у счастья есть душа

Окрестности Василькова. Киевская губерния. 1823 год. Улица одиноко стояла, не подгоняемая озорным ветром, составляя компанию тихой и мирной реке, нерасторопно, словно нехотя, качающей волны, пока по дороге неохотно двигались двое мужчин. Одного ярко выдавала военная форма, другого – простые и однотонные одежды. Вдали виднелась фигура темноволосого, постоянно находящаяся в движении – тренирующаяся. Карие, тягучие словно карамель глаза увидали в нём более, чем знакомого человека и после пары указаний спутнику, везущему некий груз, он двинулся вперёд. - Бог в помощь! – произносит Бестужев-Рюмин, спустившись к речушке, у которой находился подполковник. Зеленоватые глаза сверкнули по проехавшему поодаль человеку, зацепив взгляд на подхваченном и маняще вертящемся в руке мундире. - Стой! – шпага находит своё место на стройном теле, а бикорн пал на тёмную макушку, обладатель которой уже запрыгивает на свою лошадь, стремясь догнать уплывающую вперёд одежду. Сейчас это казалось действительно детской забавой, будто они люди, не задумывающиеся о своём будущем, не говоря о жизни огромного количества соотечественников; будто они простые дети, которые начали ребячиться, пока глаза взрослых отведены в другую сторону; будто они совсем ничего не таят друг от друга. Муравьёв-Апостол казался потерянным первые пару минут, что было подмечено во время быстрых оборотов Миши, но потом, разглядев парня и точно убедившись в том, что это действительно Бестужев, Серёжа чуть выдохнул, спокойно следуя за ведущим его куда-то вдаль пареньком. Мишель кажется невероятно красивым, ещё больше чем обычно. Его светлые волосы небрежно спадают на лоб, глаза горят, плавно растекаясь сверкающей медью, руки, даже сквозь перчатки, кажутся до невозможного миниатюрными и изящными, а смех льющимся звонко и куда более пьяняще любимого им шампанского. Вёрст семь спустя, Муравьёву всё же удалось сровняться со светловласым, тут же получив обратно свой мундир, что был наспех застёгнут. Сейчас они шли медленно, никуда не торопясь, посмеиваясь, стоит взглянуть друг на друга. - Испугался? – после очередного метания глаз в спутника, произнёс Бестужев-Рюмин. – Боишься без мундира не узнают? – после небольшого молчания, спросил он. - Ты зачем пожаловал, Мишель? – интересуется Сергей, невзначай переводя тему. - В Киеве новый генерал-губернатор – князь Щербатов. Родня твоя будущая, слыхал? - Приехал сообщить мне это? – недоверчиво проговаривает подполковник, всматриваясь в мягкие очертания человека рядом. - Честно? – чуть громче проговаривает он, ускоряясь. Честно? Честно, его рвёт на части мысль о том, что он собирается свататься к Бельской, разрывает на лоскуточки, которым уже не будет суждено собраться в единое плотно, невероятной красоты. Но, это понятно, Серёжа умный и харизматичный, смелый и решительный, добрый и ответственный, Серёжа идеальный, в отличии от Мишеля, что загоняет себя в тесную комнатушку, в которой таятся все страхи и переживания, съедающие его, постепенно откусывающие по кусочку, с каждым разом всё ближе подбираясь к сердцу. Остановившись речушки, он спешился, быстро, уже не задумываясь, привязал лошадь к одному из деревьев, после, пройдя совсем немного, опустился на землю, касаясь могущего древа спиной. Муравьёв-Апостол молчаливо следовал его примеру. - Не думаю, что я смогу описать это словами, будь они русскими или же французскими. – нерасторопно, начал Миша. - Не думаю, что тебе нужны эти слова, но, - он на пару мгновений остановился, слегка выдохнув и тихо продолжил, - Je t'aime. Je veux répéter ces trois mots magiques encore et encore, doucement et fort, affectueusement et sérieusement, gaiement et languissant. – смотря куда-то в водную гладь, он скованно жестикулировал, боясь сказать лишнего, испортив всё безвозвратно. -  Chaque jour, chaque heure, chaque minute  Je veux être là. – карамель глаз метнулась на спутника, желая найти ответ, что был скрыт за плотными ставнями спокойствия. Серёжа думал кажется слишком долго. Французская речь была для Бестужева чем-то сокровенным и так тщательно оберегаемым, что слышать её доводилось крайне редко, лишь в приливах сильных чувств парня, будь то ненависть или счастье. Хотелось услышать ещё что-нибудь на этом языке, услышать картавость, которой нет в русской речи, мягкие переливы и нежность в голосе. - Mon chou, – Мишель определённо был самой сладкой булочкой, приправленной корицей; он был жизненно важным солнцем и самым огромным и желанным миром, - tu penses vraiment que ce n'est pas réciproque? - С тем условием, что ты начал свататься к Бельской, - светловласый задумался, словно покручивая в голове бокал, разглядывая светлую жидкость, - да. – взглянув в зеленоватые глаза, ответил он. - Это просто затея моей семьи, которой приходится придерживаться и не более. – Увидев нотки непонимания во взоре собеседника, Муравьёв продолжил. – Когда матушка наткнулась на стопку писем от тебя, она тут же стала искать дюжину дебютанток, невесть о чём подумав. Поэтому, это игра, которой я стараюсь подобать. - А как начёт разговора? – как-то невинно и даже по-детски, спросил Бестужев-Рюмин. - На любые мои попытки поговорить об этом об этом, родители отрезали парой фраз. «Ты слишком тихий и закрытый, чтобы переписываться с простым другом в таком количестве». «А вообще, тебе уже давно пора жениться». И прочее. - А Бельская? – тут же спохватился Миша. – Она знает об этом? - Да. – чуть усмехнувшись ответил темноволосый. – У неё похожая история. Мы на этом и сошлись, подыгрывая буквально всем. Она неплохая девушка, но это не более того, что я могу о неё сказать. Мишель медленно наклонился, опуская голову на плечо Серёжи, бездумно глядя то в водную гладь, то на лежащий рядом мундир, который не так давно был в его руках. Слишком чистый, слишком идеальный. Слишком очевидно, что это мундир Серёжи.