за дверями гостиной, оставляя после себя один-единственный вопрос: какого чёрта? Мы с Киллианом переглядываемся. Он непонимающе мотает головой. Я — понимаю, что лучшего момента свинтить отсюда уже не представится. — Ну, — зачем я кричу? — бывай! Я хватаюсь за ручку двери как за единственную спасительную соломинку и распахиваю дверь с такой силой, что меня почти откидывает в сторону от неожиданности. Вот проклятье! Эта сраная дверь всегда была такой лёгкой? Делаю вид, что ничего не произошло: не оборачиваюсь, двигаюсь дальше, спрыгиваю с крыльца и цепляюсь ногой за розовые кусты, растущие вдоль дорожки. Чувствую, как несколько шипов впиваются в ткань джинсов, немного касаются кожи, но, хвала богам, ничего критичного. Я расслабленно выдыхаю, морщусь под октябрьским солнцем — слишком ярким и тёплым, почти аномальным для Чикаго — и скрываюсь наконец за высоким забором. До дома недалеко — пару кварталов на запад до Олд-Тауна, которые, если постараться, можно преодолеть за пятнадцать минут, — и я буду на месте. Время уже к полудню. Отца не застану. Заскочу только переодеться. Забегаю за угол, вижу массивную калитку, ведущую прочь из Голд-Коста, и сбавляю наконец шаг. Преодолеваю ещё несколько ярдов и закуриваю. Спасительные ядовитые смолы ныряют в лёгкие, щекочут бронхи, и я ощущаю, как тремор в теле спадает. Голд-Кост позади, взгляд Киллиана больше не докучает. Яркое солнце заставляет щуриться, его лучи отскакивают от вчерашних луж, блестят, как диско-шары, напоминая о прошедшей ночи. Светомузыка, в общем-то, единственное, что я помнил отчётливо. И только потому, что после второй дороги разноцветные блики закружились настолько быстро, что меня стошнило прямо на идеально гладкий ковролин в специально оборудованной над гаражом Киллиана комнате для отдыха. Кажется, после этого всем пришлось переместиться в гостиную, а чуть погодя я пришёл в себя, выпил пару банок пива, снова чем-то закинулся, и мы перешли к куда менее запомнившимся фокусам с проникновением в Оливера. Сейчас, почти полностью протрезвев, могу сказать на этот счёт только одно: не так уж он был хорош. Я бы даже уточнил — середняк. Едва невдалеке начинают виднеться пологие крыши Олд-Тауна, я затягиваюсь в последний раз и бросаю окурок под сточную решётку. Мне чуть восточнее — почти к самому Линкольн-парку, на небольшой частный участок земли, где, кроме дома моей семьи, расположилось всего два особняка. Отец отдал за этот дом на отшибе целое состояние. Риелторы и застройщики налили ему в уши чуши про перспективы и прочую выдуманную лабуду, а он и повёлся. В итоге пять лет спустя добраться сюда напрямую было практически невозможно, на входе шлагбаум, территория огорожена высоким забором… престижная тюрьма для претенциозных придурков прямо посреди города. Слишком тусклая, чтобы стать очередным выродком Голд-Коста, чересчур новая, чтобы быть придатком Олд-Тауна. Ни туда ни сюда. Зато гонора выше крыш трёх сраных особняков за резным забором. Впрочем, самое то, чтобы кичиться своим местом жительства до конца собственных дней. Перепрыгнув шлагбаум, ступаю на идеальную каменную плитку и нехотя бреду до отцовского дома. Машины на подъездной дорожке нет. Я облегчённо выдыхаю и бросаю ленивый приветственный салют дворецкому, гребущему опавшую листву в глубине сада. На секунду мне кажется, что в его далёких глазах я вижу осуждение… наверное, потому, что выгляжу гораздо паршивее, чем предполагал. Ну и чёрт с ним. Вхожу в дом и наскоро сбрасываю обувь. Учуяв аромат недавнего завтрака, мой желудок издаёт жалобный вой. Я не ел, кажется, со вчерашнего полудня, ночью не закусывал, а позавтракал не самым лучшим пивом, потому и поддаюсь, крадучись двигаясь в сторону столовой. Мне везёт — Уолтер ещё не успел убрать стол. Первым делом намазываю треугольный тост сливочным маслом, присыпаю тёртым пармезаном и кладу сверху самую большую полоску бекона. Холестериновая бомба моментально залетает в мой голодный рот, я царапаю верхнее нёбо, но постанываю так, будто уплетаю амброзию. Ничего вкуснее в жизни своей не ел. Правда, суховато. Продолжая жевать, я нахожу взглядом заварочный чайник и допиваю остатки прямо из носика. Чёрт возьми, я бы душу продал, чтобы завтракать так каждый день. Ни на секунду бы не пожалел. А если бы ещё… — Если ты голоден, то мог бы просто попросить Уолтера подать тебе бранч, — от неожиданности мои глаза ползут на лоб, а горло преграждает комок из жирного пережёванного хлеба. Я несколько раз бью себя в грудь, чтобы поскорее откашляться, и оборачиваюсь. У другого входа в столовую стоит Крис, моя мачеха. Думаю, она немного разочарована. — И так нормально, спасибо, — мой голос скрипит, глаза немного слезятся, но я отчаянно пытаюсь сделать вид, что в полном порядке, — отец давно уехал? Понятия не имею, зачем мне эта информация. Его здесь нет — что может быть лучше? — Где ты пропадал целые сутки? Вопросом на вопрос? Это нечестно. Крис действительно разочарована. И даже не пытается это скрыть: её губы напряжены, спина ровная, а глаза прищурены. Мне даже становится неловко. — Гулял, — отвечаю я. Почти не вру. — Ты же понимаешь, насколько тебе повезло, что мы живём не в Юте? У нас тут что, комната для допросов? Плевал я на Юту, Оклахому и прочий консервативный мусор. В Иллинойсе другие правила. — Твой отец в ярости, — продолжает Крис, постепенно сокращая расстояние между нами. — Он считает, что ты совсем отбился от рук: не ночуешь дома, прогуливаешь учёбу… мне с трудом удалось отговорить его не звонить в исправительный лагерь, — она мотает головой, будто пытается меня загипнотизировать, — Тэхён, что с тобой происходит? Честно говоря, я не до конца понимаю, чего она от меня хочет. Я веду себя ровно так же, как год или месяц назад: тусуюсь, напиваюсь, употребляю всё, что под руку попадётся… но об этом ей, конечно, лучше не знать. Ничего не изменилось. Шумиху стоило бы поднимать, если бы я завязал. — А что со мной? — я не собираюсь отвечать. — Если отцу так хочется упечь меня в пыточный интернат, то пускай выдохнет, мне уже двадцать. А во-вторых, давно ли мы стали мормонами? Что-то я не припоминаю, чтобы вступал в секту. — Тэхён… Я жестом прерываю Крис и, схватив со стола последний кусочек хлеба, быстро покидаю столовую. Сегодня я не в том настроении, чтобы с кем-нибудь ссориться. Тем более с Крис. Даже несмотря на то, что она была мне мачехой, я всегда относился к ней с теплотой. Она часто прикрывала меня перед отцом, давала денег, когда он перекрывал доступ к семейным счетам, и нередко умывала меня холодным душем, если я в полумёртвом состоянии умудрялся доползти до дома. Думаю, Крис всё прекрасно знала — и про наркотики, и про пьяные дебоши, и про остальные кучи грязных вещей. Мысленно я всегда благодарил её за молчание, но, кажется, и её терпению приходил конец. Нужно было валить отсюда. Возможно, не навсегда, но на пару дней точно. Даст бог, отец перебесится. Если нет — у меня будет время морально подготовиться к отъезду в мормонский пыточный лагерь для трудных подростков. А перед этим я всё-таки должен сдержать данное Юнги обещание. Не зря ведь решил здесь появиться. Я поднимаюсь на второй этаж, яростно дёргаю ручку и влетаю в свою комнату. Бардак в ней остался нетронутым. Это даже радует. Будет проще отыскать нужные мне вещи. В душ уже не успею, поэтому просто прикрываю дверь в ванную, чтобы не мешалась, и снимаю облитые пивом джинсы. Под грудами хлама нахожу другие — синие, почти чистые и едва ли помятые. Сойдут на первое время. Теперь принимаюсь за верх. Сдёргиваю найденную в доме Киллиана рубашку, после — бросаю футболку мимо корзины для грязного белья. Схватив со спинки кресла висевший на ней два месяца пуловер, натягиваю его на себя и кое-как выравниваю ладонями. Уже неплохо. Рефлекторно оглядываюсь по сторонам: здесь ничего нужного нет. Отлично. На первом этаже прихвачу сумку и солнечные очки — и точно буду полностью собран. Напоследок оглядываю себя в зеркале и, повязав на плечи всё ту же рубашку, молча, но демонстративно, покидаю наконец отцовский дом.

***

Я появляюсь на кампусе Чикагского университета почти к часу дня. В курилке пусто, в моей любимой кофейне — всего пара человек. Предпоследняя лекция ещё не закончилась, в здании университета делать пока нечего. Честно говоря, я немного устал. Алкогольно-наркотический сон, в который я провалился уже ближе к утру, ожидаемо был запущен моим организмом не для восстановления сил, а как единственный способ не дать мне отъехать на тот свет от принятого коктейля из веществ. Меня мутит, в ушах шум, перед глазами туман. Ещё и задница ноет, стоит только попытаться присесть, а октябрьское солнце, какого чёрта, палит так, будто я на курорте в Палермо, а не в сраном Чикаго на Среднем Западе. На секунду я даже начинаю жалеть, что в своё время свернул с дорожки примерного сына, но после вспоминаю, насколько унылой была моя жизнь, пока я не лишился своей тусовочной невинности. Мне тогда едва исполнилось пятнадцать. Утром я посещал старшую школу, днём без особого энтузиазма, но, придавленный грузом ответственности перед отцом, крутил фуэте на театральных подмостках, вечером делал домашку, читал книжки, писал стихи и вовремя ложился спать. В общем, обычная жизнь типичного отпрыска богатого папаши — серая, кое-где обрамлённая приукрашенным лоском, но в основном без каких-либо ярких оттенков. Не самая интересная, больше походившая на день откормленного ожиданиями сурка в золотой клетке. И только я начал смеяться с того, что к двадцати годам, вероятно, пущу себе пулю в лоб, как на нашем позолоченном отшибе вырос новый гриб — особняк в неовикторианском стиле, украшенный высаженными в саду кустовыми розами. Его приобрела семья Джадд, и в тот же день мать семейства, вооружившись корзинкой, набитой дорогими сырами и вялеными томатами, притащилась на наше крыльцо. Дверь тогда открыл я. Корзина в руках миссис Джадд выглядела, конечно, впечатляюще, но куда больше меня заинтересовал стоявший за её спиной подросток, явно несогласный с её восторженными нахваливаниями этого убогого местечка. Он стоял почти неподвижно, накручивал на палец свисавший с навеса декоративный плющ и иронично кивал, вздёргивая брови и закатывая глаза. Спустя минуту наблюдений я понял, что мы найдём общий язык, чуть погодя узнал, что его зовут Мэтт. Тем же вечером, пока мой отец трепался с его семьёй о перспективах этого злосчастного места и прочей чепухе, новый знакомый оповестил меня о том, что в субботу, когда его родители куда-то уедут, он собирался устроить чаепитие с его старыми друзьями. «Я люблю чай покрепче, — сказал он, глядя на меня с хитрым прищуром, — а ты?» А я в душе не чаял, что он пытался до меня донести, потому и согласился. Если бы я только знал, что именно он имел в виду под этим самым «покрепче». Я пришёл ровно к назначенному времени — к шести часам вечера. Оделся, как и полагается: узкие джинсы, невзрачная толстовка, в рюкзак, что висел на одном плече, положил любимые голландские вафли — чёрствые, как камень, и по цене соответствующие — два доллара и девяносто восемь центов. Подумал тогда: мало ли, к чаю подадут профитроли, от которых пухнешь в секунду, но к, так называемой, чайной церемонии подготовили нечто куда более интригующее. Едва я вошёл в дом, застыл на месте. В гостиной, из которой ещё даже не успели вынести стремянки и банки с краской, расположились с дюжину гостей, всюду стояли паки с пивом, миски с чипсами, а из колонок орала стрёмная музыка… Продолжая стоять на месте, я краем глаза заметил, как подросток лет, наверное, тринадцати, ковырял отмычкой замочек на мини-холодильнике под лестницей. Стоило ему открыться, и я понял, что живым из дома Мэтта выйти мне вряд ли удастся. И я почти угадал. Друзья Джадда напоили меня так, что уже через пару часов я не то что не мог стоять на ногах — я едва вспомнил своё имя. И вафли, как ни странно, пригодились. Ими я закусывал после того, как меня стошнило чипсами на заднем дворе… Это была моя первая пьянка. Впервые я осознал, что жизнь может быть другой. С тех пор я ждал уикендов больше, чем внимания отца. С того дня меня в принципе перестало интересовать что-либо, кроме состояния изменённого сознания. Так до сих пор и жил. И знаете, в гробу я видал, правильно я поступал или нет. — Кого я вижу! — пригретый октябрьским солнцем и погружённый в воспоминания, я не сразу понимаю, что чей-то восторженный тон был обращён именно ко мне. Разлепив отчего-то закрытые глаза, я обнаруживаю себя сидящим на парапете у входа в кофейню. На переносице удобно примостились солнцезащитные очки, но я всё равно с трудом могу различить, кто стоит прямо передо мной. — Ким Тэхён, — тягуче продолжает безликая тень, засвеченная светящейся кляксой в районе высокой причёски, — давно тебя не видно. Нашёл кого поинтереснее, чем мы? Фонящий ультрафиолетом силуэт мотает головой, прикрывая тем самым солнце, и я наконец понимаю, кто так отчаянно пытается меня заколебать. — Мэтт! — я аккуратно поднимаюсь с раскалённого парапета и заключаю проклятого Мэтта Джадда в крепкие объятия. Да уж, помяни дурака — он и появится. — Лу сказал, что ты уехал в Литл-Рок на похороны… — Да, было дело, — он дружески стучит меня по плечу и размыкает объятия, — месяца два назад. Два месяца назад? Серьёзно? Я пристыженно выгибаю губы. Ничего себе, как время летит. — И как оно? — Ну, — он дёргает бровью и легко смеётся, — довольно грустно: все плачут и закусывают горе макаронами с сыром. Поминки мало чем отличаются друг от друга. — А кто умер-то? — Мэтт совсем не выглядит расстроенным. — Какой-то друг отца, — он пожимает плечами, — без понятия, если честно. Я, наверное, видел его всего пару раз — в детстве и перед кремацией… ладно, неважно, расскажи лучше, ты тут какими судьбами? Джадд протягивает мне сигарету и не спеша уводит в сторону курилки. Ступив в тенёк, я расслабленно выдыхаю и чиркаю зажигалкой. — Ну, меня пока не отчислили, — выпустив дым, я морщусь и опускаю взгляд на сигарету в моих пальцах — сраный «Американ Спирит». С каждым годом он всё хуже и хуже, — поэтому приходится периодически здесь появляться… Ты не видел Юнги? Мы договорились пересечься между лекциями. — Да, у вашего курса сейчас должно быть собрание, он, наверное, уже в спортивном зале. — Ага, — я недовольно цокаю. Какое к чёрту собрание? И почему именно в тот день, когда я пришёл в университет? — лучше бы дома сидел. Последние слова я адресовал скорее себе, чем Мэтту, но и чёрт с этим. Стоя в курилке, я осматриваю здание университета — неоготическое нечто с кучей корпусов, лабораторий и совершенно бесполезным ботаническим садом, который я уже второй год обходил десятой дорогой, чтобы не наткнуться на миссис Скотт — местную смотрительницу и фанатку тамошнего газона. Поговаривали, что любой, кто попадался ей на глаза, пропадал на «экскурсии» как минимум на пару часов, не имея ни малейшей возможности свинтить… Жуть полная — глазеть на кусты и коряги под убаюкивающий бубнёж престарелой леди в клетчатой юбке. Хуже этого только торчать на лекциях в этом проклятом университете. И раз собрание назначено именно сейчас, шанс того, что последнюю лекцию отменят полностью, был вполне осязаем. — Ты не идёшь? — я бросаю окурок в урну и, сделав пару шагов в сторону главного корпуса, не ощущаю позади Мэтта. Отвлёкшись от разговора с незнакомой мне девушкой, он смотрит на меня и непонимающе хлопает ресницами. — А, точно, — я лениво салютую ему на прощание, — бывай! Зайдя за залитый солнечным светом угол, я мотаю головой. Никак не могу привыкнуть к тому, что человек, который старше меня на добрых полгода, едва-едва начал свой первый университетский семестр. И, честно, я даже немного завидую. После окончания школы Мэтт решил устроить себе годик ретрита — якобы чтобы определиться, в каком направлении двигаться. Удобное оправдание перед родителями, максимально комфортное обстоятельство для нас — его вечно пребывающих в невменозе друзей. Наверное, поэтому последнее, что я помнил из своего первого курса, — как закрыл за собой дверь особняка семьи Джадд примерно в начале прошлого октября… но уверен, год был хорошим. Хотелось бы верить, что и этот не подведёт. Мэтту ведь наши общие уикенды никогда не мешали быть круглым отличником. А мне… а я всё готов был отдать за то, чтобы как можно реже видеть отца и всё, что с ним было связано. Включая, кстати, и Чикагский университет, в коридорах которого я всё никак не мог найти проклятый спортивный зал. Что за бездарный мудила проектировал это чёртово здание? И какой чёрт дёргал меня за язык, когда я клялся Юнги, что приду сюда именно сегодня? Будь мы все прокляты. Поголовно. Когда я, петляя по коридорам, поворачиваю наконец в нужную часть крыла, до меня вдруг доходит: в здании настолько тихо, что я могу услышать, как солнечные очки ползут вниз по моей переносице. Я даже останавливаюсь, не дышу, оглядываюсь по сторонам. Неоготические серые коридоры молчат, плинтусы будто смотрят на меня с укором, пытаясь вспомнить, кто я такой… ужас. Я луплю себя по щекам. Что за чушь я пронёс? Остатки наркоты ударили в голову? Не хватало ещё загнаться из-за сраных трещин на грязной, истоптанной плитке. Тьфу. — Кто-то наконец наказал тебя за твой длинный язык? — когда я нахожу Юнги в огромном спортивном зале, он оценивающе оглядывает меня с ног до головы, а после показывает пальцем на свою щёку. — И тебе доброе утро, дружище, — видимо, перестарался, пытаясь привести себя в чувства. Он вздрагивает бровью и цокает языком. Под его строгим взглядом, направленным на меня снизу вверх, я чувствую себя провинившимся детсадовцем. Серьёзно, будто отец снова хочет отчитать меня за то, что я в очередной раз съел на завтрак шоколадные хлопья, а не тошнотворную овсянку. — Сейчас… — Юнги опускает взгляд на часы на своём бледном запястье, — два часа дня. В этот раз цокаю я. Хотелось бы провести остаток дня без беспонтовых нотаций. Мин ведь прекрасно знал на попытки воспитания я клал ещё сильнее, чем на то, что мне не мешало бы поработать над соблюдением дедлайнов. Я бы вообще не приходил, если бы мне дали гарантию, что друг — единственный, неповторимый и настоящий — не размажет меня в прах при первой же встрече. Это он мог. Двое его предыдущих друзей бесследно исчезли… — Что с тобой? — я слишком смело сажусь на скамейку позади Юнги, тут же сморщившись и громко простонав от боли. Кажется, на меня обернулись и уставились все полсотни собравшихся в спортивном зале. Я всегда был звездой, бесспорно, и все знали о моих вкусах, но сейчас бы мне не очень хотелось слухов о том, что у меня геморрой. Тем более, пока я не получил эту почётную ачивку. — Знаете что, друзья, — когда боль немного отступает, я снимаю очки и смотрю на Юнги и круг его приятелей, — секс придумал сам дьявол. Серьёзно, кому это вообще нужно? После него всегда уставший, выжатый… ещё и задница наутро болит, — парень рядом с Юнги плохо давит смешок. Я мельком бросаю на него взгляд — понятия не имею, кто он, — никаких плюсов. — Не все используют для секса именно задницу, — улыбается светловолосая девушка позади Мина. Её зовут Мэрил. Мы никогда не были особенно близки, но однажды, когда я потерял свою сумку в мексиканском баре, она великодушно угостила меня бутылкой текилы… в тот момент я понял, что если мы снова пересечёмся, то обязательно подружимся. — Не думал попробовать что-то ещё? — Гланды потом тоже болят, — я подмигиваю ей и автоматом толкаю язык в щёку, — я, правда, сам не проверял, но нормально говорить после меня мало кто может. Мэрил иронично кривится и, потеряв интерес к моим неловким попыткам усесться, возвращается к тетради на своих коленях. Чудно. А чёртово собрание когда начнётся? Я оглядываюсь по сторонам — в спортивном зале действительно много народа. Кто-то увлечённо листает конспекты, кто-то громко смеётся, метая в головы друг друга мяч из тетрадных листов, я — давлю раздражённый вдох. В Чикагском университете иначе не бывает. По крайней мере, со мной. Эти стены давили, вымораживали и высаживали. Я ненавидел это проклятое богом место, а оно отвечало взаимностью, напоминая о возложенных на мои плечи ожиданиях. Каждый раз я убеждал себя: это только ради отца, как только мне вручат диплом, он наконец-таки отстанет, но… отстанет ли? Что-то мне подсказывает, что через три года в вечно пустующее в его адвокатской конторе место усадят именно меня. Без опыта, без практики. Только потому, что фамилия Ким никогда не должна оказаться забытой в обществе переступивших закон мало-мальски известных граждан великих Соединённых Штатов. Господи. От этих мыслей мурашки по коже. — Так, смотри, — звонкий голос Мэрил резко вытаскивает меня из глубин моих тёмных перспектив. И я смотрю, но обратилась она не ко мне, — ты восьмёрка — справедливый, честный, всегда готов прийти на помощь, но склонен к поспешным выводам и часто боишься взять на себя ответственность из-за страха быть неправильно понятым или, например, не до конца услышанным. Я рефлекторно дёргаю бровями. Мэрил говорит с парнем, что сидит рядом с Юнги. Я всматриваюсь в него, в половину его лица, не скрытую удлинённой шторкой волос, но, хоть убей, никак не могу припомнить, кто это. — В отношениях с людьми ты предпочитаешь выжидать, — продолжает девушка, ни на секунду не спуская глаз с тетради на своих коленях, — как будто, знаешь, пытаешься понять, чего именно они от тебя хотят. Иногда это даже может доходить до паранойи… О чём она, чёрт побери? Снова какая-то астрология-нумерология-магия числа Пи в квадрате из созвездия Скорпиона? Однажды она пыталась и мне присесть на уши этим бредом. — Так вот почему ты так странно на меня смотрел первое время! — восклицает Юнги, заставляя меня раскрыть рот от удивления. Я ведь всё правильно понял — самый главный скептик в моём окружении, который до пара из ушей спорил со мной из-за моей наркотической веры в реинкарнацию, — прямо сейчас нашёл в бессмыслице Мэрил какое-то зерно истины? Я что, умер от передоза этой ночью и попал в параллельную реальность? — Неправда, — улыбаясь, возражает незнакомец. Кажется, я даже ловлю на себе его стеснительный мимолётный взгляд. Я точно вижу его впервые, — просто… просто, да, я не понимал, чего ты от меня хочешь. Их компания громко смеётся, пока я, немного отдельно, пытаюсь осознать, что здесь вообще происходит. — Так, э… — честно, мне бы хотелось быть чуть помягче, но подходящие, более-менее цензурные слова почти не приходят в голову, — Мэрил снова раскидала свои карточки прямо под вашими задницами? Незнакомец снова улыбается, гладит шею и смотрит на меня исподлобья. Мы всё-таки где-то виделись? Может, на тусовке у Юнги? Нет, его бы я точно запомнил. — Знаешь, Тэ, — о нет, Мэрил, ещё раз сократишь моё имя до проклятых двух букв, и, клянусь, мы подерёмся, — ты — типичная десятка. Напыщенный, громкий, капризный, затычка в каждой бочке. Грёбаное колесо фортуны, перекати-поле из желчи и токсичности. Иногда я даже поражаюсь, что ты, имея такой длинный язык, каким-то образом умудрился дожить до своих лет… — О, Мэ, — издевательски тяну я, кусая дужку солнцезащитных очков, — если бы только могла проверить, что ещё я имею, ты бы так не говорила. Кажется, этот мой многозначительный прищур здорово интригует незнакомца напротив — он больше не смущается, то смотря мне в глаза, то на изогнутый гибкий металл между моими челюстями. Честно, на его месте я бы тоже был заворожён. — Так что за десятки и восьмёрки? Каким образом цифры настолько сильно воодушевили Юнги? — Это матрица судьбы, — Мэрил поднимает в воздух тетрадь, открытая страница которой исписана непонятными уравнениями, исчерчена линиями и заполнена словами, плохо различимыми издалека, — видишь, вот центр, — она действительно тычет карандашом в центр, и я начинаю ей верить, — он вычисляется по дате рождения — шестое мая двухтысячного, и это значит, что в центре матрицы судьбы Чонгука будет восьмёрка — аркан правосудия. Я упираюсь взглядом в потолок, пытаясь понять, почему именно восемь. Если к шести прибавить пять, то получится одиннадцать, туда же вписываем двойку и, чёрт с ними, два ноля, итого — тринадцать. На что нужно поделить или умножить тринадцать, чтобы получить восемь? По какой теореме высчитывается то, о чём Мэрил так упорно пытается мне рассказать? — Ага, восемь, правосудие, я — юрист, и я в шоке, — я стираю со лба невидимые капли пота, — и что дальше? — Центр матрицы определяет характер человека и то, как он будет двигаться по жизни. — Угу, характер — человек любит правосудие — уважает законы государства, морали и божьи — короче, сраный моралист, я понял, — ни черта я не понял. И вникать, если честно, больше не горю желанием. Судя по вздёрнутой брови Мэрил, она тоже далеко не в восторге. Нужно было срочно ретироваться. — Чонгук, значит. Я смотрю прямо, ожидая реакции того, кого Мэрил окрестила этим именем. Он приподнимает глаза, будто упирается взглядом в одно из моих расставленных коленей, но до конца не отзывается. Мне продолжить? Фамилию я пока не знаю. — Да, совсем забыл вас представить, — Юнги чуть подрывается, — Тэхён, это Чонгук. Чонгук — Ким Тэхён. О нём я и рассказывал. — Рассказывал? — я переспрашиваю, — что именно? — Что ты мудак. Бесспорно, но удивляет другое — некий Чонгук сидит слишком близко к моему другу. Обычно даже я стараюсь держаться несколько поодаль — удобнее уворачиваться. — Я не помню тебя, — я выгибаю губы и опускаю взгляд на его грязные от татуировок пальцы. Всегда считал этот способ самовыражения совершенно безвкусным, — сменил имидж? — Нет, не совсем, — в голосе Чонгука всё ещё прослеживается смущение. Я стараюсь смягчить взгляд, чтобы он совсем не посыпался, — я прохожу подготовку. Нужно подтянуть историю перед переброской в подготовительный центр, поэтому я здесь. Я размыкаю губы, чтобы уточнить ещё пару ненужных деталей, и в тот же момент дверь спортивного зала открывается. Чёртово собрание началось. Пока ректор льет собравшимся в уши про приоритетные цели Чикагского университета, очередные полученные награды, успехи красно-белых Фениксов в лакроссе и прочую муть, я все никак не могу усесться на неудобной жесткой скамье. Задница ноет так, что еще пару неловких движений — и я точно взвою от боли. Никогда еще я не чувствовал себя настолько правым, как в том рассказе про секс полчаса назад. А это ведь всего лишь эффект от безобидной игрушки, чего тогда ожидать от настоящего члена? Даже страшно представить. Приняв наконец более-менее удобную позу, я окончательно абстрагируюсь от бессмысленного бубнежа, доносившегося из центра спортивного зала, и напяливаю очки. Искусственный, почти больничный белый свет ослепляет, а полумертвый голос престарелого мужчины — убаюкивает. Я зеваю, лениво оглядываюсь и упираюсь взглядом в спину того, кого мне представили Чонгуком. На нем легкий бомбер Харрингтон — я узнаю его по классической шотландской клетке на подкладке, хорошо различимой на вороте; синие джинсы и кроссовки из недавней коллекции Адидас. Из-за длинной челки я вновь плохо вижу его лицо, но, совершенно случайно, волей судьбы и по стечению обстоятельств, несколько раз ловлю его косые и неловкие взгляды. Забавно. Его так заинтриговали мои ерзанья? Или спор с Мэрил? Не знаю, но одно могу сказать точно — такой экземпляр нельзя было упустить. — Спасибо за внимание, — ректор громко хлопает в ладоши, заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности. Чертово собрание наконец подошло к концу. Я спускаюсь вниз, толкаю Юнги в бок, попутно пробубнив что-то про встречу в курилке, и теряюсь в толпе. Поток людей несет меня на улицу, и, оказавшись на крыльце здания, я глубоко вдыхаю свежий воздух. Горло сушит, но легкие срочно требуют сигарету. — Не будет сигареты? Я проделывал этот трюк миллион раз — достаточно громко обращался в пустоту, просто ожидая, кто первым протянет мне сигарету. Беспроигрышный вариант моментально вычислить того, кто по какой-то причине во мне заинтересован. — Держи, — я даже не веду бровью, безразлично подхватывая протянутую сигарету, но застываю. Я уже видел эти татуированные пальцы. Но где? Я подозрительно закусываю губу и поднимаю наконец взгляд. Чонгук. Теперь я могу рассмотреть его получше — карие глаза, аккуратный нос и слишком гармоничные остальные черты. Будто он неживой. Идеальные пропорции, как у античной статуи, и даже пара-тройка подростковых прыщиков на лбу совершенно его не портят. — Спасибо, — я киваю и сую сигарету в губы. Снова сраный «Американ Спирит». Они что, сговорились? — Зачем ты меня позвал? — я ухожу вперед, но Чонгук окликает меня почти на подходе к курилке. — Что? Он подходит ближе и зачем-то протягивает мне зажигалку. Что ж, меня уговаривать не нужно — я тут же подкуриваю. — Ты толкнул меня и сказал, чтобы я шел сюда. — Я звал Юнги, — сомневаясь в собственной адекватности, я мотаю головой. Он поджимает губы и повторяет за мной. — Юнги был с Мэрил. Сзади. Я точно полный неадекват. Сделав затяжку, я перекапываю в голове воспоминания пятиминутной давности: я спустился, отряхнул джинсы от налипшей пыли и толкнул, как мне казалось, именно Юнги… или? Черт, черная куртка. Они оба в сраных черных куртках, а я — невнимательный придурок, неспособный поднять взгляд прежде, чем кого-то толкнуть. Уже не впервой. В прошлый раз я увел за собой в машину не смазливого мальчика, который заигрывал со мной в клубе, а гребаного Киллиана. С тех пор он, видимо, думал, что между нами пробежала искра. Никогда себя за это не прощу. — Ну, — я пожимаю плечами, хитро подмигиваю, пытаясь ретироваться, и щелчком откидываю окурок, — так бывает. А на кой черт этот парень вообще за мной пошел? Мы знакомы чуть больше часа. — Может, выпьем кофе? Что за привычка останавливать человека на полпути? Почему нельзя сказать все сразу? Или, например, забить болт на это недоразумение, а не придумывать, как теперь из него выйти? — Да, пойдем, — ладно, чем черт не шутит. — Всегда мечтал выпить кофе с увязавшимся за мной сталкером. Рассчитывая, что колкое замечание сможет его отпугнуть, я оборачиваюсь. Стоя в паре ярдов от меня, Чонгук лишь легко улыбается и выдвигается следом, поравнявшись со мной за считаные мгновения. Проклятье. — Так значит, Юнги рассказывал обо мне, — придется отдуваться, малыш. — И что же? — Он и правда сказал, что ты мудак, — подтверждая недавние слова друга, Чонгук даже не ведет ни единой мышцей лица. — И поэт. Поэт с мудацкими стихами. Да, кажется, именно так. Я резко останавливаюсь и пялюсь на него так, будто он только что произнес самую ужасную новость, какую только можно было вообразить. Со стороны могло показаться, что обидное замечание человека, которого я называл другом, невероятно меня задело, но… только настоящие мудаки обижаются, когда их называют мудаками. Я бы сказал нечто куда более грубое. — Поэт, значит, — я подхожу ближе. Чонгук смотрит на меня с некоторым недоумением и явно читаемой виной. — С мудацкими стихами. Я старался не распространяться об этой части своей жизни. Но не потому, что стыдился или испытывал дискомфорт, нет — куда больше мне нравилось, что люди видели во мне безответственного придурка, помешанного на пьянках и бесконечных тусовках. С таких нечего спрашивать. Не за что уцепиться и невозможно задеть. Статус же накладывал дополнительные обязательства. Вместе с возникающими вопросами появлялись и непрошенные советы, идиотские наставления и просьбы просветить. Меня это не интересовало. Я писал мудацкие стихи, когда был пьян, редактировал, когда трезвел, и устраивал вечера с чтением, когда нанюхивался до полусмерти. Малолетние наркоманы и мимолетные интрижки не критиковали, не осыпали меня бесполезными почестями и не вешали клейма поэта. Они в целом мало что помнили наутро, и меня все устраивало. Но теперь я отчего-то чувствовал себя застигнутым врасплох. — Прости, — Чонгук опускает глаза и чуть топчется на месте. — Я не хотел… Глядя на его виноватый вид, мне хочется смеяться. — Если Юнги позовет тебя на вечеринку, не вздумай отказываться, — я улыбаюсь во все зубы и ободряюще хлопаю его по плечу. — Я не лишу тебя возможности убедиться, что стихи у меня и правда мудацкие. Больше, чем тусоваться, я любил только игры в эмоциональные шахматы. Врожденный актерский талант здорово меня подначивал — я подгадывал момент и корчил настолько убедительную гримасу, что у собеседника не оставалось ни единого шанса. Малыш тоже попался. А по виду и не скажешь, что он такой доверчивый. — Пойдем, — я вновь утягиваю Чонгука за собой и выхватываю из его рук синюю пачку «Американ Спирит», — кофе уже заждался. Подкурив, я бросаю ему его же зажигалку, которую сунул в карман в прошлый раз, и, шоркая кедами по асфальту, мы доходим наконец до кофейни. — Дай докурить, — Чонгук протягивает в мою сторону длинные пальцы. — Рассчитываешь на непрямой поцелуй? — я многозначительно вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза. Он стоит слишком близко и наверняка любуется собственным отражением в темных линзах моих очков. При естественном солнечном свете Чонгук выглядит куда лучше, чем в затхлом и слишком ярком спортивном зале — оливковая кожа будто светится, тени ресниц рисуют незамысловатые узоры под карими глазами… и этот бомбер ему слишком к лицу. Предчувствую, что теперь не смогу воспринимать шотландскую клетку без ассоциаций с его крепкими плечами. — А если и так, — он аккуратно берет из моих рук дымящуюся сигарету и, щурясь от солнца, наклоняет голову набок, — то что? Я рефлекторно поднимаю бровь. Честно, неожиданно. Обычно мне требовалось несколько секунд, чтобы с точностью до одной тысячной процента вычислить своего, но с этим парнем я до сих пор не был уверен даже приблизительно. Играется? Или мой радар не сработал? Я тушуюсь. Наверное, впервые в жизни. Что дальше-то? В пьяном угаре с дальнейшими действиями куда проще. — Дай телефончик, — это сказал не я и не Чонгук. Осипший мерзкий голос принадлежал кому-то, кто не присутствовал в поле моего зрения. Я рефлекторно оглядываюсь и делаю пару шагов назад, заглядывая за угол кофейни. Я уже успел забыть о них. — Эй! Сорвавшись с места, я отталкиваю Престона от почти плачущей девушки и жестом приказываю ей убираться отсюда. — Отвали, Ким, — Престон жестко толкает меня в плечо, но внезапно возникшая стена не оставляет мне шанса ответить. — Спокойно, — Чонгуку даже не нужно шевелиться, чтобы заставить двух ублюдков заткнуться. Не услышав ничего в ответ, я смелею окончательно и резко выныриваю из-за его спины. Обычно, когда я трезв, храбрости во мне немного, но сейчас я почему-то уверен, что справлюсь и с Престоном, и с его близнецом по разуму Кларком, и на Чонгука останется, если он решит меня остановить. — Ну давай, — цежу я сквозь зубы. — Зажми меня, как эту бедную девочку. — Не твое дело, Ким, — Кларк делает выпад, но вовремя останавливается. — Вали отсюда. — Или что? — Или вам обоим достанется. Чонгук делает шаг вперед, но я его останавливаю. Насколько бы сильно мне этого ни хотелось, но марать руки об этих дурачков было ниже моего достоинства. Мой бафф был куда более интригующим. — Или, например… — я максимально наклоняюсь к Кларку, обжигая дыханием его некогда сломанное ухо, — …я скачаю с одного интересного сайта фотографии твоей мамы с раскинутыми ногами и отправлю каждому, с кем ты когда-либо перекинулся в курилке хотя бы парой слов, — он злится, я — внутренне ликую. — Как тебе такой вариант, Кларк? Жестко? Может быть. Но однажды эта информация, подслушанная мной совершенно случайно на одной из вечеринок, обязана была сыграть мне на руку. Кларк, Престон и их бессменный лидер — Джейкоб Орсон, удачно отсутствующий в этот момент, порядком достали меня еще на первом курсе. Наглые, беспринципные бедняки, попавшие в частный Чикагский университет только с божьей помощью. Они бессовестно лапали по углам беззащитных девочек, доводя их до слез, вымогали деньги у бесхребетных задротов и творили прочий беспредел, пользуясь тем, что большинству учащихся здесь не было до них никакого дела. Я в это большинство не входил. Впервые я сцепился с Джейкобом еще в прошлом сентябре, когда его безмозглые прихвостни избили и ограбили бедного Зейна Даттона. Я не был знаком с ним лично, и он вряд ли мог рассчитывать на место в моей компании, но несправедливость терпеть я не был намерен. Джейкоб тогда сказал, что он не имеет к произошедшему никакого отношения, за что и получил жирный плевок прямо в свою нищую харю. Я тоже получил. Он разбил мне губу и надавал по почкам, но честь Зейна Даттона я отстоял. Потому и смог сдать все лабораторные в конце года. А заодно и дал другим задротам передышку от нападок трио опущенных ублюдков. — Пошли, — Кларк плюёт мне под ноги и утаскивает Престона в сторону курилки. Этот раунд за мной. — Ого, — тянет Чонгук откуда-то сзади, — вот это номер. Все еще на эмоциях, я лишь многозначительно киваю, и мы наконец заходим в кофейню. В нос мгновенно бьет горьковато-терпкий аромат жареных кофейных зерен, заставляя меня вдохнуть поглубже. Здесь ничего не изменилось: всё тот же минималистичный интерьер в черно-белых оттенках разной контрастности; всё тот же приветливый бариста и совсем немного посетителей. — Что порекомендуешь? — Чонгук всматривается в висевшее над кассой меню. — Американо, — я не размышляю ни секунды. Не знаю, что они кладут в этот проклятый американо, но я уже готов был не просто его выпить, а пустить по своим венам. — Ты угощаешь? Чонгук смотрит на меня с прищуром. Странно, но в его малознакомых глазах я вижу нечто очень... знакомое? Нечто глубокое настолько, что просто так не докопаться. Он тоже не сводит взгляд. Почему? У меня не было ответа. Не выдержав, я отвожу взгляд и поправляю волосы. Чонгук улыбается. Мне тоже хочется, но выйдет нелепо. — Что? — он оплачивает два стакана американо, и мы отходим в зону ожидания. — Ничего, просто… — на кой черт он снова улыбается? — Я думал, что ты другой. — Другой? Чонгук складывает губы в трубочку и будто бы задумывается. Я выдыхаю. В животе что-то шевелится и никак не дает оторвать от него взгляд. Слишком странное чувство. Этот парень явно знает обо мне больше, чем я о нем, и это пугает. Рядом с ним я чувствую себя голым. Совершенно. Прямо здесь, в кофейне, пока мы ждем оплаченный им американо, я стою совершенно голым и вспоминаю, как совсем недавно расценил его косые взгляды как смущение. Тогда я был уверен, что прав, но сейчас… сейчас смущен я. И мне это абсолютно несвойственно. На секунду я даже задумываюсь: я стал жертвой социального эксперимента? Подопытным в глупом розыгрыше, устроенном Юнги и парнем, которого, возможно, вовсе и не зовут Чонгуком? Странное, кстати, имя. Куда более, чем мое. — Я представлял тебя типичным богатеньким придурком, — отвечает наконец Чонгук, вводя меня в ступор. Я что, не дотягиваю до типичного богатенького придурка? Нужно срочно поработать над своим имиджем. — Напыщенным, как и сказала Мэрил, оторванным от реальности из-за кучи родительских денег или понтовым говнюком, которому так и подмывает набить морду. Я больше не чувствую смущения — теперь этот человек меня вымораживает. И если бы не бариста, известивший его о том, что наш кофе готов, клянусь, я бы кинулся в драку. За свой образ напыщенного придурка, из задницы которого вываливаются понты и папины деньги, я готов был стрелять. Мы выбираем столик в самом углу. Справа — окно, слева — почти слепая зона, где находится вход в подсобное помещение и пышная монстера в глиняном кашпо. Довольно уединенно. Если начнется драка, то понять, откуда доносятся крики, будет не так просто. — Мэрил не всегда бывает права, — я снимаю с бумажного стакана крышку и вдыхаю запах свежесваренного американо. — Тебя она, кажется, окрестила выжидателем, но ты почти сразу предложил мне жарко поцеловаться прямо возле кофейни. Чонгук заливается смехом, а я делаю первый глоток. Понятия не имею, почему я запомнил его нумерологическую характеристику, но в данный момент это был мой единственный козырь. — В этом она была права, — он хватает с подставки пакетик сахара и зубами отрывает верхушку точно по пунктиру. Несколько крошечных кристалликов падают на столешницу, и я поднимаю взгляд. С тех пор как мы сели за стол, он почему-то ни разу на меня не взглянул. — Обычно мне сложно наладить с кем-то контакт. Я долго молчу и отвечаю только если меня спросят напрямую… и это ты позвал меня с собой, и про поцелуй тоже сказал ты. Так что я вообще ни при чем. Я легко улыбаюсь, продолжая наблюдать за его действиями. Кофе сегодня, несомненно, горчит, но это вовсе не повод добавлять в него уже второй пакетик сахара. — И как оно? — Что именно? — наконец я ловлю его взгляд, но он тут же опускает глаза обратно в стол. — Бесконтактный поцелуй. Ненавижу смол-токи, но в этот раз мой рот отказывается закрываться. Я даже пытаюсь сопротивляться, осматриваю кофейню, интерьер которой изучил уже вдоль и поперек, и зачем-то оглядываюсь назад — позади бариста календарь: сегодня восьмое октября… но спустя секунду снова возвращаюсь к нему. — Довольно интересно, — третий пакетик? Да он издевается! — И даже рискованно. Вдруг у тебя герпес, а я так смело целовался с сигаретой после тебя. Я искренне смеюсь и, расслабившись, откидываюсь на спинку мягкого стула. Этот человек явно не в себе. А может, и не только он. Говорить про герпес мне не очень хотелось. Куда больше я жаждал понять, что же он за человек и каким образом я оказался рядом с ним. В какой момент я упустил проскочивший между нами мэтч? Или это было нечто более высокодуховное? Не знаю. Если мыслить такими категориями, то каждый, с кем я спал, был моей судьбой. Только с Чонгуком я не спал, и к этому ничто не вело. Я мысленно напоминаю себе, что мы встретились почти случайно — Юнги настоял, чтобы я пришел в университет, после — пришлось отсидеть на проклятом собрании, и теперь я здесь — в компании человека, которого вижу впервые. Божий промысел, не иначе. — Зачем ты это делаешь? — он поднимает на меня взгляд и, закусив губу, смотрит так, будто я сходу попросил назвать все законы аэродинамики. По очереди открытия, и, так уж и быть, можно с ошибками. Я все равно ни одного не знаю. — М? Ловким движением пальцев я срываю с переносицы солнцезащитные очки и кладу их на стол. Теперь, когда он не отводит взгляд, я хочу, чтобы он тоже видел мои глаза. Хочу, чтобы мы оба были друг с другом откровенны. Зачем? Пока не знаю. Просто наитие. — Зачем ты взял кофе, если после такого количества сахара от его вкуса ничего не останется? Он все еще будто бы ни слова не понимает. Я что, сам не заметил, как переключился на суахили? Чонгук хлопает ресницами, неловко приподнимает уголки рта и продолжает помешивать пять порций сахара, которые успел добавить в свой кофе, прежде чем я его остановил. — В меню нет молочных коктейлей, — отвечает он и склоняет голову набок. Его взгляд цепкий, он блуждает по мне сверху вниз, заостряя особое внимание на чем-то, что очевидно только ему. Я знаю: что бы Чонгук ни искал — меня ему не раскусить… как и всем, кто когда-либо пытался это сделать, — А чай я не пью. Аллергия. — Ты так и не ответил на вопрос, — я мотаю головой, — На чай у тебя аллергия, молочных коктейлей здесь нет, но зато есть вода — лимонная, малиновая. Почему именно кофе? — Доверился тебе. Но не хочу омрачать момент противной кофейной горечью. Вскинув бровь, я наблюдаю за тем, как Чонгук, закончив наконец измываться над моим любимым напитком, решается наконец попробовать приготовленное им пойло. И у него это почти получается. Я громко смеюсь, а он морщится от сладости и едва не выплёвывает этот несчастный глоток обратно в стакан. — Ну как? — я не успокаиваюсь даже после того, как он нагло отхлебывает мой кофе, надеясь перебить сладость на языке. — Подсластил момент? — Да-да, — он неловко вытирает уголки рта пальцами, — Очень смешно. Он отворачивает, ищет салфетки и смотрит на меня выжидающе, но меня уже не остановить — я заливаюсь смехом, вытираю слезы и моментально отметаю любую попытку остановиться. А Чонгук смотрит. Подперев лицо кулаком, смотрит прямо на меня. Не отрываясь и не оглядываясь. Я не помню, чтобы кто-то когда-то на меня так смотрел. Может, просто не обращал внимания? Или в его взгляде действительно было куда больше смысла? С того дня — с проклятого восьмого октября две тысячи двадцатого года — мы стали неразлучны. Чонгук ворвался в мою жизнь неожиданно, я не был готов, но поддался. И даже сейчас, без малого три года спустя, я помнил гораздо больше, чем следовало: его глаза, странные татуировки и запах. Taste of Heaven от Киллиан — лаванда, полынь, мох, роза — его запах. Я обратил на него внимание не сразу, но потом поддался. Дольче вита, которую я старательно строил, выкладывал по кирпичикам и оберегал от напастей, рухнула прежде, чем я успел переосмыслить происходящее. Это был словно удар под дых — ровный, четкий, скользнувший по ребрам. А чувство, что совсем скоро я окрестил словом феличита — оказалось крепко сжатой в руках лопатой. Чему я поддался? Ким Тэхён совсем скоро впервые начнет о ком-то думать. Впервые подпустит близко. Впервые будет посещать университет дольше двух дней подряд. Это невообразимо. Я поддамся. Чонгук не попросит об этом, я — тоже не отдам этому отчет, но потеряю бдительность и поддамся. И пойму не сразу, не в процессе — только огромное количество времени спустя. Будет поздно. Но теперь, я обязан был узнать, в какой момент моя каменная стена безрассудства дала трещину.