Глава 12. Практика
12 июня 2026 г., 19:00
Везде, всегда
Первая любовь Демида случилась в шесть лет, когда ему заплатили пять польских злотых за чистку сапог. Новенькая монетка из бронзы, меди и никеля. Красивая. Мальчик никак не мог понять, почему такая красота эквивалентна всего лишь невкусному сухарю из лавки. Обмен неравносильный — сухарь сожрут, а пять злотых останется вечной. Из этого вытекло три постулата: 1. Люди конченые. 2. Люди разменивают вечность на сухарь. 3. На этом можно заработать. В семь лет он узнал, что интернат продаёт выпускников-омег взрослым альфам за большие деньги. Демид был в экзистенциальном ужасе. Кто в здравом уме обменивает красивые монетки на худых озлобленных детишек? Он провёл некоторые исследования и выяснил, что только омеги способны делать детей, которые потенциально могут стать производителями красивых монеток. Схема сложная, но Демиду понравилось. Пока альфы и беты размениваются на конечные продукты, омеги создают вечные. В учебниках это называют загадочным словом «инвестиция». Как сложилось, что создатели вечности сами оказались товаром? Всё просто — см. пункт первый в списке постулатов. Пораскинув мозгами, Демид решил копить на омегу. Сам он вырастет альфой, судя по реакции взрослых. Ежу понятно: если взрослые умилялись ребёнку, он вырастал омегой. Если воспринимали спокойно — бетой. Если хватались за голову от проделок — альфой. Демида взрослые по стеночке обходили. Опасались или презирали, ну что-то такое. Эта реакция ближе к альфам. У всех порядочных альф должна быть своя омега, чем быстрее, тем лучше. В мыслях он уже приобрёл омегу высшего класса. Они друг друга загадочное русское слово «любили», у них куча детей и красивых монеток. Также намечался прудик возле шикарного дома, сад с розами и невозмутимый дворецкий, как в детективах. А работать он будет богачом, который сидит с газетой за завтраком и попыхивает сигарой. Демид аж сам себе завидовал. В восемь лет он разнюхал, что омегу-старшекурсницу пометила секта Карпова — ей прислали предупредительную записку. Собрав горстку накопленных злотых, Демид пришёл к ней с выгодным предложением: она получает его альфа-защиту, он получает счастливую семейную жизнь. Инвестиция. Любили. — Спасибо, малыш, я ценю твоё предложение, — слабо улыбнулась омега и поцеловала его в лоб. Пахла она потрясающе. Демид старался дышать так глубоко, что чуть не потерял сознание. А потом она прошептала: — Но сейчас я спасу себя сама. Случилось первое потрясение Демида за жизнь — оказывается, омеги умеют отказывать. «Логично, — уныло думал мальчик, пиная камни по обратной дороге. — Умные омеги понимают свою ценность и не будут отдаваться невкусному сухарю даже под угрозой смерти». А если они сами себя спасать могут, Демид вообще в пролёте. Всё с вами ясно. Демид должен вырасти веской причиной, по которой омеге захочется замуж и рожать. Тогда будут прудик, дворецкий, инвестиция и любили. Задача сложная. Особыми способностями он не отличался, внешность типичная, сострадания и теплоты по нулям. Но в нём сидело зудящее, полыхающее чувство, что ему надо. А надо значит надо. Демид принялся за работу и спустя долгие-долгие годы очутился на парадной лестнице в доме Позовых. Кошмарный день. После встречи у него руки тряслись, как у наркомана в завязке. Он в ужасе пересчитывал и пересчитывал, но по всем оценкам выходило, что за Диму он не расплатится. Формальную-то цену он выплатит, пустяки. Но есть невидимая цена удачи. Демиду никогда не везёт, он дорого платит за любую поблажку судьбы. А тут не то что поблажка — он будто собрался казино разнести. Демид на мгновение замер. А вдруг этот смешной маленький бог ему откажет? Поцелует в лоб и такой: «Спасибо, малыш, но я спасу себя сам». А-А-А! Спокойствие. Что ему терять? Нечего. Что можно получить? Ну, хотя бы поцелуй при отказе попросит. Разговор окончен. Демид успокоился, попил минералки и сделал что должно. И вот он здесь, дышит запахом омеги, которая приехала ему принадлежать. Это пугает, настораживает, восхищает и вызывает ещё кучу эмоций, которые Демид из-за врождённой чёрствости распознать не может. Дима что-то говорит про моральные дилеммы, но Демид не слушает, потому что Диму надо читать между строк. Он приехал по пустяковому делу, медлит уезжать, пытается не гладить Демида. Но гладит. — Как понять «подчиниться»? — приподнимает брови Дима. — Что я могу приказать? Дима вряд ли нуждается в разделении власти, но ему легче, когда есть выбор. Вот Демиду плевать с высокой колокольни католической церкви. Демид готов хоть каракатицей ползать, лишь бы получить желаемое. Хотя, если говорить откровенно, это немножко заводит. А кого не заведёт, если красивое создание, божественное в своём белом свитере, будет сверху, как и положено божеству? На периферии он отмечает всех альф, которые косятся на них с интересом. Дима их взгляды никогда не замечает или списывает на случайность. Конечно. Стоит симпатичный ягнёнок среди шакалов — явно показалось. — А что вы хотели бы, мой господин? — Демид переводит взгляд на Диму. Начинает казаться, что весь холл чувствует приятный омежий запах, облачком окутывающий их обоих. Надоели дышать. — Ну... — внезапно утихает Дима. — Я точно не мешаю? Ты целое шоу устроил, у тебя наверняка коварный план по захвату компаний. Мне не обломится, если мы поговорим вечером. Работа важнее. Всё, перебор. Демид подхватывает Диму на руки и оборачивается в поисках свободного кабинета. Дима только охает, крепко обхватывая шею. Теперь мягкий аромат ложится на Демида, и он делает вдохи на пределе лёгких. — О, — довольно хмыкает Дима. — Я должен сказать, что был не прав? — А давайте-ка наши споры не будут действовать на течки и гоны. Иначе мы умрём из вредности. — Это самое сексуальное, что я слышал за жизнь. — Много вам сексуального говорили? — Много, много. Всего и не упомнишь. Демид наконец находит приоткрытый кабинет и запоминает фамилию служащего на дверной табличке. Надо будет извиниться. Внутри кабинета — интерьер из красного дерева, японская ширма и массивный президентский стол, заваленный документами. К извинению прибавить нуль, дверь закрыть на замок. Он прислоняет Диму к стене, забирается ладонью под свитер и скользит вверх. Аура проходится по горящему телу льдинками, и Дима не успевает словить тихий стон. У Демида резко повышается пульс, обзор сужается. Ему надо больше. Большие числа красивые. Дима притягивает Демида за воротник и требовательно раскрывает его губы языком. Он целуется горячее, так что Демид послушно даёт вылизать себя от и до. Вдохновившись своеволием, Дима даже сжимает его волосы в кулак. Демида прошибает волна удовольствия, и он пытается собраться, потому что кто, блин, из них течёт? Неразборчивый шёпот прерывает его мысли: — Мы не собираемся здесь… — Конечно нет, — Демид успокаивающе гладит Диму по пояснице. — Просто экстренная помощь. — Просто помощь? — глухо переспрашивает Дима и ёжится. Демид не успевает ответить, потому что Дима вытекает из объятий и пятится, пока не упирается задницей в рабочий стол. Он садится с замахом на то, что проскользит дальше и как-то уползёт, но Демид в два шага сокращает расстояние, хватает за бёдра и не спеша тянет к себе. Дима напряжённо застывает в его объятиях, как каменное изваяние, и смотрит в никуда. Демид догадывается почему. Он не великий эмпат, просто многих знатных омег повидал. Их с детства запугивают одинаковыми вещами. — Я имел в виду помощь нам обоим, — Демид приподнимает голову Димы за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Если бы вы знали, как пахнете, не переживали бы, что я способен уйти. — Но от меня уходили, — отводит глаза Дима. Люди конченые, это же очевидно. Но Демид пытается найти причину поубедительнее. — А до того, как они уходили, вы чувствовали лёгкую тошноту? Знаете, как будто волнуетесь, хотя всё замечательно. Испугались, что забеременели, но анализы оказались чистыми. Дима моргает и отмирает, заинтересованно наклонив голову. — Как ты узнал? — Сначала скажите, вы чувствуете её рядом со мной? Дима медлит с ответом, прислушиваясь к ощущениям. Демид не ожидал, что этот вопрос может вызвать сомнение. Сердце колотится. Ему доводилось заключать контракт на миллиард, и клиент тоже неожиданно задумался, прежде чем поставить финальную подпись. Такой же выброс адреналина. Или больше. Незнакомое чувство. Пусть уйдёт. — Нет, — решает наконец Дима, слегка смущаясь. — Только мысли путаются и колени дрожат. Это норм? Демид облегчённо выдыхает, расслабляя все мышцы разом. — Это ваш внутренний детектор, — сипло поясняет он и прокашливается. — Если альфа вам не подходит, организм старается предупредить всякими неприятными симптомами. Во время течки с неподходящим альфой даже запах может стать более резким. — Ты гонишь? — Дима скрещивает руки на груди. — Какого лешего об этом не говорили в медицинском? — Не знаю, — качает головой Демид. — Может, омег не обучают, чтобы не сбегали от покупателей? Альф-то всегда предупреждают. Дима едва не дымится от негодования. Но, на вкус Демида, злость лучше страха, так что пусть негодует. И к тому же... — Значит, мысли путаются и колени дрожат, — лукаво улыбается Демид. Дима косо смотрит на него. — Тебе послышалось. — Ах да? — тянет Демид, касаясь носом его щеки. — Что ещё? Вам нравится, когда я что-то говорю? Дима краснеет как помидор и яростно мотает головой. Демид посмеивается, оставляя дразнящий поцелуй под ушком. Вкусно пахнет. — Перерыв закончен, — вдруг вещает громкоговоритель. — Просьба всех пройти в зал. Демид внимательно глядит на Диму. — Я правда не выдержу, — сдаётся Дима. — Давай увезём меня. Естественно. За дверями столько альф, которые будут чувствовать возбуждённого Диму за километр. Демид раздражённо фырчит, резко кладёт Диму спиной на стол и приспускает его джинсы до колен. Дима приподнимает голову с явным намерением развестись, но Демид предусмотрительно целует ниже живота и ведёт дорожку поцелуев до члена. Дима издаёт что-то невнятное и роняет голову обратно. Поцелуями Демид добирается до внутренней стороны бедра, смыкает губы на головке члена и слегка давит. Дима протяжно стонет, так что Демиду приходится закрыть ему рот ладонью. Из вредности Дима прикусывает её, но затихает. Пробка в нём не справляется, по ногам начинает сильно течь. Из Демида вылетает странный гортанный звук, и он перестаёт контролировать ауру, которая с радостью начинает гладить податливое тело по каждому открытому сантиметру кожи. Дима рефлекторно пытается ухватиться за что-то. Сшибает пепельницу, роняет бумаги, хватает Демида за волосы и тянет, заставляя взять член в рот глубже. Тот неэстетично закашливается. Минет не его конёк, но Диме надо кончить быстро. — Н-н-н... — доносится сверху. Демид в последний раз проводит языком, и Дима изливается ему в рот со всхлипом. Облизнув губы, Демид поднимает голову, чтобы оценить результат трудов. Дима взмочаленный и весь промок. Аура продолжает немилосердно обтягивать Диму, как верёвки, заставляя глухо и слабо постанывать. — Дима, — мягко зовёт Демид. — Ди-има.***
Особняк, вечер
— Эй. Дима вздрагивает и открывает глаза, одновременно дёргая рукой там, где по идее должна висеть кобура с пистолетом. Демид предпочитает находиться подальше, когда у него звенит будильник. — Который год? — сонно спрашивает Дима. Демид протягивает руку, предлагая выбраться из машины. Они на парковке особняка, где их приветствуют только чирикающая птичка в кормушке и ветер в розовых кустах. — Я пропустил часть, в которой мы мощно радуемся решению суда, — потягивается Дима. — Суд ещё в процессе. Но я уверен в итогах, не переживайте. — Значит, тайванец обломается, — злорадствует Дима. — Я рад, что девчонки победят. Надо позвать их в гости как-нибудь. Демид чуть медлит, но затем кивает: — Конечно. В особняке пусто. Демид поясняет, что персонал полчаса назад попросился на выходной, так что Дима может хоть голышом ходить. — Правда? Так круто совпало... — рассеянно отзывается Дима, и его голос эхом разносится по холлу. Он одним движением снимает куртку и бросает на пол, ленивой походкой шагая к спальне Демида. Демид хочет думать, что пошёл за ним не вприпрыжку. — Мне нравится эта спаленка, — говорит Дима, присаживаясь на шелковые синие простыни. «Она твоя», — думает Демид. На фоне светлых просторных помещений особняка его комната кажется совсем маленькой, потому что наполнена тёмным деревом и восточными синими тканями. Возле винтажного комода поблёскивает стеклянный синий попугай на искусственной ветке. Демид ужасно неравнодушен к блестяшкам. Демид присаживается рядом с Димой, соприкасаясь плечами. Волнение он прячет за тем, что расстёгивает запонки пиджака. Дима неотрывно наблюдает за ним, как дикий кот в засаде. — Почему остальные комнаты такие скучные? — наконец спрашивает он. — Мне сказали, что все богатые люди имеют такой интерьер, — пожимает плечами Демид. — Я только-только стал миллионером, и мне хотелось приобщиться. Не вышло. Не знаю, почему не выходит. — Ты не впишешься, — буднично говорит Дима. — Пора это отпустить. Демид молчит, потому что внезапная боль перехватывает горло. Дима смягчается, даже кладёт ладонь ему на колено. От успокаивающего запаха омеги становится намного легче дышать. — Грубо сказанул, — признаёт Дима. — Но вешать бежевые занавески, потому что они нравятся другим, — это лютая чепуха. Даже если они понравятся мне. Я был бы рад, если бы захотел дурацкие шторы с Молнией Маккуином и настоял на этом. — Почему? — одними губами спрашивает Демид. — Потому что мне хочется любить живого человека. С которым можно посраться и помириться, согласиться или поспорить, — Дима щурится. — Кому я рассказываю? Ты же делаешь это со мной с таким удовольствием. Демид открывает рот, чтобы возразить, но тут Дима снимает свитер. Голые плечи с россыпью родинок и белых пятнышек. Знакомый странный шрам на животе. Демид сглатывает, пока рассматривает его. Как будто в первый раз голых людей видит. Хоть бы рот прикрыл, идиот. Дима ложится на кровать, и Демид нависает над ним, прихватывая его за бедро. — Что тебе нравится? — Дима расстёгивает его рубашку и избавляется от воротника. — Грязные фетиши, неприличные желания? Демид сохраняет спокойный вид, но его любимый Дима всегда очень чуток и внимателен, когда не нужно. — Ох, надо же, — невинно произносит Дима и отстёгивает его пряжку ремня. — Поделишься? — Сразу после вас, — хрипло выдаёт Демид. — Вы ведь не хотите рассказывать. Дима прикасается губами к его губам. Поцелуй получается тягучим, медленным, и у Демида сбивается дыхание. Одной рукой он умудряется снять Диме джинсы, ладонью скользит между мокрых бёдер. Дима выдыхает с лёгким стоном, отчего член Демида твердеет. Однажды он его повяжет и будет долго, очень долго трахать. Их сцепка будет крепкой и выматывающей, он знает. — Тебя хочу, — шепчет Дима. Демид целует его ещё разок и неохотно приподнимается, ощущая, как прохладный воздух просачивается между их телами. Дотягивается до тумбочки и достаёт большой бутыль с медицинским лубрикантом, презервативы, парочку пелёнок, пять бутылок воды, салфетки, три тюбика с успокаивающими кремами… К моменту, когда на свет рождается пантенол, Дима хохочет до слёз. — Смейтесь, смейтесь, — спокойно говорит Демид. — Не вам потом искать это всё впопыхах. — О Господи, — отсмеявшись, выдыхает Дима. — Я такое только на универской практике видел. — Разве не на колледжской? Вы же медбрат по образованию? — Ага. Медбрат, — отводит глаза Дима. — Слушай, ты бы ещё перчатки надел. — А что, не надо было? Дима поворачивается с возмущением, но Демид прячет улыбку и подстеливает Диме подушку под поясницу. Он вытаскивает пробку, и Дима течёт, заполняя комнату сильным, сводящим с ума запахом. Демид смазывает пальцы и входит в узкое колечко, растягивая его равномерными, ритмичными движениями по кругу. Швейцарские часы не были бы точнее него. Он усиленно сосредотачивается на движениях запястья, но Дима сладко постанывает от каждого толчка, и инстинкты Демида требуют насадить омегу на себя, заставить двигаться без остановок, пока он не кончит в него дважды. — Сейчас, — стонет Дима. Демид резко останавливается и одними губами начинает отсчитывать секунды. Дима собирается покусать Демида за такой облом, но тот продолжает двигаться, а спустя несколько секунд снова останавливается. Через несколько подходов Дима не выдерживает, начиная насаживаться на пальцы самостоятельно. Демид до боли прикусывает губу. В конце концов Дима прогибается в пояснице и открывает губы в громком стоне. Его потряхивает, а запах становится совершенно наркотическим. — Это почему так? — бессильно шелестит Дема. — Я трижды...Это почему? — Множественный оргазм, — шепчет Демид. — Только омеги могут испытать его, если немного... подразнить. Дима моргает. — Ты точно при церкви рос, а не в борделе? — осведомляется он. — И там, и там любят красивых мальчиков, — Демид целует Диму в шею. Дима смущается и рефлекторно пытается свести ноги, чтобы скрыть, что потёк сильнее, хотя куда сильнее, бога ради. К его сожалению, Демид это запомнит. Одежда начинает грубо и неприятно тереться о кожу. Он снимает верх, брюки и бельё, и Дима слегка приподнимает голову, пытаясь незаметно рассмотреть его ниже пояса. Демид не мешает. Будь он омегой, требовал бы показать параметры альфы ещё на этапе брачного договора. Когда он возвращается к постели, Дима обнимает его за шею, рассеянно моргая. Он такой домашний. Это странно. Получается, они дома. Это очевидно, но чувство непонятное. Сбивает с толку. Демид медлит, покрывая плечи Димы поцелуями и натягивая презерватив одной рукой. — Ты приходил ко мне в брачную ночь? — шепчет Дима. — Я слышал шаги за дверью. Демид поднимает голову, и Дима цепко перехватывает его взгляд. — Передумал в последний момент, — отвечает Демид. — Вы могли испугаться, а я — сорваться. — Да, — глаза Димы странно блестят. — Но я расстроился. Одновременно с признанием Дима переворачивает их обоих, заставляя охнуть от неожиданности. Он садится сверху и склоняется над шеей, прежде чем укусить Демида до крови. С перепугу аура холодеет, покрывая инеем постель, но разгорячённый Дима едва ли замечает падение температуры в комнате. Взгляд неадекватный, хищный. Словно кого-нибудь сожрёт сейчас. Интересно, кого. Демид издаёт нервный смешок, но осекается, когда Дима глубоко кусает за мягкую часть плеча. Он проводит горячим языком по горящим ранкам и ставит засос рядом. Аура ложится на макушку Димы прелестными снежинками, никак, сука, не защищая хозяина. Демид пытается дёрнуться, но тяжёлое возбуждение разливается по телу, вызывая слабость в каждой мышце. Он рвано дышит и закусывает губу, пытаясь подавить жалобный стон. Это приятно. Это неприятно. Это непонятно. Что делать, ах, блин, что делать. Он не придумывает ничего лучше, чем потереться членом между ягодиц Димы. Только тогда Дима отрывается от засосов и настороженно прислушивается к ощущениям. Видимо, решив, что так приятнее, пытается насадиться. Демид быстренько помогает тазом и рукой, чтобы не передумал. Дима садится наполовину и выдыхает со сладким протяжным стоном. Они замирают, чтобы попривыкнуть к ощущениям. Дима горячий, мокрый, невероятно пахнет и сжимает нутром с лёгкой пульсацией. Демид бесшумно выдыхает в сторону, чтобы не слишком глубоко вдыхать омежий запах. Дима медленно начинает крутить тазом, потихоньку опускаясь до конца. У Демида в глазах искорки, а в организме горячие реки душащего возбуждения. Он долгие месяцы жил с омегой, которую не мог ни повязать, ни пометить. Случайная близость хороша, но, когда ты знаешь человека, когда думаешь о нём, когда он наконец позволяет до себя дотронуться, — это другой уровень ощущений. Демид не знает, как они называются, не может понять, хорошие они или нет, это просто сильно хлещет его, и всё. И всё. Он двигается в Диме медленно, потому что ощущений и так чересчур. Дима тоже не пытается ускориться, просто прикрывает глаза и словно качается на волнах с легким постаныванием. — Опять... — отчаянно шепчет Дима. — Рано... Он снова сжимается в оргазме. Демид толкается пару раз, но титанической силой воли заставляет себя аккуратно выйти сразу после того, как Дима затихает. Дима выравнивает дыхание и пытается проморгаться. — Спасибо, — шепчет он. — Но нет. Дима стекает по Демиду ниже, выцеловывая живот. Спускается к паху, и они замирают. Демид напряжён как струна, но остановить не пытается. Он же не дурак. Дима снимает презерватив зубами и обхватывает член ртом. Демид прикрывает лицо рукой, чтобы не вырвался стон. Альфа и стонет от каждого движения, позорище какое. Дима тут же отпускает член с влажным хлюпом. — Ты в своём доме со своим супругом в своей спальне, — строго говорит он. — Всё, что тебе наговорили, оставляй за порогом. Демид честно держится, ну честно. Но его прорывает: — Ты, блять, очень красивый. Охуительно красивый. И пахнешь как секс. Всегда. Дима густо краснеет. Ему что, никогда не говорили? Что он, блять, красивый, охуительно красивый? И пахнет как секс? Никогда? Демид берёт его пальцами за подбородок. — И я каждый день о тебе всякое думал, — запинается он. — Нехорошее. Зачем он открыл рот? Блестяще. Теперь Дима подумает, что он извращенец. Как будто до этого прецедентов не хватало. Боже, как плохо жилось без губ Димы на члене, что за наказание длиною в сорок лет. Дима пытается изобразить культурный шок, но хитренький взгляд его выдаёт. — Ужас какой, — пугается он. — Я даже боюсь спрашивать подробности. — Это ты-то? Дима дёргает бровью и берёт член глубоко в глотку. Демид стонет, хватая пальцами простыню. — Бля-ять, — выстанывает он. Блять, блять, блять, блять, блять, блять. Слишком влажный горячий рот, язык двигается по головке. И ладони сжимают слишком крепко. Может, попросить? Может, попросить? Может, попросить? Демид чувствует нарастающее удовольствие, когда Дима выпускает член изо рта и приподнимает голову. — Так что там с фетишем? — выгибает он бровь. — Агх-х-х! — Ты обещал слушаться, — капризно тянет Дима и едва касается языком головки, вызывая лёгкую судорогу по телу. — Укушу иначе. Демид дышит как попало, хмурится, но послушно кладёт руку Димы себе на щёку. Дима на пробу поглаживает его, кончиками пальцев проскальзывая к вискам и массируя их. Демид закрывает глаза, чувствуя, как невыносимый жар приливает к низу живота. Он терпеть не может вспоминать это, но впервые в жизни его ласково коснулись только в шестнадцать. Бета из приходской церкви похвалил его за помощь и вполне невинно погладил по макушке. Демид словил настолько сильный оргазм, что его скрутило прямо там. Дима улавливает его выдохи, гладит по шее. Демид дышит через рот и сжимает простыни в кулаке, но всё равно срывается на стоны. Он почти в отчаянии. Не должно быть так. Не должно. Дима отпускает член, прихватывает его за волосы, гладит по щеке и целует в шею. Только тогда Демид кончает, почти не понимая, где находится. Они молчат, пытаясь отдышаться. Демид рукой находит Диму и тащит к себе, заставляя упасть на грудь. — Я кончил от поцелуйчика, — трагично выдаёт Демид. Дима тихо хихикает. — Это ты ещё игрушки не пробовал, — мечтательно произносит он. — Кстати, никаких заменителей члена в течку. Нам от них не легче. — Вот блин, — выдыхает Демид. — Я же до свадьбы весь секс-шоп скупил. И куда их теперь девать? Деткам на благотворительность? — Ну почему... Не в течку-то можно...***
Особняк, утро
Вообще Диму наставляли, что много давать альфе сразу нельзя. Нужно понемножку, выдерживая интригу, показывать свои способности любовника. Но пока этот план по пизде идёт, потому что Диме слишком хорошо. Давно он не чувствовал себя настолько спокойным и уверенным. Потом доходит, почему он в одночасье превратился в счастливую феечку-содержанку. Демид его под шумок пометил. Раньше Дима воспринял бы эту новость как величайшее унижение омежьей личности, но сейчас чувствует лишь умиротворение. К тому же, раз он теперь пахнет занятым омегой, больше никаких блядок и интрижек не наметится. Грустно, но лишь слегка, ностальгически так. Он давно наигрался и готов к чему-то большему. А на второй день течки наступает он — период гнездования. Каждый раз ебаный позор. Дима утаскивает золотые вилочки, копилки, махровые полотенца, аптечки и шоколадки. Снимает картину, прикрывающую сейф Демида. Всё добро он складывает в большой кокон одеял и спит рядом, не теряя бдительности. В коконе организм добивает напоминаниями о том, что он никудышная омега, которая и готовить не умеет, и детей не рожает, и вообще. Как только накатывает грустинка, Дима идет ловить в кокон мужа. О, муж такой сильный, выносливый и весь в распоряжении Димы. Оказывается, больше всего на свете Дима любит кошмарить альф. Один раз попробуешь привязать их наручниками к кровати — и всё, дальше жадность застилает глаза. Течка проходит намного приятнее, когда есть кого поцарапать, облизать, укусить, засосать. К самке богомола больше никаких вопросов. Правда, после той минутки слабости Демид избегает поглаживаний. Нечестно. У Димы что-то внутри разгорается, когда они оба стонут и оба не могут собраться. А ещё у Демида прекрасный потенциал кончить от массажа, разве не кайф? Дима не спешит. Терпения у него мало, но, если Демиду надо попить успокаивающую ромашку перед эротическим массажером, то, конечно, они попьют ромашку. Так Дима думает в первые два дня течки. На третий день он берет фотоаппарат «Инстакс» и решительно идет в кабинет мужа. Сейчас они оба работают из дома. Ну, вид делают. Лично Диме после заявления Зимурцева стало глубоко насрано на работу. Воскресить былую доброту к миру он, конечно, пытается, но пока все просто заебали. Когда Дима входит, Демид заслоняет трубку рукой и вопросительно приподнимает брови. Дима машет рукой, мол, не отвлекайся. Пару секунд он делает вид, что его интересуют обалденно занудные обои, а потом резко и грациозно опускается под стол, касаясь брюк мужа. Раздается щелчок фотоаппарата. Дима удовлетворенно кивает. — Ммм, — выдыхает муж где-то там. — Да. Да, да. Я перезвоню. Дмитрий. Дима заинтересованно поднимает голову. — Как дела? — осведомляется Демид. — Что делаете? — Фотку, — Дима выплывает из-под стола и садится к Демиду на колени, показывая белую фотокарточку. — Можем послать в издательство твоей подружке, которая шантажировала сливом. — Да не буду я слать... Откуда вы знаете, что шантажировала женщина? — М-м. Птички нашептали, — Дима отводит взгляд. — Вы так мило дружите с ней, и рекламу ты у нее только заказываешь... Дима встряхивает маленькую фотографию. — Нет, просто интересно, что она решила тебя шантажировать только тогда, когда появился я, — неожиданно говорит Дима. — Похоже на ревность. — Да, — приподнимает уголки губ Демид. — Похоже на ревность. Дима поднимает взгляд и намеревается несильно шлепнуть Демида по плечу. Демид перехватывает его руку. — Этого вы точно делать не будете. Дима тушуется. Можно было догадаться, что для него удары — это болезненно. Он же вырос в Средние века, там всех розгами били. Дима касается его шеи горячим извинительным поцелуем, и Демид смягчается. — Я прошу вас никогда не встречаться ни с ней, ни с Цуррой, — шепчет он, и Диму мурашит. — Они по-грязному нехорошие. — Конченые бляди? — Да. — Скажи «конченые бляди», и я подумаю над твоей просьбой. — Конченые бляди. Дима ознаменует день блуда торжествующим выдохом. Демид поглаживает его по талии. — Вас возбуждает мат? — пробует он в очередной раз. — Не попал, — говорит Дима. Видит хитрую улыбку мужа и сдается: — Ну ладно, ранил. Но у меня корабль на четыре клетки. Кстати, что там с результатами суда? Ты выиграл? — Девочки проиграли. Цурра подкупил судей и взыскал с них компенсацию за моральный ущерб. Лиля в бешенстве. — Жесть. Демид, только свистни, я всех адвокатов на уши подниму. Представляю, как ты расстроен. Демид продолжает массировать ему поясницу. Дима внимательно следит за его лицом. — А чё ты не расстроен? Ты хотел выкупить долю Цурры задешево, разве нет? — Сдалась мне его шарашкина контора, — хмыкает Демид. — Если бы Цурра не подстилался под всех подряд, давно бы прикрыли его гадюшник. А вот Лиля — прекрасный поставщик. После разрыва контракта ей ничего не остается, кроме как заключить сделку с другой ювелирной компанией. Ну, знаете. Например, со мной. Дима моргает. До него наконец доходит, что произошло. — Ты подстроил проигрыш Инны, — охает он. — На нее сейчас всё говно мира польется, и репутация будет испорчена... — Бросьте. Проигравших все любят, победителей — никогда. Еще пара дней, и издание «Омегаполис» сделает с ней интервью про тяжкую долю дизайнеров в России. — Но откуда уверенность, что Шелоховы выберут тебя? — Я три года ими занимаюсь. Я их познакомил, я делал их обручальные кольца, я помог довести дело до суда, я первым выразил сочувствие после. Они талантливые люди, они мне очень нужны, и я хочу, чтобы они об этом знали. И им придется меня выбрать. Демид прикрывает глаза. — Не знаю, почему они тянут. Если бы кто-нибудь попытался со мной подружиться, я бы сдался ему тут же. Дима задумывается. По всему выходит, что Демид ничего не делает просто так. Его хитрая расчетливая голова придумала себе цель, и каждое действие подчиняется ей. Если так суммировать — он быстро женился, активно собирает деньги и расчищает поляну от бакланов. Цель большая, длительная и требует вложений. — А у нас будут дети? — предполагает он вслух. Демид смотрит на Диму ошалело. — Сработало, — шепчет он. — Чего? Что сработало? Ты виагру мне подлил? — Нет, ничего. Давайте рожать скорее, — торопливо говорит он, будто опаздывает на зачатие. — Но у меня куча условий на правах вашего мужа-тирана. Демид выразительно смотрит. Дима понуро вздыхает: — Если я захочу детей, я должен бросить разведку. — Хотя бы уйти с... Как это называется, когда вы весь такой агент и ходите с преступниками болтаете? — Мы называем это «полное очко». — Вот, с очка. Простите, но я вам не позволю совмещать это. Кто угодно, но не я. Муж считает, что у ребенка должны быть оба живых родителя. Как банально. Но он прав. Дима мог умереть раз пять или шесть за последние две недели. Многовато для выращивания ребенка. И Зимурцев прав — личная жизнь плохо сочетается с разведкой.
