манипулятор

      Когда-то всё было по-другому. Только вот как? Ей кажется, что половина воспоминаний — вовсе и не её. Она на коленях ползёт к стене, руками загребает вперед, в надежде оказаться как можно скорее у прохладной стенки. Ребекка моргает несколько раз, расстегивает весь ряд пуговиц с грязной рубашки, пропитанной потом и сладкой гнилью. Под грубоватой тканью рубашкой красовалось её не такое уж и идеальное тело, которое она так в глубине души ненавидела. Девушка отросшими ногтями своими впивается в свою оголенную грудную клетку и ощущает, как изнутри что-то плотно сжало её рёбра, заставляя их вывернуться будто наизнанку. — Что блять происходит?!—вопрос перерастает в какой-то безудержный, истеричный скулёж. Она трет лихорадочно глаза, пока склеры не становятся красными. Ей теперь кажется, что здесь что-то не так. В этом ёбанном месте конкретно что-то не так. С Уильямом не так. Девушка закрывает глаза и пытается вспомнить, как перерезала горло Фиби. Афтон сам, помнится, решил вопрос с телом и мешком — в этом вся и проблема. Уайт не до конца теперь уверена, была ли там действительно стриптизёрша. В голову наковальней ударяет знакомые строчки в одной из иностранных песен, которая буквально заставила сейчас ощутить холод по телу:

Я не боюсь, мне уже всё равно

Тут итак все мертвы и похоже давно

Я пинаю твой труп, но ты только молчишь

Может делаешь вид, что всё ещё спишь

      Как же хотелось сейчас взять и свалить. Куда-нибудь, где никто её не знает и прекратить обо всём этом думать. Пиццерия не отпустит ведь её, сжала девчонку за горло и сжимает до посинения губ. Уайт пытается успокоить своё нервное сердце, накрывает ладонями лицо и старается вспомнить то, что её успокаивает. Это был разговор с одним из священников в церкви. Звали его, кажется, Райан Хиллс.       Он был молодым, едва перешагнувшим порог двадцати семи, но в его глазах уже некая читалась мудрость, будто прожил не одну жизнь. Ребекка его помнила с детства как чрезвычайно правильного, послушного человека. Когда же она с ним встретилась больше месяца назад, то едва ли узнала его: лицо было тонким, с отчетливыми чертами, словно высеченными из мрамора. Темно-карие глаза тогда внимательно изучали её, будто не до конца он был уверен в своих предположениях. Волосы светлые, пшеничного оттенка были стрижены под тонкий полукруг, открывая изумленное лицо с утонченными чертами. — Ребекка?       В нем было что-то от средневековых монахов, от проповедников, носящих в сердце слово божье и в глазах —отблеск вечности. — Райан? Это правда ты?—честно говоря, она проходила мимо церкви, даже старалась никому не попасть на глаза. Даже капюшон накинула на голову, но, видимо, это не так уж и помогло.       На нем была черная сутана, в которой он смотрелся крайне комично для Уайт. С Райаном она не была так близка и откровенна, а потому не сильно планировала задерживаться тут с ним. Единственным украшением его униформы католической — это был небольшой деревянный крестик, который висел на его груди, словно символ чистоты души. Интересно, была ли когда-то душа Ребекки такой же чистой?       Он спускался с лестницы неспешно, будто измерял каждый свой шаг. В его глазах было что-то необыкновенно светлое — отблеск первых лучей восходящего солнца. — Давно тебя не видел. Почему не заходишь в церковь? Отец был бы наверняка рад увидеть тебя спустя столько лет,—скромно поинтересовался священник. Райан был спокоен и уверен в своих словах, но в его взгляде сквозила нежная печаль. — Не сочти за грубость, просто... Просто не хочу. Я не чувствую себя там,—защелкала пальцами, подбирая нужное такое слово, которое бы описала её душевное состояние,— Своей. «Отец» не особо возлагал на меня надежды после того, как я камнем чуть воспитанника не забила.       Знал бы Хиллс о том, что она делает сейчас. Из смены в смену. Это было противоположно мировоззрению церкви. — Отец тебя простил. Он не держит на тебя зла. Ты всегда можешь вернуться сюда, когда тебе будет на душе плохо. Тогда, когда жизнь пошла совсем не так, как хотелось. — Исповедь ещё принимаете?—болезненно усмехнулась девушка, покосившись на него. — Всегда принимаем. А есть о чем исповедоваться?       Она не уверена в том, стоило ли говорить что-то об этом или нет. А потому отвернулась, отстранённо осмотрела церковь и с капризным фырканьем отметила: — Мне не о чем исповедоваться.       Это было ложью. Самой настоящей. И, возможно, священник почувствовал это, но не стал давить на неё, потому что это не в его стиле. Какое-то время они молча стояли поодаль друг от друга и не проронили ни единого слова. Спустя длительного молчания Райан равняется с ней и заглядывает той в глаза, не предупреждая об этом совсем. — Я не стану тебя осуждать, Ребекка Уайт. Если нужно когда-нибудь о чём-то поговорить, то знаешь, что... — Давай без этого, ладно? Это очень мило и воодушевляюще, но не для меня. Я просто хочу жить своей жизнью, без знания того, что могу упасть на колени и поплакать какому-то человеку за свои грехи. А если я, твою мать, убила человека? Нет! Я убила людей. Ты тоже осуждать меня не станешь? — Не стану,—после сказанного Уайт совсем растерялась, она и не понимала, под каким кайфом надо быть, чтобы такое говорить вообще. С роду такого не видано: чтобы человек прощал за убийство невинных. Райан точно настолько преисполнился в церкви, что не видал самого худшего в своей жизни. В этот момент хотелось всё испортить и показать естество, которое буквально было создано для таких случаев.       Но она лишь усмехнулась, попрощалась с ним и ушла восвояси. Однако, как бы то ни выглядело со стороны, это было для неё моментом. Моментом, который она помнит сама и не хотела бы забывать. Момент, пропитанный тоской. О тоске говорят разное: кто-то находит в тоске что-то необъяснимо уютное. Для Уайт тоска — это беспощадный, раздирающий горло абсент, от которого горло свербит. Выжженным клеймом зияет под рёбрами и ликующе орёт: «СТРАДАЙ!».       Это всё уже неважно. — Дурак несчастный ты, святоша,—охрипевший голос возвращается Бэк, когда сознание вернуло её в ужасную реальность,— Есть люди, которые...не заслуживают прощения.       Ей кажется, что на неё где-то смотрит Фиби, которая, может быть, все еще лежит с остекленевшим от шока телом.

***

      Майку хотелось закричать от отчаяния и ярости, а потому позволил себе на миг ударить по стене кулаком. Боль была мгновенной, и он упал на колени, ругаясь всеми возможными словами. Он не должен был оставлять Эбби в беде. Должен был догадаться, и тогда бы не оказались в такой ситуации. Хотел верить сейчас в то, что сестра успела убежать и спрятаться куда-нибудь.       Но девочка не могла остановиться и передохнуть. Потому что за ней одичавшими глазами шёл медленно, выжидающе лис с пиратской повязкой на глазу. Она устала и на самом деле очень сильно проголодалась. Просто в миг стало тихо. Даже звука собственных шагов под ногами не было слышно, словно оказалась девочка в вакууме, один лишь нарастающий монотонный гул в ушах. «Бежать! Бежать!»       Бежать, бежать хоть куда-нибудь, резко крутя головой растерянным взглядом в поисках подходящего и доступного места, что проклятый лис не нашел. Влетев бездумно в бассейн, Эбби плюхнулась и устремилась как можно ниже. Сердце грохотало в ушах, заглушая даже учащённое дыхание. Задыхаясь от нехватки воздуха, девочка втиснулась глубже в пластмассовые шарики. Они шуршали, словно сухие кости, неприятно холодя кожу. Воздух пропитался запахом пластика и пыли, а потому казался таким липким и тяжелым. «Спрятаться!»       Бассейн, казавшийся таким огромным и весёлым днем, превратился в удушающую будто ловушку. Словно медвежий капкан. Она не видела Фокси, но определенно чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела. Тяжелое дыхание, от которого дрожали стены, скрежет когтей по полу, приглушенный рык, от которого стыла кровь — всё это вынуждало Эбигейл ощутить дрожь на кончиках пальцев. Девочка зажмурилась, сжимая в руках маленький пластиковый шар. Единственная, казалось бы, защита со своей призрачной надеждой. И такая жалкая, ничтожная перед лицом непостижимого онемения. Она с немым криком начинала осознавать, что сейчас её череп лопнет, не в силах терпеть давление изнутри, и мозги хлынут наружу из ушей и глазниц. Шарики вокруг зашевелились, словно кто-то проводил по ним гигантской рукой. Или это ей только показалось? Слезы застыли в уголках глаз, и единственное, что она могла сделать — прикусить зубами кончик языка. До такой гребанной боли, чтобы перебить ею трепещущий в маленькой груди страх.       Внезапно все стихло. Эбби боялась пошевелиться, боялась даже лишний вздох сделать. Тишина тянулась бесконечно, как тягучая карамель, превращаясь в еще более невыносимую пытку. В ушах начал раздаваться далёкий звон...колокола – Бум! Бум! Вся пиццерия будто притихла и опустела. Девчонка чертыхнулась про себя. Так и с ума сойти можно.       И в этот момент раздался звук, от которого у нее заледенела кровь — тихий, медленный скрежет прямо у нее над головой. Что-то тяжелое упало на шарики, продавливая их вниз, все ближе и ближе... Сознание возвращалось каплями воды, которые нехотя образовывали единое целое подобно тому, как сливаются пузырьки воздуха, вырываясь наверх из морской бездны. «Нет! Нет! Нет!»—мысленно заверещала Эбби, когда заметила светящийся глаз среди кромешной тьмы. Он напоминал маленький, но довольно яркий фонарь, на который слетаются всё мотыльки. Но никогда не возвращаются. И чем дольше она откровенно задерживала взгляд на этих пугающих «глазах», то всё вокруг – игровые автоматы, кафель, стены казались залитым ярко-розовой краской. Оно залито неряшливо, будто вскрыли набухшую банку и она взорвалась, расплескивая с разные стороны.       Его шерсть казалась тусклой в полумраке, а эти глаза так и продолжали гореть зловещим огнём. Механическая челюсть была неестественно раскрыта, словно в беззвучном крике, обнажая ряды острых металлических зубов. Она уже слышит у себя в голове, как челюсть смыкается на её тонкой шее, перекусывая все кости, все сосуды. Ноги подкосились, Эбби не смогла сдержать сдавленного девичьего всхлипа. Механизм шеи заскрипел, издавая звук, от которого по коже побежали мурашки. Глаза были зафиксированы на ней, и маленькая девочка поняла – бежать поздно и нет смысла. Он, точно бешеная пса, которую не удержали на привязи, сорвался обезумевше с места и рванулся к ней. В этот миг из горла девочки впервые за долгое время пребывания в этой комнате вырвался поистине полный животный крик, разнёсшийся по пиццерии.       Но вместе с криком и раздался незнакомый для неё звук. Будто тысяча молний заискрились в одном смертельном танце и неодобренно зачавкали, когда поглотили аниматроника своими извитыми, ломаными линиями тока. Немного придя в себя, Эбби заметила, как аниматроник упал возле неё в хаотичных конвульсиях, время от времени выгибаясь в своём металлическом каркасе, а позади него показалась фигура светловолосой полицейской. — Ванесса!—сорвалось у девочки га выдохе. Шелли была сейчас как ангел, что спустился с небес. Только заместо нимба у неё над головой куча мыслей размазанно-кровавого оттенка, а в руках электрошокер,— Ванесса! Я... Я... — Всё хорошо, Эбби. Я здесь. Я с тобой,—Шелли не знает, почему она сорвалась с места и помчалась в эту Богом забытое место. Она сколько раз предупреждала Майка о том, что нужно уходить из этого места. Столько попыток было избежать этого, столько попыток было...не увидеть истинное обличие Ребекки. Как она там? Где она сейчас? Блондинка хотела быть увереной в том, что сейчас Уайт лежит где-нибудь без сознания. Когда она в отключке, то выглядит самым лучшим человеком на планете. Потому что стоит только ей распахнуть глаза...       Как пиццерия усиливает свои внутренности яхонтовым отблеском, перемешанные спертым воздухом и гнилью.       Шелли застывает на половине пути их побега. Ничего вроде не изменилось. Но она была уверена, что впереди что-то шевельнулось. Она оставила позади себя девочку и направила вперёд ствол пистолета. Вся картина отдавала затхлостью и безжизненностью. Взгляд её был прикован к темноте, откуда была видно чётко пару бездонных, окутанных звериной яростью, глаза. Она не до конца понимала, как смогла разглядеть в этом мраке глаза, но когда прищурилась, то заметила несколько рядов человеческих зубов. Картина обретала незаконченную работу: огромное, чёрное пятна с глазами и зубами.       Девушка сжала в руках пистолет. Металл был тёплый, даже горячий. Эбби открыла рот, чтобы закричать. Но не смогла. Она увидела обширную тёмную лужу крови впереди. А когда нечто шевельнулось вперед, то из тени, прямо на мигающий вдруг свет вышла ОНА. Кровью было залито всё женское лицо. Волосы, ниспадающие на плечи, слиплись в мокрые красные пряди. Её лицо будто окаменело, застыло в немом оскале, смешанной в жуткой усмешке. — Ты...—Шелли заметила, как ствол немного вздрогнул. Как и она сама,— Я искренне надеялась, что ты в отключке. — В чем дело, Ванесса? Ты правда думала, что этот придурок реально меня одолеет? Ты меня недооцениваешь. Я уже слышу, как ему кости ломают. Одну за другой. Это возбуждает. — Ребекка...—девочка выглядывает из-за спины офицерши и с опаской смотрит на Уайт,— Почему...? Что с тобой случилось? — Как много вопросов, разве вы не спешите?—рыжая защелкала пальцами в неизвестный ритм, а потом захлопала в ладони, будто отбивает ритм колокола. Того, который слышала Эбби,— Бу-ум! Бу-ум! Сегодня важный день. Судны-ый день. Да будет последний суд, совершаемый Богом над людьми! Будут найдены праведникм и грешники. — Совсем крыша поплыла у тебя, Бэкки,—Ванесса, наконец, вновь обрела способность двигаться. Она направила пистолет в сторону поехавшего чудовища. — ХА-ХА-ХА! Ты блять реально поверила во всю эту херню? Библейская сказка для идиотов, которые верят в эту скучную историю. Разве Бог поможет? Помог ли он вам двоим или Майку? Был ли он с вами, когда тут помирали люди? Бога нет и никогда не было. Лишение жизни – это дело рук человека, а не Бога. — Отпусти нас, Ребекка. Ты не успокоишься, если убьёшь нас,—поджала нижнюю губу Шелли. — Отпустить? Убить? Ты прикалываешься надо мной? Вы мне обе нахрен не сдались. Всё, к чему вы стремились, закончилось хреново, потому что вы этой херней забили себе голову. Я вас не держу, вы в любом случае отсюда не выйдете. Как там цитата великого человека гласит? Ах да! «Заходи - не бойся, выходи - не плачь»,— Ребекка шагнула к ним с выставленными ладонями вперёд. — Не приближайся. — Иначе выстрелишь? А сможешь такое провернуть против отца? А? У тебя кишка тонка, сестрица.       Она зажмурилась и дёрнула курок. Пистолет повело в сторону при отдаче. Открыв глаза, она увидела, что Уайт озадаченно разглядывает простреленную правую руку, из которой текла кровь. Бэк издала тонкое утробное рычание, которое нарастало с каждой секундой и обращалось в оглушительный смех. — ХА-ХА-ХА-ХА! ВАНЕССА! БРАВО! ЭТО ПОЛНЫЙ... провал,—последнее слово выдавила из себя низким баритом, что рассыпался будто кровавым ошметками. Шелли с округленными глазами сделала шаг назад, не веря во всё это. Насколько же надо быть накаченной чем-то, чтобы не заорать от пулевого ранения? Она точно под чем-то. Ужас. Это не могло быть правдой. — Уходи, Ребекка. Пожалуйста. Я не хочу в тебя снова стрелять. — Жалкая попытка разбавить всю эту хуйню драматической сценой о том, как тебе чертовски жаль, что мне должно быть совестно и бла-бла. Бред! По-твоему, у меня от твоих слов должно сердце заныть? Я ненавижу эту жалкую, ущербную мышцу, которая тыкается мне в ребра, как недобитая собака. 　       Уайт сделала ещё один уверенный шаг, оказавшись прямо у её лица. В нос ударила вонь крови с горьким запахом, от которого першило в горле. — А теперь проваливайте. У вас...девять...восемь...семь..шесть! — Ванесса, бежим!—панически затрещала девочка, тянув офицершу за собой. Блондинка не стала медлить и побежала с девочкой вперёд, не глядя назад. Уайт разворачивалась медленно, почти блаженно и развела руки по разные стороны, чтобы громко озвучить: — ТРИ! ДВА! ОДИН! ХА-ХА-ХА-ХА!       Нужно снова бежать.       С тех пор, как ему промыли мозг различными способами, Ребекка отметила про себя, что начала замечать в людях более остро эмоции. Когда они испытывают гнев — у них выделяется зловонный пот, а дыхание становится более раскалённым. Когда испытывают печаль — у людей тусклая радужная оболочка, напоминающая выцветшую, старую фотографию; они увядают и начинают задыхаться в этой эмоции.       Уайт вышагивает не спеша, властно, с приподнятым вверх подбородком. Она улыбалась, идя в темень коридора. Улыбалась так, что уголки рта покраснели, показывая мелкие трещины, зияющие мелкой капиллярной кровью. — Ненавижу,—прошептала девушка, сливаясь со склизкими лапами тьмы,— Я ненавижу тебя... Афтон. Слышишь меня, Афтон? УСЛЫШЬ МЕНЯ СЕЙЧАС, АФТОН, ПОТОМУ ЧТО Я ИДУ ЗА ТОБОЙ!       Поднимает голову и видит каким-то образом там разглядела странное существо, свисающее с потолка вниз головой и беспрестанно трясущее всеми тонкими ручонками. Снова эти твари, которые преследуют её после того, как она вылезает из газовой камеры и употребляет своё «спасение». Это панацея таблетирована, с риской посередине. Как будто она действительно была расчитана на то, что такая, как Бэк, будет делить пополам. Уайт жадная и делиться удовольствием ни с кем здесь не намерена делиться. Каждый раз, закидывая под язык её, она плюхалась на омертвевший кафель и разводила бёдра в разные стороны, запрокидывала голову назад и истошно хохотала. Смех поначалу был тихим, небрежным и постепенно нарастал, обращаясь в животный вопль.       Красноволосая горестно заржала, да так громко, до голосовые связки начали перенапрягаться. — Я вспо-омнила-а... О! Надо было обдолбаться еще больше! Я вспомнила-а-а... Это всё ты. Это из-за тебя Томас мёртв. Томас... ТОМАС! ТОМАС, ТЫ ЗДЕСЬ? ТЫ ДОЛЖЕН СЛЫШАТЬ МЕНЯ! ОБЯЗАН, СУКА! ПОКАЖИСЬ!—от этих воплей у неё в животе раздалось урчание. Хотелось есть. Каждый раз когда она пытается вспомнить что-либо о нём, ей всегда хочется есть,— ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН, Я НАЙДУ ТЕБЯ!       Казалось, что это конечка. Но она должна была давно понять, что Томаса нет. Томас не был одним из призраков детей, потому что его гниющее тело когда-то было частично в урчащем животе Уайт.

***

      Так вышло, что Майк сейчас не думал ни о чем. Получалось хорошо довольно, потому что все мысли у него словно заморозились – если и были, то все заторможенные. Он не представлял, как ему удалось до сих пор не умереть в этой пиццерии. Шмидт бежал к главным дверям, но в самый последний момент удача отвернулась от него обиженно — в проходе появилась огромная туша, напоминающая потрёпанного жёлтого кролика. Первое, что привлекло внимание и озарило его ужасом — это пара маленьких, серебрянных точек.       В панике он выпалил электрошокер и нажал на спусковой крючок. Мгновенная яркая вспышка озарила комнату. Но ожидаемый результат растворился с надеждой на спасение. Майк действительно верил в то, что так легко отвертится от этого аниматроника? Нет, это не робот. Это определённо не та технологичная чертовщина. Этот Кролик имел свойство смеяться, издавая металлическую тональность; его повадки, действия будто были слишком живыми для механизированного зверя. Уж слишком...настоящий.       Живой кошмар, который был соткан из безумия и боли. Потрескавшаяся и гниющая шерсть уже не было первой свежести. Она вызывала тошноту. Он качался вперед-назад методично, точно сумашедший. До ушей парня доносился скип его ржавых механизмов, а его глаза замерцали животным восторгом, пропитанный желанием показать своё естество. Напомнить жалкому человеку о том, что нет пути назад. Это место — его погибель. Это было предрешено с самого начала. Майк просто ещё не понял это, а потому должен ПЛАТИТЬ за своё непонимание. И плата будет крайне высокой. Очень высокой.       Жёлтый Кролик одной лапой хватает за шкирку парня и откидывает назад, словно он не имел никакого веса. Словно он был ничтожной куклой, которая не понимает смысла своей жизни, которая скитается по этому миру без какой-либо настоящей цели. Швырнул его так сильно, что Шмидт подумал, что переломал себе все руки, ноги и шею. Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть снова это существо, которое охрипшим голосом издавало из недр своего костюма насмешливый хохот. В ушах раздался свист ветра, и тело будто онемело. Боль была будто неописуема. Будто все кости переломались одновременно и впились в мясо острыми краями обломков. И за всем этим мучением следил внимательно Жёлтый Кролик, он с интересом изучал каждую мимику парня.       Майку хотелось закричать, но удар вогнал все звуки обратно в глотку. Это напомнило ощущение, когда к горлу уже вот-вот подступает рвота, но ты её против воли сглатываешь и по стенкам глотки остаётся зловонная горечь, разъедающая слои кожи. Упав на спину, он вдобавок стукнулся затылком о пол. Не самое приятное чувство. Но куда хуже — осознавать свою никчёмность в данный момент. — Поглядите на него!—прохрипел низким тоном Кролик,— Всё никак не мог отпустить это дело, да? Ха-а...Все идеи как надо: сначала я убил твоего брата. А теперь...я убью тебя. Иронично, не так ли? — Пошёл ты,—судя по накатившей боли, что смертоносно пронизывала каждую клетку тела, Майку было совсем не до неё. Сейчас опасность заключалась не в боли. Шмидт громко застонал и попытался дерзко шевельнуться. И тут же пожалел о своей попытке. Он слышит смех язвительный над своим телом и, прикусив губы, ожидал, когда боль стихнет. — ПРОСЫПАЙТЕСЬ, ДЕТИШКИ! У МЕНЯ ДЛЯ ВАС НОВАЯ ИГРУШКА!—завопил Кролик, разводя свои массивные ладони в разные стороны, призывая своих марионеток,— РЕБЕККА! О-О-О, РЕБЕККА! К НОГЕ, ДЕВОЧКА МОЯ. ЭТО БУДЕТ ДО ЖУТИ ВЕСЕЛО!       Почему-то захотелось спать — затягивала волна истомы, увлекающая в сладкое беспамятство. Но Майку нужно было бороться, нужно было подняться на локтях и постараться. Спать нельзя ни в коем случае. Нужно встать, чего бы это ни стоило. И парень, со звоном в ушах, кое-как поднялся на четвереньки и задрал голову. Его из-за удара по голове подташнивало — нехорошее последствие.       Повисло на минуту молчание. Где-то,с конца коридора, каблуки ликующе цокнули по полу, давая прекрасный ориентир. Сладостный звук стал громче. Что-то свистело отяготевше, словно по полу протаскивают большую мёртвую тушу. Послышался лязг расшвыриваемого в сторону металлического предмета. Звук затих. Майку не нравилось это. Он нутром понимал, что сейчас будет. Когда шуршание в очередной раз затихло, рука Шмидта зацепилась за ножку металлического стула, как за спасательный круг. Парень краем глаза заметил выходящую из тени силуэт. Это была ОНА. — Я вижу, ты нашла применение этим ножницам, наконец, Ребекка,—с пропитанным оскалом произнёс Желтый Кролик, разглядывая пришедшую красноволосую девушку, которая тащила за собой кустарные ножницы. Они были приличного размера. Спрашивается: зачем такие огромные ножницы, если вокруг пиццерии ни одной растительности? Ответа ждать не нужно. Все элементарно просто.       Девушка проходит мимо Шмидта, будто не замечает его вовсе и, выгибаясь в спине так ловко, словно являлась гимнасткой с многолетним опытом, она свободной рукой указывает пальцем в темноту, из которой начали выходить аниматроники. Какофония в голове не умолкает ни на секунду. Паренька пробирает крупная дрожь от всего этого. Уайт возвращается в изначальное положение, выпрямляется в плечах и лишь тогда переводит внимание на охранника, точнее, уже бывшего охранника. — Странно. Я надеялась, что переломала тебе ноги. Стра-анн-о-о... Ах! Это же было у меня в планах, точно,—театрально ахнула и накрыла ладонью рот. — Иди нахрен, Ребекка,—сплюнул резко, не думая, Майк. — Позволишь мне его потом...?—повернулась она к Кролику и лестно ухмыльнулась,— Впрочем, неважно. У него нет выбора. Правда, Майк? — Да захлопнись, больная ты сучка!—он не мог держать это уже в себе.       Это выходило за рамки адеквате, приемлимого здравого ума. Да что не так с этой психопаткой?! Она опасна. Опасна. И как только она находилась среди людей? Как все это время сливалась с обществом и не подавала подозрительные знаки? Возможно, и выдавала себя, но никто не замечал. Никто.       Ребекка захохотала на его столь пылкое, импульсивное поведение и наклонилась вперед, внимательно разглядывая изумительную картину перед собой. Она медленно склонила голову над ним, держа в руках кустарных ножницы и запоминала каждое его поврежденное место: каждый припекшийся синяк, каждую царапинку на теле. Если бы ей сказали когда-нибудь о том, что у нее появится возможность ощутить себя палачом его, то наверняка ускорила процесс «знакомства». — Научился ругаться? Неплохая попытка, Майк,—она прищурилась, будто пыталась найти в гневном выражении лица Шмидта ответ на свой вопрос. Ребекка щелкнула пальцем и с неким детским удивлениеи добавила: — Майк...Майк... Почему-то хочется тебя всегда назвать Майклом. Не волнуйся, для тебя здесь уже все кончено. Мне о-о-очень жаль.       На руку Бэкки, вытянутую вперёд, брызнули несколько капель горячей крови с ноздрей. Она не почувствовала отвращения – спокойно вытерла руку об стену, которая была рядом. Металлический наконечник ножниц звякнул по кафель и прошелся по каждому выступу. Жалобные стоны в голове, которые ее преследовали по пути в зал, внезапно стихли. Девушка напряжённо вслушивалась и в один момент перевела свое внимание на аниматроников. А точнее, на Бонни. Он всегда был таким молчаливым? Не то чтобы он умел разговаривать как-либо, но если бы мог, то точно послал Уайт куда подальше с ее диалогами. Отчего-то неохотно вспоминается первые её дни работы «охранником»: когда она делала обход по всему заведению и освещала все перед собой маленьким фонариком дорогу, то все время оборачивалась, потому что думала о том, что за ней кто-то следит. Смотрит, выглядывает из темноты. Выслеживает. Изучает. Ребекка старалась не думать об этом и лишь повторяет про себя «Все будет хорошо».       На самом деле она понимала, что это ничерта ей не поможет, особенно когда за спиной раздался тяжелый скрежет металла, а тяжелое, хриплое дыхание, разносящееся по стенам узкого коридора, заставило ее в этом убедиться. Она прошла мимо зеркала, стараясь не высматривать в темноте свое отражение. А что там могло измениться? Все те же вечно топорщащиеся в разные стороны от краски багровые волосы, ярко-оранжевая растянутая футболка с потертыми джинсами. Ей нравилось надевать что-то яркое и жизнерадостное, руки сами к этому тянулись. А на плечах списала жилетка, которая предполагалась как униформа пиццерии «У Фредди Фазбера», и бонусом к этому значок на груди блестел при попадании на него хоть малейшего света. На левой руке располагались множество резиновых браслетов, изображение которых уже от длительной носки стерли напрочь. Она уже и не помнит, что там было нарисовано такого — остались лишь однотонные, никчемные кусочки материала, как некое напоминание о прошлом.       Уайт останавливается на половину пути и резко разворачивается на девяносто градусов и окутывает ярким лучом фонаря коридор. Девушка открывает рот, чтобы закричать, но крика не поступает, когда она видит перед собой робота в виде синего кролика. Пальцы, крепко державшие рукоятку фонарика, начали нервно поддрагивать, и тут Ребекка ощутила, что непроизвольно делает шаг назад. «При-и...вет?»—это вылетает у нее спонтанно почти изо рта, особо не раздумывая. Ее голова поднимается вверх и внимательно изучает перед собой аниматроника. Его полуприкрытые глаза с некой стерильной незаинтересованностью смотрели на охранницу и будто скандировали с макушки до самых пяток. При свете фонаря шерсть аниматроника казалась более раскрывающейся, такой яркой, как на картинке. Будто по нему прошлись свежей краской. Девушка задерживает дыхание, полностью принимая на себя весь взгляд кролика, и неосознанно открывает рот, чтобы сказать нечто глупое: «Я - Ребекка. Ты ведь Бонни?».       Глупо! Это было опреденно глупо! Она же знает, кто он, и знает прекрасно, что не стоит ждать ответа. И все равно спросила. Первый день предвещает быть не самым лучшим. Уайт прикусывает изнутри щеку и протягивает осторожно, с некой опаской детской свою руку. Реб не была уверена в том, что поступает правильно, но когда накрывает своей ладонью его выступающий сегмент руки, то ощущает легкую шероховатость и местами ледяной холод от металла. Ее взгляд метнулся к выделяющийся алой бабочке на груди, которая при попадании тени становилась более тусклой. С неким кровавым оттенком. Бонни смотрел на нее еще какое-то время, пока со скрипом не наклонился к ней и не приоткрыл рот, будто пытался что-то сказать. Бэкки распахнула глаза от этого не человеческого жеста и шепотом спросила: «Ты...понимаешь меня?».       Если бы ей платили за то, что задает такие нелепые вопросы роботам, то наверняка стала миллионером уже и свалила с этого проклятого города давным-давно. Только держит ее что-то в этом богом забытом месте. Бонни смотрел на нее с тем же едва открытым ртом, а та, чуть не заглядывая ему в пасть, прошептала низким тоном: «Что ты хочешь сделать?»       Никто ей, конечно, не ответил. Напряжение росло не по дням, а по гребанным часам, нет, секундам! Ребекка сделала несколько шагов назад и, не убирая фонарика с аниматроника, помрачнела в один миг. Пот водопалом катился по спине и ткань неприятно прилипала к телу. Неприятный хрип раздался над её правым ухом и она вспомнила миловидный совет Ванессы: «Если почувствуешь...ну, скажем, нечто странное, то держи при себе лучше электрошокер или хотя бы что-то тяжелое. Ты ведь охранник».       Ребекка дрожащей рукой потянулась к электрошокеру и поняла, что приросла к тому месту, где и стояла ранее. По правую сторону доносились нечеловеческие нотки, делающие звук чем-то похожим на приглушенный, механический крик. Девушка судорожно развернулась, прекрасно поняв то, что не успевает по времени атаковать. Наконечник электрошокера на полпути впечатался об что-то мягкое, преграждающее путь. Стоило поднять глаза, как встречается с неживыми, искусственныси глазами курицы, которая со скрипом в своих деталях наклонилась к ней и протянула свою тарелку. На пластиковой тарелке, покрытая липким слоем пыли, стоял кекс, на который смотреть не без страха не было возможно. Уайт отскочила назад как перед самым лицом со свистом пронеслась огромная синяя лапа кролика. «Какого хрена?!»—вспылила на выдохе Ребекка, плотно сжимая средство самообороны. Ей померещилось, что Бонни как-то разочарованно засопел и попытался отступить обратно в темноту,—«Эй! Куда ты поперся?!»       Вежливостью она, казалось, никогда особо не блистала, сколько себя помнит. Хотя и здесь была загвоздка: а помнила она себя? В глубине души ей кажется, что все это не для нее было, но ноги сами потащили ее в этот коридор. Желтая курица повернула голову в сторону уходящего синего кролика, а затем с переменным успехом в своей шее обернулась снова на охранницу. Уайт ощутила себя неуютно под этим взглядом, отчего спросила грубым тоном: «Долго еще пялиться на меня будешь? Вали на сцену, будь добра»       В какой-то момент ей очень сильно захотелось держать в руке что-то действительно твердое и убойное. Ребекка проследила с прищуром за тем, как Чика, не сводя с нее взгляда, ушла в тень. Ее предупреждали о их сбоях иногда по ночам, но чтобы они шастали сами по себе и так смотрели на нее — совсем другое. Одно дело когда их замыкает, а другое, когда один чуть не снес голову ей. Кажется, о таком не предупредили.       Если б она раньше знала, что это только начало, то вежливо отказала тому приятному мужчине средних лет от такой вакансии. Но кажется, что Уайт стала слишком «ценным сотрудником», которого уволить было просто невозможно. ОН говорил о том, чтобы она не боялась аниматроников, ведь они не тронут ее никогда. Но ОН солгал. И солгал так не во время, что когда эти звери решили дружно напугать ее до потери сознания, Ребекка решила для себя — это место станет одной из ее пыток, но просто взять и свалить это слишком...неправильно. Что-то заставляло ее возвращаться в пиццерию снова и снова, получать приступы страха до такой степени, что у нее начинали временами припадки появляться. И когда она настолько была сыта их играми, Уайт решила исполнить свою маленькую прихоть, а потому в одну из таких ночей принесла старый огрызок трубы. Он был ржавым, на нем были заметны следы старой, запекшейся крови, становясь лишь темнее. Реб почувствовала, как по ее телу пробегает холодок. Эта кровь явно не была ее, и даже не от аниматроников. Было бы наверняка странно, если бы они имели кровь, потому что было б оно так — оказалось слишком много вопросов к владельцу пиццерии. Девушка какое-то время с украдкой смотрела на «Мистера Рэглана», который с ленивой улыбкой показывал ей пиццерию, объясняя ее обязанности как охранника. Каждый раз, когда она замечала его не вольные поддергивания, то думала о том, что его так же «замыкает», как и зверей этих механических. Он был подобен небрежной вежливости, за которой скрывалось нечто непонятное, отчужденное. Но Ребекка быстро переключилась, когда мужчина показывал ей на кнопки в диспетчерской и кратко объяснял о некоторых «нежелательных» свойствах камер наблюдения. Задолго до появления красноволосой здесь был другой сотрудник, что носил эту же форму, и отчего-то Уайт задумалась о том, не его ли эта кровь? Сейчас не об этом надо думать.       Обида и злоба настолько пропитали ее руки и оружие, что она не сразу замечает, как со спины на нее накинулась огромная, мохнатая листья голова. Бэкки развернулась и сделала то, о чем так мечтала каждый день. Этот звук был точно таким же, каким Уайт представляла. Удар трубы по его металлическому корпусу был сильным, но не смертельным. Девушка почувствовала, как труба гнется в совершенно другую сторону, но это не означало, что это никак не повлияло на рыжего противника. Раздался за ним вопль оглушающий, из-за которого промелькнуло ощущение, что ей отрезают раскаленным ножом ушную раковину. «Смешно тебе, паскуда?!»—грязное слово вылетело почти так же бешено, как и то, с какой скоростью поднялся Фокси. Она зарядила трубой еще раз аниматрока когда тот обнажил свою уродливую пасть с несколькими рядами зубов. Там буквально можно было пересчитать их и увидеть в глотке каркас и нечто...темное. Ужасное. Но девушка выставила оружие и пасть Лиса сомкнулась на металлическом основании трубы, не давая возможности перекусить шею. Зверь не был глуп, а потому взмахнул своим крюком, проезжая им по бедру девушки, вспарывая ткань джинсов и кожу. Уайт от всплеска боли закричала и с силой начала вталкивать в него горизонтальное положение огрызка металла, вопя: «Я тебе все зубы пересчитаю, блохастая дрянь!»       С этого момента все пошло как-то не очень. А если быть точнее, совсем плохо. Аниматроники терпеть ее не могли, как и она их собственно. Все эти игры их с запугивание или каким-то способом повеселиться совершенно не устраивало ее, и после того, как выстрелила в Фокси, он вечно следил за ней со всех уголков пиццерии. Даже когда находилась в кабинете наблюдения, ее глаза ловил на экране опустошенный взгляд лиса-аниматроника. Замирал в такой неестественной позе, будто готов был сорваться с цепи «Пиратской бухты» по длинному коридору пиццерии и лично всадить в горло ей этот поганый крюк.       Она возвращается в реальность не по своей воле, а от женского крика: — Довольно!       Уайт узнала этот голос из тысячи, даже не глядя толком на прибывший источник. Аниматроники замерли в ожидании чего-то. Девушка уловила призрачное изменение плотности темноты за спинами роботов. Тёмные сгустки медленно сместились совсем бесшумно. Ей померещилось, что это призраки детей. Этого еще ей не хватало! Перед глазами вспыхнула голубая лампа, разом поднявшая уровень адреналина в крови. Ребекка закинула ножницы на плечо и повернулась к прибывшему игроку. А точнее, прибывшей. Потому что это была Ванесса. Ее глаза улавливают на себе на миг сосредоточенный взор блондинки и первое, что делает Реб — это скалится в качестве приветствия. Она делает шаг в её сторону. Движения ее какие-то ломаные, дерганные, будто не как у человека. — Наконец соизволила притащить свою задницу, Ванесса?—спрашивает красноволосая и останавливаться возле мужчины в костюме Желтого Кролика. Шелли растянула на пару секунд потрескавшиеся губы в болезненной улыбке, после чего сказала: — Прочь с дороги, Бэкки. — Я почти дрожу от твоих слов,—дразнящим тоном сумашедшая делает рваный шаг вперед и видит, как та вскидывает огнестрельное оружие и направляет его в их сторону. — Я не шучу, Ребекка. Отойди,—приказала Шелли и перевела полицейский пистолет в сторону мужчины и дернула стволом,— Бросай нож! — Не слишком ли ты взрослая для истерик, Ванесса? Бери пример с Ребекки. Идеальный ребенок!—растянул человек в костюме эти слова так, будто они были плотной карамелью, которую невозможно с первого раза растянуть. Ванесса инстинктивно поджала губы в тонкую линию обиды и вспомнила о том, что ОН всегда сравнивал ее с Ребеккой, а ту с ней. И каждый раз, когда одна из них начинала хоть как-то показывать капризы девичьи, то он вскрывал беспощадно ту детскую, зарубцевавшуюся рану и скалился во все свои тридцать два зуба. Ему опреденно нравилось наблюдать со стороны, как у одной из них закопал необузданный гнев в венах и та срывалась на ненависть и презрение по отношению к другой. Зачастую срывалась Бэкки на Ванессу, называя ее «слишком правильной». Шелли была для нее источником всех оскорблений, которая только та может придумать, но со временем девушка научилась не воспринимать это.       Может, поэтому сейчас, глядя на своего отца, девушка дрожащими губами проговорила: — Идеальное оружие для массовых убийств - ты хотел сказать. Ты же этого добивался, папа?       Она знала. Прекрасно знала, что натворила Ребекка как и по своей инициативе, так и по «наставлению» отца и не знает, смогла ли бы она выстрелить в девушку. Это казалось уму непостижимым, потому что нужно было устранить не ее, а того, с кого все началось. Ванесса не ослабляет свою хватку на пистолете даже тогда, когда Желтый Кролик снимает с себя голову животного и обнажает свое лицо со всей ее красе. Ребекка не смотрела на отца, потеряла даже всякий интерес к плачущему возгласу Эбби, которая подбежала к своему брату и упала перед ним на колени, лишь бы ощутить прежнее тепло Майка. Уайт медленно наклоняет голову на бок и слышит от мужчины: — Может, ты и забыла, кому предана. Но они - нет.       Он указывает на аниматроников своими сегментированными фалангами пальцев, и это вынуждает Уайт поднять ошеломленно брови вверх и повернуться к отцу, чтобы спросить у него с растерянностью и всплеском непонимание о том, почему не упомянул ее в этот «список преданности». Ребекка поднимает голову и смотрит на затылок «Отца», внимательно изучая каждую деталь, будто боялась забыть любую деталь о нем. Девушка никогда не любила желтый цвет, и в особенности, такой оттенок, как на этом костюме. Этот противно-блевотный оттенок желтого давно изжил свои годы и остается только гадать, почему бы мужчине не сделать новый костюм. Совершенный костюм. Каждый раз, когда могла мельком видеть силуэт этого Жёлтого Кролика, то к горлу подступало не то что тошнота, а сразу все, включая и дрожь в ногах. Видеть эти опустошенные глаза костюма было непростым испытанием, за которое не прилагалось ничего кроме ночных кошмаров. Он мог изводить ее на расстоянии, а мог в голове. Его образ настолько хорошо отложился в черной коробке, что теперь проецировал головную боль и отдаленные отголоски криков детей, из-за чего интуитивно накрыла уши ладошками. — А как же я?—все-таки язык у Ребекки настолько удивительный, но до жути предсказуемый, потому что эти слова вырвали из ее рта прежде чем она смогла понять, что он ее услышал. ОН услышал ее. Мужчина лениво повернул к ней свою голову и зыркнул через плечо на девушку, у которой впервые за это время начали не послушно дрожать кончики пальцев. — Точно, ты. Помоги своей сестре убраться,—ей должно было показаться тысячу раз, что голос отца прозвучал без какой-либо изящной эмоциональности. Скорее, был пропитан излишней задумчивостью и легкой скукой. Ребекка распахнула глаза и на секунду успела заметить, как ледяной взгляд вспарывает мысленно ей брюхо, начиная, несомненно, с горла и заканчивая тем, что останавливается до пупка. Мужчина переключает свое внимание на Ванессу и добавляет: — Ну же! Опусти эту штуку и помоги Ребекке то, что ТЫ натворила. Ну же! Мы же оба знаем, что ты не станешь-...       Сейчас или никогда. Ванесса не стала больше откладывать это. Спусковой крючок сдавался под нажимом, будто бы сам боялся последствий. В воздухе повисла тишина, нарушенная только трепетом сердца, бьющего в ушах. Мир сузился до ощущения холодного металла в руке и прицела, направленного на цель. И вот, этот момент настал. Хлопок. Не оглушительный, а резкий, как треск сухих веток. Шелли чувствует, как воздух взорвался, создавая волну, которая пронеслась по телу, заставляя волосы встать дыбом. Запах гари, смеси пороха и металла, заполнил ноздри. Из ствола вырвалась языком пламя, неумолимо устремленное к цели. Глаза чуть заслезились от яркой вспышки, и на мгновение все вокруг померкло, осталась только глубокая чернота и крик Ребекки. Ванесса не поняла, почему Уайт закричала, почему упала на колени и прикрыла рот руками, будто боялась выпустить оттуда нечто ужасное. Когда осознание стало проявлять более четкое качество как при загрузки старого браузера, она заметила, как на нее рванулся отец и выбил пистолет. Это казалось таким неправильным что-ли.       Бэкки очень редко видела его в каком-то таком приступе гневе, это было не так часто, но ей уже доводилось ощущать на себе последствия того, что значит — разозлить ОТЦА. Это не предвещало ничего хорошего, там явно можно не ждать того, что он сядет на корточки и мило видно поговорит «по душам». Он был, скорее, той тихой льдиной, которую лучше не расшатывать ни под каким предлогом и не начинать капризничать, потому что за этим последует не самый приятный разговор. Собственно, это сейчас и происходит — этот человек, Уильям Афтон, твердил своей дочери о том, что у неё была всего одна задача — это не дать Майку узнать правду или убить, если что-то узнает. А если не получится убить, то не мешать это делать Ребекке. Ванесса с дрожью проглатывает ком в горле, но отвечает, что это две задачи, и на миг косится на Уайт. Это буквально был секунды зрительный контакт. Бэкки уже успела позабыть, какого цвета глаза у «сестры». Они слишком светлые, кажется, и всегда наполнены притупленной горечью, которую даже разглядывать многим наверное не хочется. Ванесса часто слабо улыбалась, но сейчас почему-то так не делала. Уайт морщится от ее взгляда и бесшумно поднимается на ноги, когда Афтон хватает Шелли за горло.       Вот оно, истинная сущность Желтого Кролика. Нет, это истинная сущность Уильяма Афтона, который показался из тени наконец во всей своей чертовой красе. Он одной своей рукой поднял девушку, как будто она ничего не весила и прижал ее к игровому автомату. За спиной Ванессы блока полупрозрачный зеленый оттенок от вставленных внутри автомата лапочек, от того невольно лицо мужчины лишь местами забрызгало этим слабым светом. ОН сжимал горло дочери медленно, с нарастающей силой.       Эбби с ужасом приводит в чувства своего брата, уже на миг не веря в то, что он откроет глаза, однако когда Майк с хрипом просит её сделать одну вещь, девочке сразу становится понятно. Сейчас нужно сделать то, о чем попросил брат и выполнить это без всякого шанса на ошибку. Нужно показать призракам детей истинную сущность Жёлтого Кролика, которая сейчас передвигалась в пиццерии. Прислушавшись к нема, она подскакивает на ноги, хватает табличку со сломанного автомата и принимается наспех рисовать на её обороте истинную правду, которую так хотел скрыть этот плохой человек: это Желтый Кролик виноват в их смерти, потому что он является убийцей. Тем, кто причастен к страданиям душ детей.       Ребекка оборачивается почти одновременно с аниматрониками, когда свет включается и все внимание приковано к рисункам Эбби. Уайт украдкой подумала о том, что у девочки были задатки художника, и, возможно, стоило когда-то подарить ей набор карандашей. Но потом она помотала головой и попыталась отогнать эту мысль. Это неправильно — думать об этом сейчас. Она кривит свое лицо и приподнимает уголок губ, обнажая презительный оскал.       Как же все это ее достало.       Ей не стоило думать вообще о Эбби. Она ей никто, чужой по сути человек. Но все же... Если отпустить, хоть на пару секундочек, эту идиотскую ситуацию, то девочка была как маленький, можно было сказать крошечный, лучик в мрачном мире пиццерии. И сейчас, этот самый «крошечный лучик» нуждался в помощи, в защите от того, кто был для Ребекки опорой за все это время. Этот человек, если можно было его назвать после всего люд, разрушил то, чем дорожили невинные люди. Вот только...а не все равно ли Уайт на то, что он убил детей? Не все равно ли ей на то, что Ванесса всячески пыталась отговорить Майка от этой вакансии? Не все ли равно ей на то, что он убивал людей? Кажется, ей плевать на других. Сейчас ее больше всего волнует то, что Уильям Афтон сделал для НЕЁ. Пелена начала расслаиваться, обнажая неприятное естество. Каждое воспоминание пропитано горечью: крики людей, его жестокие пытки, слова и, до ожогов, ледяное безразличие. Казалось, что он был тем самым чудовищем, которое забрало у неё нечто дорогое, оставив лишь тёмные шрамы на душе. Мысли о мести наполняли её сердце жаром, облавая необузданным кипятком. Желание сделать с ним все, что сделал он с ней, освободиться от оков его власти становилось всё сильнее. Но после таких рассуждений у Ребекки, как назло, всплывает неприятно другое: «А способна ли она отомстить ему?».       Какими бы сейчас ужасными воспоминаниями ни были, где-то мелкими вкраплениями просачивались и другие воспоминания: то, как его вечно скучающие глаза внимательно разглядывали ее задумчивое личико, когда та сидела за столом и смотрела задумчиво на комок проводов и бурчала себе под нос, пытаясь их распутать. Это было подобной китайской пытке, особенно, для нее. Ребекка не любила сидеть на месте и заниматься монотонной работой — это считалось ужасным мученики, толк которого приравнивался к нулю. «Мне обязательно здесь сидеть и...заниматься этой херней?»—невзначай пробормотала это так тихо девушка, что Уильям сначала даже не расслышал ее слов, лишь когда та повторила чуть громче. «Делай, что говорят»—пробормотал мужчина себе в ладонь, в которую упирался, отчего голос мужчины становился таким же приглашенным, как и ее собственный. Стол был большой избран массивный, с темной слегка потертостью поверхностью. Вокруг царила атмосфера легкой неразберихи: книги, разбросанные чертежи и старые инструменты. Все это могло показаться, что создает иллюзию хаоса, но для Ребекки это было уже привычно. Она склонилась над клубком проводов — их было много, они переплетались друг с другом, прямо как ее запутанные мысли. Руки ловко перебирали провода. Девушка разочарованно вздохнула и закрепила свои волосы крабиком, сделав небрежный хвост. Провода — не её конек. Она ощущала холодный металл под пальцами, натыкаясь на изоляцию, которая местами была изношена. Внимание Уайт было сосредоточено только на этой задаче, а потому не замечала, как мужчина молчаливо наблюдал за каждым движением своей «дочери». Лицо его оставалось холодным и равнодушным, глаза — безжизненными, словно тлеющие огнем уголок потеряли свою силу. Во взгляде не было ни одобрения, ни осуждения. Это было молчаливое присутствие давило на Ребекку, заставляя её чувствовать себя неуютно. Будто ее разбирают на части. Но от этого чувства ей почему-то хорошо. Хорошо, что кому-то не все равно на нее. Нет ничего хуже, думала она, чем полное безразличие. Каждый раз, когда та вытаскивала один провод из клубка, в её душе возникало облегчение. Однако стоящее за ней молчание «отца» напоминало о том, что в этом мире есть вещи, которые не поддаются распутыванию. Бэкки старалась не смотреть на него, но его тень всё равно нависала над ней. Девушка вздохнула и продолжила свою работу, чувствуя, как напряжение вокруг них растёт. В этот момент ей больше всего хотелось понять его, расшифровать. И чем сильнее горела желанием разгадать Уильяма Антона, то сильнее понимала, что...привязывается. Ей становится ненормально комфортно с ним. Удобно, если быть точнее.       Но это прошлое. А прошлое никак не сможет помочь сейчас, как бы ни желала этого Уайт. Она на миг задумалась, пытаясь найти равновесие между двумя мыслями, что терзали диким зверем. Холодный воздух проникает в её лёгкие. Как больно в груди. Очень. Больно.       Но когда видит, как Афтон дернулся в сторону Эбби, то тут же перед ним показалась красноволосая и без каких-либо разговоров замахивается своими кустарными ножницами ему в сегментированную ногу, протыкая мех и проводы острым наконечником инструментом. Девушка хватала ртом воздух и пытался что-то сформулировать, но ничего толкового не приходит, а потому красноволосая интуитивно обнажает свою маску — кровавый оскал одичавшего животного, который посмел укусить своего хозяина. Сейчас эта ситуация напоминала больше некий фильм, в котором нажали кнопку «стоп». Когда изображение такое застыло, единственное, что могла видеть Уайт — это лицо этого Отца. Нет. Он никогда не был им.       Он никогда не был отцом ее. — Ты не тронешь ее,—Ребекка вынула ножницы несчастные и отбросила их не раздумывая в сторону, плюхнулась задом на пол, прослеживая мужчину в костюме аниматроника предупреждающим взглядом. Голова начала снова болеть, а потому девушка приподнялась и свободной рукой приложила ладонь к виску, чтобы не упасть в обморок. Будто это действительно помогло бы. Как же сейчас очень хотелось вернуться назад. — Так и знал, что тебя надо было еще усыпить на том моменте, когда ты оттягивала смерть этого парня. Никчемная псина, жрущая себе подобных, —с этими словами Афтон навис над ней. Хотел было уже поднять руку с ножом, как Ванесса перехватывает его, сжав запястье обеими руками. — Не смей! Я не позволю тебе больше никого убивать!—заговорила громко, переступая через свой дрожащий голос. Все это время Бэкки думала о том, что эта стерва просто заноза в заднице и вечно хочет выстроить свои правила. Что она простая полицейская, возомнившая себя эталоном справедливости. Все это время она так чертовски ошибалась,— Тебе мало было того, что ты сделал с ее другом? — По-моему он ей пришелся по вкусу. Да, Ребекка? Как тебе он, Томас Джефферсон?       Уайт вдруг почувствовала, как в ней закипает ярость, которую никогда раньше не испытывала - во всяком случае, не до такой степени. Она посмотрела на него, глаза прожигали его насквозь. Осознание. Вот что происходит, когда собираешь самый нелюбимый пазл и выходит самая отвратительная картинка. Бэкки отрицательно покачала головой и сказала: — Это ложь. Я не ела его. — О, Ребекка. Покопайся в своих воспоминаниях получше, если конечно есть что вспоминать.       Он ей не отец. Уильям Афтон никогда им не был, и то, что кто он сейчас, не имеет к ней никакого отношения. Он ее не касается. Это во всем виноват он. Именно ему пришла это больная на голову идея.       Но стоило только ей расслабиться, как в мгновение ока Уильям бесцеремонно всаживает в бок Ванессы нож. Глаза другой девушки застыли от ужаса. Впервые ей так яростно захотелось схватил голову этого мужика обеими руками. С нее было достаточно его голоса, его дерьма. Ярость, пылающая внутри, извергалась из каждой ее поры, а потому больше не могла ее контролировать. Когда к ней повернулся ОН, то она посмотрела на него из-под бровей, буравя взором. — Может, тебе напомнить о том, как ты пожирала его? Съедала своего друга, который полез тебя спасать? Полез тебя отговаривать переться сюда, пока ты была под кайфом? А, Ребекка? Ты этого не помнишь. Но, видимо, горишь желанием вспомнить то, как ты резала его мясо. Ты нисколько не отказывалась от него. Даже не остановилась. — Уёбок,—выпаливает она, сплёвывай перед ним вязкую слюну,— Надеюсь, ты будешь гореть в Аду. Потому что если нет, я тебя затащу туда насильно вместе со мной. Устрою нам с тобой гребанную прожарку.       Но не стоило много болтать ей, потому как он вонзил нож в ладонь, когда та инстинктивно пыталась накрыть себя. Дура! Надо было не откидывать те ножницы кустарные. Афтон надавил изо всех сил и ее крик достиг такой высоты, какой никто никогда раньше не слышал. Майк, когда услышал это, поёжился и подумал, что не слышал такое даже от людей, которых мучали на столе в фильмах. Шмидт выскакивает из-за кулис и видит, как та плюхается перед Желтым Кроликом и смотрит вниз на свои руки. Обе кисти были покрыты кровью. Хуже всего выглядели большие пальцы: кровь, темная запекшаяся кровь. Мужчина пнул девушку, как никому ненужную дворовую собаку, и зашагал в сторону Эбби.       Ребекка ненавидит себя такую — жалкую, безнадежную. Возможно, сейчас она поистине ничем не отличается от умирающей собаки: такая же худая, бледная как вычищенная добела кость. Она скорчилась эмбрионом и издала хрипой скулеж, раздающийся из глубин трепыхающей души. Пахла, наверное, точно так же. Трупы пахнут иначе, насколько ей довелось узнать. И пахнет это незабываемо, такой аромат невозможно смыть по сей день: благовония из глубин земли, где мускусные личинки, извиваясь беспорядочно, оставляют след, прокладывают путь наружу. Эта протирает рукой свой вспотевший лоб и чувствует, как тело ее содрогается, кидает в жар. Мерзкое ощущение закладывается у нее под ребрами, оставляя те самые зловонный опарыши. Уайт хочет пальцами раскрыть себе грудь, выпячить ребра наизнанку, лишь бы вытащить ту боль изнутри, которая не дает ей нормально думать. Выскребсти ногтями это поганое иллюзиорное ощущение и откинуться с облегчением бы на спину.       У нее глаза замечают расплывчатый силуэт Ванессы, которая лежит где-то совсем рядом. Она всегда рядом. Прилипла же, как назойливая муха. Но почему-то эту самую «муху» хотелось бы услышать. Неважно, что она скажет: отругает Ребекку или возненавидит — плевать. Лишь бы подавала знаки жизни, лишь бы пульс не прекращал активничать в ее организме. Шелли была всегда, казалось, не от мира сего. Или же это Уайт была такой, а вот как раз Ванесса — адекватная. У этой блондинки всегда было такое тоскливо выражение при виде аниматроников. Будто они имели для нее какую-то ценность. Будто связана с ними на таком глубоком уровне, на котором красноволосой не понять. Слишком незнакомая, чуждая для нее территория, которая душит ее. Бэкки всегда закатывала глаза, когда полицейская с некой заботой проводила рукой по запыленной красной гитаре Бонни, поправляла микрофон Фредди, завязывала на узел слюнявчик Чики. Такая глупая, беспечная забота.       Девушка пытается руку вытянуть к блондинке, но ладонь со шлепком приглушенным падает на пол обессиленно. Ребекка поворачивается через силу на спину и пытается приподняться на локтях, чтобы увидеть дальнейшую картину: прежде чем Афтон добирается до Эбби, девочка наспех прикалывает свой быстро намулеванный рисунок к главной стене. Весь свет прожекторов моментально направляется на стену, демонстрируя всю истину. Ту, которую необходимо знать зверям.       Свет в пиццерии начинает мигать. Перед глазами все рябит и при таком импульсивном содрогании складывалось впечатление, что это настоящий ад для человека с эпилепсией. Уайт сдавленно издает хохот, после которого неспеша поднимается на ноги и хватается руками о обеденный столик, украшенный уже никому не нужной праздничной атмосферой. — Ну что, Уильям, выкусил?—голос ломается, переходит на прокуренный хрип,— Теперь ты в ловушке. В собственной ловушке.       Афтон повернул голову в её сторону без особого интереса, как ей показалось. Девушка отметила, что за ним повернулась в ее сторону желтая макушка курицы, держащая поднос с жутким кексом, готовящийся в любой момент напасть на кого угодно. Очень странно было всегда смотреть на этого аниматроника: он не так часто взаимодействовал с Ребеккой, по крайней мере, не действовал сильно на нервы, отчего у нее сложилось впечатление, что Кекс — не такой уж и плохой. Глупое суждение, если так подумать. Бэкки пригрозила курице кулаком и показала язык, мол, не лезь сейчас. — Идиотка! Думаешь, ты сможешь так смыть с себя грехи? Ты ничем не лучше меня, Ребекка. Ты - раковая клетка, которая разрастается, если ее вовремя не вырезать. Никчемный, бездушный сосуд,—на повышенном тоне произнес Желтый Кролик, шагнул невольно в сторону красноволосой, что, пошатываясь, тянулась ручонкой к пистолету Ванессы. Ей казалось, что именно сейчас нужно его взять в свои руки. Только проблема в том, что она им пользоваться не особо умеет. Одно дело видеть это в фильмах, где так ловко перезаряжают пистолет, виртуозно засаживают пули во врагов. Но другое дело иметь реальное событие и реальное оружие в руках. Становится невероятно стыдно за себя, что не было возможности узнать о практических навыках стрельбы, потому что это могло бы сейчас спасти Ребекку и, возможно, еще кое-кого. — Это так,—голос ее теряется среди тяжелый шагов Желтого кролика,— Я не смою ничего. И не смогу. У меня изначально не было счастливого финала, я и не надеюсь, что смогу исправиться. Но я хотя бы попробую избавиться от тебя, потому что таков прописан сюжет,—защелкала пальцами, подбирая необходимые слова, которые бы точно задели мужчину. Только где-то на подсознании понимала - это не подействует. Она не может никак его задеть, потому что НЕ ЗНАЕТ его, не знает ЕГО слабости. Или знает? Ребекка делает неуверенный шаг в сторону мужчины в костюме старого костюма. Шаги давались с трудом, ноги становились ватными и их тянуло все вниз и вниз. — Из ума выжила? Какой к черту сюжет? Ты так и не поняла? Это реальность, ты сгниешь либо в тюрьме, либо здесь. Нет других вариантов.       Уайт растягивает болезненно улыбку на лице, замечая на себе его отяготевший, пронзающий взгляд. Взгляд темнеющий, пропитанный чем-то отчужденным, ледяным и необузданным. Неукротимым, если так можно было назвать. Ребекка только сейчас начинала здраво оценивать то, что не потянула бы этого сумасшедшего человека, если бы вовремя не двинулись на него аниматроники. Он стоял в центре, словно некое ужасное божество, вознесённый над своими созданиями. Его голос, наполненный презрением и высокомерием, разносился по стенам, как ядовитый шёпот: — Вы стали отвратительными, жалкими тварями. Я — ваш создатель, и никто другой! Слышите? Я! И только я!       Звучало это неким приговором, отрезавшим последние нити надежды на искупление. Однако это то, что возможно хотела бы сейчас Ребекка. Настолько сильно, что растягивает на лице удовлетворенную ухмылку. — Они - не твои,—отрезает Уайт так громко, что это разлетается по всей пиццерии,— Может, ты и создал сосуд, но их души не принадлежат тебе. И я не принадлежу ни тебе, ни этому месту.       Аниматроники, словно зловещие тени, окружали его, их неподвижные глаза светились холодным светом, наблюдая за тем, как Кекс, точно цепная собака, накинулся зверем на костюм пружинного кролика и вгрызся за бок. Звуки металла, скрежещущего о металл, напоминали девушке о том, что в этом месте жизнь и смерть переплетаются в бесконечном танце страха и боли. Пружинные замки с треском срывались, и детали костюма впивались в его тело, словно жадные щупальца, стремящиеся удержать своего хозяина в плену. Как же сейчас Ребекка радовалась болезненной гримасе Уильяма. Это ж надо видеть было! Афтон чувствовал, как холодный металл проникает глубже в его плоть, вызывая острые вспышки боли. Аниматроники с благовением наблюдали за ним, пропитываясь безразличием и хладнокровием. Механические лица не выражали ни сочувствия, ни радости. Ей хотелось вдолбить этому человеку, что он — жертва собственных амбиций. И когда последний звук пружинного замка раздался в воздухе, Ребекка звонко засмеялась. — Это тебе за Тома,—прошептала после длительного смеха она и коснулась своего сердца, словно пыталась прочувствовать сквозь ткань рубашки биение своего сердца.       Ребекка так хотела увидеть еще раз этого парня, что вечно вытаскивал ее из передряги. Человека, которым она...пользовалась, и он это позволял. Манипулятор. Она за их общение старалась всегда проделывать такие грязные действия, а когда его не стало, то чувствует пустоту. Манипулировала ли тогда она? Или была манипулируемой? Уайт проиграла. Самой себе. Она проиграла, и теперь было всё равно. Сердце по-прежнему ныло, прокатываясь горячими волнами, но глаза высыхали.       Девушка всхлипнула почти бесшумно, вытерла рукавом лицо и посмотрела на извивающего мужчину в костюме Желтого Кролика. Пустая трата времени. Выхода нет... Она смыкнула губы, чтобы не расплакаться снова. Но отчаяние, охватившее её, уже начало отползать обратно в нору, уступая место проснувшемуся здравому смыслу. Ну, или обычно «смыслу», без какого-либо «здравого».       Соберись, мать твою, Ребекка. Никто тебя жалеть не станет.       Аниматроники окружали этого человека, точно ненасытившиеся звери. Каждый из них был живым напоминанием о том, что произошло в этом месте. И уж Уайт позаботится о том, чтобы звери сделали предначертанное, выполнили небольшую услугу, которая пойдет всем на пользу. Она вышла вперед, точно вошедшая с обложек кровавых фильмов подобному «Крик». При мигающем свете её волосы казались ярче обычного, отдавая насыщенным алым отблеском. Словно пламя горели на фоне мрачного зала пиццерии. Каждый шаг, который она делала, отдавался эхом в тишине, и все взгляды устремились на неё. Что взгляд зверей, что взгляд Майка и Эбби, что Уильяма Афтона. — Это должен быть кульминационным моментом в истории, но я не придумала ни одну пафосную фразу. Поэтому пошел-ка ты нахрен, Афтон. Просто прожарься сполна в своем Аду,—проговорила более чем бодро Уайт и оттопырила средний палец в сторону мужчины, точно непоседливый подросток, которому дайте только повод взбунтоваться и он побежит.       Реб стояла перед ним, её взгляд был полон равнодушия к тому, как Афтон изгибался и шипел, подобно задранной кошке, на пульсирующую в ребрах боль, что иррадиировала по всему телу. Нужно было больше боли, больше его криков. Это должно было принести ей спокойствие, высшее удовольствие. Она подняла взгляд на девочку, которая старательно пыталась поднять Майка. Должна была Бэкки признаться, но у Эбби было что-то от брата — такая уникальная адаптация к происходящему ужасу, либо же это просто мираж. Аниматроники начали медленно приближаться к Уильяму. Шаг за шагом. Ближе к истине. — Разбирайтесь сами с ним,—отмахнулась девушка от Афтона и кивнула аниматроникам в сторону никому ненужного мужчины. Говорила это с таким равнодушием, будто за считанные минуты потеряла к этому человеку любой интерес, но на самом деле она лишь потом оторвется на нем. Как будет возможность. Сейчас ей не хотелось разбираться с ним, потому ее привлекло внимание тело Ванессы, к которому она подошла как можно ближе и присела на корточки. Ей не хотелось ничего говорить об этом, и если сейчас кто-то спросит у нее, что она чувствует по поводу всего этого, то смело врежет этому любопытному человеку.       Ребекка приподнимает голову Шелли и ощущает ладонью ее мягкие, собранные в хвост, волосы, которые пропахли сыростью и кровью. Не самый лучший аромат духов выбрала для себя блондинка, скажем так. Воздух стал ещё более спёртым и тяжёлым. В груди нарастало сухое першение. Девушка нарочито закашлялась, чтобы убрать ощущение сдавленности. «Тоже мне, героя из себя корчила. Бесит»—подумала об этом, когда светлая голова прижалась к груди красноволосой обмякше,—«Только попробуй сдохнуть здесь, сучка. Не здесь. И не сейчас»       Она просидела на корточках около тридцати секунд, опустив голову и уперев взгляд на Ванессу. Постепенно все начало затуманиваться перед глазами, мир покачнулся. Уайт неохотно протёрла глаза. Нельзя сейчас расслабляться. Нужно вытащить эту идиотку отсюда и как-нибудь ее доставить в больницу, а потом...       А что «потом»? Этого «потом» может и не быть вовсе.       Звон. Такой же бесстрастный и неопределённый, похожий на скрещивание двух шпаг. Он прозвучал ближе. Гораздо ближе. Она оборачивает голову и видит, как Афтон лихорадочно тянется за костюмированной головой Желтого Кролика, обхватывает ее своими обеими лапами и устремляет свирепый взгляд на нее, прокричав: — Я всегда возвращаюсь!       Звон раздался в четвёртый раз – ясно и отчётливо, а после него начинает слышат приглушенную мелодию. Такую, которую не слышала давно, но оно казалось знакомым для нее. Мелодия, доносящаяся с какой-то мелкой коробочки, которая заставляет прокручивать в голове Уайт множество воспоминаний. «Я всегда возвращаюсь!»—повторно пролетело в голове у Ребекки и та, приподнимая с трудом тело Ванессы, наспех хватает со стола отломанную дверную ручку и кидает ее точно в меховую голову кролика с раздраженным возгласом: — Да пошел ты нахрен!       В этот момент тишина кажется оглушающей, нарушаемой лишь треском искрящихся проводов. С безумной улыбкой на лице, полным искажённого счастья, Афтон надевает голову кролика. В глазницах маски загораются яркие белые огни, пронизывая темноту своим холодным светом. Эти глаза... Серебрянные глаза. Она уже видела это однажды. Видела, но помнит ситуацию смутно, слишком размыто. Вокруг темнота и только эти два горящих шарика, напоминающие свет от маяка. Девушка, прижимая к себе склонившую голову Ванессы, вдруг с опаской посмотрела на умирающего мужчину да сделала ровно шаг назад. Механические звери собираются вокруг мужчины, их механические суставы скрипят, когда они начинают тащить умирающего Уильяма вглубь пиццерии. Ребекка видит, как острый крюк Фокси врезается в облезшую шерсть желтого Кролика, и он тащит его за собой, точно бульдозер. Глядя на спину лиса, Уайт отчего-то интуитивно прикусила зубами нижнюю губу. «Спасибо»—лишь губами произнесла это едва заметно, но попыталась скрыть этот момент между ней и лисом. Они еще с ним увидятся. Но позже. Именно поэтому она поворачивается к Майку и, по привычке нахмурив брови, сказала: — Помоги мне вытащить Ванессу отсюда. Живее.       Ему хотелось сказать в довесок что-нибудь на ее наглый тон, но понимает, что у них нет времени на раздумья. Они бросаются к выходу, захватив с собой Эбби. Её тело безвольно свисает у Уайт и Шмидта на руках. Ребекка чувствовала, как холодеет кожа от мороза, что источал тот, кто теперь скрывался во тьме. Холод леденил рассудок и одновременно горячил кровь, заставляя вены сужаться до критических размеров.       Каждый шаг даётся с трудом, как будто сама пиццерия пытается удержать их внутри своих стен. Она просила, хотя почти никогда этого не делала. Она молила, требовала у Бога, чтобы проход оказался коротким и привёл её к двери... к открытой двери. Впервые за долгое время снова обращается к Богу, требуя чтобы у нее была возможность отвезти эту идиотка в больницу. Больше и не надо. Пусть там лечится и живет своей жизнью, не прикасаясь к ней. Они втроем мчатся к выходу, осознавая, что за ними не следует нечто большее. Это просто тени прошлого. Просто тени. — Ребекка,—на выдохе вываливает Майк, когда поток прохладного ветра обдал их лица. — Увези её в больницу,—коротко отрезает красноволосая, опуская голову свою, чтобы посмотреть на лицо Ванессы,— Блондинка совсем не дышит. Дура. Полезла на рожон. Тоже мне, героиня нахрен.       В кои-то веки её молитвы были услышаны. Она как никогда была рада, что нечто усышало ее. Потому что если бы это было не так, то прокляла все, что движется. А что не движется — двинула и прокляла. За секунду перед тем, как звон раздался в очередной раз, Уайт наткнулась на преграду. И эта преграда была выше нее, шире в плечах и с бесноватыми глазами, наполненные негодованием и при этом выдавали за стальной холод. — Ты доигралась, Уайт,—выпалил горячо Карлос, направляя на нее дуло огнестрельного оружия. Звон прозвучал оглушительно, заставив болезненно дрогнуть барабанные перепонки. Даже после того, как мерзкий звук стих, отзвуки долго носились по сознанию красноволосой. — Потом меня арестуешь мистер Линайви,—грубо гаркнула в сторону полицейского, о котором уже, мягко говоря, успела забыть и вовсе. Ребекка заметила, как взгляд Карлоса упал на его коллегу. Ванесса, если бы не Майк, давно бы свалилась вперед тяжелым грузом и могла свернуть себе шею, если б очень постаралась,— Отвезите ее в больницу. Сейчас же. — Ты едешь со мной,—настоятельным тоном отрезал Карлос, не давая возможности отказать или улизнуть. Такой тон он использует только тогда, когда вспоминает о своей должности или когда ему выгодно. Паршивый ублюдок. Уайт и бровью не повела на его выпад, наоборот, посмотрела на мужчину как на кретина. Девушка выставила ребро ладони и отвела им от себя пистолет Линайви, отмечая: — Не еду. У меня есть незаконченное дело здесь. Расставляй гребанные приоритеты, Линайви. Вытащи голову из жопы хоть раз.       Сейчас борзеть не было никакого смысла, но злость и желание сбагрить блондинку куда-то по безопаснее было настолько высоким, что сама не понимала, что делает. Она никогда так не жертвовала ради Ванессы, а сейчас готова горло вспороть всем, потому что не понимают всей проблемы. Хотя в чем заключалась проблема для самой Ребекки? Ей просто не хочется. Не хочется знать того, что эта дура померла от рук своего же отца, когда сама Уайт была в какой-то степени соучастница этого.       Карлос посмотрел на Майка, затем опустил взгляд на Эбби, у которой нижняя губа поддрагивала, затем раздраженно вздохнул и выпалил: — У тебя в любом случае нет иного выхода. Я тебя найду, даже не пытайся. — Не вижу в этом смысла.       Линайви предложил помощь Шмидту и, закинув Шелли в свои руки, затолкал ее на задний ряд машины Майка, пока хозяин автомобиля лихорадочно крутил ключом зажигания. Девушка следила за ними, разглядывая среди всей этой суеты обеспокленное лицо Эбби. Столкнувшись с ней взглядом, Ребекка почувствовала злость бурлящую в груди. Словно пузырьки шампанского. Они смотрят друг на друга и девушка позволяет себе губами произнести: «Прости»       Она разворачивается на пятках и стремительно уходит прочь обратно в пиццерию. Ей здесь делать больше нечего. Девушка решительно обзватывает ручку двери и чувствует на себе чей-то взгляд. Уайт не знает, кому он принадлежал, да и знать не хотела. Ручка податливо щелкнула, отворяя дверь. Ее так и тянуло развернуться и взглянуть на то, как машина уезжает, но понимала, что это скорее всего будет последним, что хочет увидеть в своей жизни. Нечего смотреть туда и начинать себя винить. Чувство вины сейчас было не к чему. Нет смысла винить в том, что уже произошло.       Красноволосая проскользнула внутрь. Всё произошло совершенно бесшумно, но захлопывая дверь, она услышала тяжёлый шаг. Ребекка проигнорировала шуршание и сиплое дыхание чье-то. Рука по инерции тянется в темноту и оттопыривает средний палец, показывая жест кому-то. Девушка позаботилась о том, чтобы запереть дверь и стремглав бросилась к противоположной стене. Она не могла позволить себе роскошь полагать, что находится в безопасности. Даже под защитой мигающего света и толстой железной двери. От всего этого не утаиться. Оно везде. Они везде. Уайт шла по коридору, стараясь не обращать внимания на размытые силуэты в других частях пиццерии. Знала прекрасно, что ей некуда идти, кроме как пиццерия этого гребанного Фазбера. Знала, что снаружи ей ничего не светит, кроме как решетка, и, если быть честным, Ребекка бы не противилась, но так уж вышло, что она не при каких условиях не хотела быть во власти Карлоса. Чисто из принципа. Карлос не тот человек, ради которого она бы встала на колени и протянула руки лишь для того, чтобы запястья туго стягивала полицейские наручники. Так что этому ублюдку еще придется попытаться ее найти, что будет совершенно не так просто.       Она по инерции содрогается, когда над ее головой начинает неистово скрежетать и лопаться. Будто тысяча пузырьков в шампанском решили взорваться в один миг. Поняв, что ей придётся снова брести по тёмному, более извилистому, коридору, Уайт поняла одну прекрасную вещь — встреча произойдет. Рано или поздно. Она должна запомнить все здесь до последней детали (на самом деле все прекрасно помнит, но отчего-то хочет пройтись по этому месту) перед тем, как вновь придет сюда и встретится со всеми ними. Так сказать семейный ужин. Жаль, что Ванесса не составит компанию. Или же, наоборот, к лучшему.       Ванессе не место среди тварей.

***

      Прошло несколько недель, и в школе доктор Лиллиан, наблюдая за Эбби, не могла не заметить, как изменилось её состояние. Девочка, которая когда-то пряталась за страницами своих рисунков и кучей мыслей? избегала общения с ровесниками, теперь с радостью присоединялась к играм на площадке. Ребенок постепенно привыкал к обществу и это не могло не радовать женщину. Её смех, как солнечные лучи, пробивался сквозь окна, а глаза впервые засветились поистину живым интересом. Она с энтузиазмом разговаривала за столом с другими детьми, помогая строить башню из деталей, делилась игрушками и даже предлагала свои идеи для новых игр.       Майк тоже заметил изменения — не только в сестре, но и в их собственных отношениях. Слишком много произошло за эти дни. Раньше их общение было сдержанным, натянутым, но теперь они стали ближе, словно невидимая нить связывала их сердца. Шмидт сам изменился кажется. Как же пиццерия их двоих сильно изменила. Впервые он почувствовал себя чуточку спокойнее. Как будто все так и должно быть.       Когда они ехали с сестрой в машине, то обсуждали, что приготовить на ужин: Майк предлагал пасту с томатным соусом, а Эбби радостно подхватывала идею, оповещая с детским интересом свои любимые ингредиенты. Их разговоры не несли какой-то тяжелый смысл, это были просто бытовые мелочи. Такое как о том, кто должен выносить мусор или поливать цветы.       Солнечные лучи окрашивали им дорогу в яркие огни. В глянце проезжающих мимо машин, девочка замечала нечто прекрасное, о чем просто не хотела говорить. Она хотела это ощутить сполна. Свободу. В какие-то моменты она смеялась с братом, подшучивали друг над другом, и даже самые простые разговоры приносили теперь некое успокоение в груди. Время от времени Майк ловил себя на мысли о том, как хорошо им вместе, как важно делиться не только радостями, но и заботами. Как-то и жить стало проще. Всё вокруг — лица в движении, тела в движении, слепящий свет автомобилей на трассе, небо в голубых пятнах, человеческие голоса, и всё вроде замечательно. Если бы в голову не вылезали последние образы пиццерии и того, как полицейский помог ему госпитализировать Ванессу в отдел реанимации; как этот мужчина, который прозвал себя Карлос, спрашивал его о Ребекке с такой серьезностью, что Шмидт действительно хотел выдать все, выложить ему все, что натворила Уайт. Только вот язык не поворачивался тогда, а потому лишь задумчиво проводил копа до следующего угла коридора больницы. Он не знает, что сказать, потому что Майку кажется, что за этой красноволосой стоит слишком много дерьма, о котором сам не знает. Но ему хватило того, что эта больная натворила. В доме собственном Майк попросил Эбби не разговаривать о Ребекке, потому что это обнажит не только его старые раны, но и её возможно. Ему не хочется знать где Ребекка, жива она или нет. Так будет лучше. И легче.       По дороге домой он почувствовал, что нужно заехать кое-куда. Туда, где сейчас находится довольно важный для них человек, который помог им в трудную минуту. Он хочет оказаться рядом с этим человеком, хотя бы просто посмотреть и понять, что именно благодаря этому «герою» они с Эбби остались живы. Когда они остановились перед зданием больницы, серое бетонное строение казалось мрачным и неприветливым. Но для Майка это место, где Ванесса боролась за каждую секунду своей жизни. Ванесса настоящий боец. Он вышел из машины и, дождавшись Эбби, направился к входу, чувствуя, как холодный воздух обнимает его, словно предостерегая от того, что ждёт внутри. Поднимаясь по лестнице, он вспомнил тот день, когда Шелли пришла в их жизнь — её слабая улыбка, приятный голос и глупые замечания насчет работы охранника. Она всегда была рядом, когда они нуждались кажется в поддержке. Теперь же она лежала без сознания, и это было невыносимо.       Подойдя к регистратуре, он перекинулся парочкой фраз с женщиной в белом халате, узнал номер палаты, в которой лежала Ванесса, и как только хотел последовать к пациентке, ему говорят о том, что в палату уже вошел родственник. Майк покосился на Эбби и ничего не сказал. У него свои мысли на этот счет, и отчего-то ему кажется, что им стоило придти гораздо позже. Он предлагает сестре подождать в коридоре, пока сам идет в конец коридора. Мысли смешались в кучу, и какая-то странная злость вспыхнуло в его груди, но лишь на несколько секунд, потому что видит, как дверь палаты раскрывается и из нее выходит красноволосая девушка. Она не видела его, потому что шла в совершенно другом направлении. На ее плечах белый халат, волосы собраны в встормошенный низкий хвост. Шмидт не окликивает ее, только шагает вперед, не сводя глаз с ее затылка. И та, точно чувствуя на себе сверлящий взор, останавливается на пару минут, поворачивает голову и оглядывает парня с головы до ног. Глаза не горят тем нездоровым огоньком, лицо бледнее мрамора. Какое-то время они смотрят друг на друга, пока девушка слабо ему не усмехается и не уходит прочь. Никто из них не стал ничего говорить, да и нечего было.       Войдя в палату, он остановился на пороге. Ванесса лежала на кровати, окруженная медицинским оборудованием, которое безмолвно работало, следя за её состоянием. Девичье лицо было бледным, почти как у Ребекки, а дыхание — слабым. Майк подошёл ближе, его сердце сжалось невольно от увиденной картины. Он не знал, слышит ли она его, но всё же решил сказать: — Ванесса,—начал Майк тихо, не смея как-либо повышать голос. Потому что думал: еще громче скажет - и все распадется, скроется из виду,— Я...я хотел поблагодарить тебя. Ты спасла меня и Эбби. Без тебя мы бы не справились.       Говорил медленно, как будто каждое слово было важным. Будто надеялся на то, что говорит не в пустую, что до нее это хоть как-то дойдет. Он стоял в полутёмной палате, где свет от ламп мягко освещал белоснежные стены. Уже вечерело. В воздухе витал легкий запах антисептика, смешанный с чем-то горьким и металлическим. Майк не хотел уходить, но знал, что нужно. Ванесса обязательно справится. А потому медленно уходит с ее палаты, закрывая за собой дверь. И как только он ушел, на тумбочке, где лежал одинокий, потертый телефон, вдруг загорелся ярким экраном с одним коротким сообщением от Ребекки:

«Как встанешь на ноги, ты знаешь где меня искать».

***

      Как только красноволосая отправила скудное, наверное никому не нужное, сообщение в адрес блондинки, то она закинула телефон в карман своей поношенной ветровки. У нее крайне мало времени, потому что ещё несколько часов и за ней приедут копы, ну, или один очень сильно недовольный коп. В любом случае встреча явно не будет одной из приятных.       Небо раскрасилось в яркие оттенки оранжевого и пурпурного, заливалась каким-то нездоровым маревом. Девушка медленно шла по узкой тропинке, ведущей к пиццерии. Солнце огромным, огненным шаром опускалось за горизонт, отбрасывая длинные тени на землю и придавая всему вокруг какой-то довольно жутковатый оттенок. Но Ребекка слишком привыкла к этой жути, чтобы уже шарахаться и прятаться по углам.       Она остановилась на мгновение, глядя на здание. Вонь стояла от канализационного люка какая-то непонятная, до головной боли раздражительная. Превозмогая себя, Уайт задержала дыхание и прошла мимо люка. Даже вспоминать не хочет, как туда скидывала ненужные органы охранников, потому что сразу к горлу подступает тошнота как только вспоминает, как склизкие кишки перекатывались по ее ладоням. В голову лезут не самые приятные образы того, как плескалась зелёная вода, в которой плавали эксременты, мусор и прочая чертовщина. Она помотала головой и стряхнула с себя эти образы.       Солнце продолжало опускаться, и его последние лучи пробивались сквозь облака, создавая золотистые полосы света. Бэкки знала, что внутри пиццерии её ждет. Но она была готова встретиться с этим лицом к лицу. Каждый шаг приближал к тому моменту, когда она должна была столкнуться с тем, что нужно было сделать с самого начала, как только ввязалась в это.       Когда она вошла в пиццерию, двери скрипнули, словно протестуя против присутствия. Пиццерия будто всегда отрыгала Уайт, словно являлась каким-то ненужным мусором, неправильным цислом в программе. Внутри царила полная тьма, лишь редкие проблески света от умирающего солнца освещали углы комнаты. В воздухе витал холод — не только от обрушившегося времени, но и от чего-то более...интересного. То, что так и тянет ее окунуться с головой и захлебнуться. В коридоре становилось прохладнее, но у нее на лбу выступил пот.       Ребекка шагала медленно в сторону кладовой, не испытывая никакого удовольствия от того, что ей выпала мимолетная честь выступить в роли руки богини правосудия Фемиды. В её сердце вкрадывалась необъяснимая тревога, осознание, что она что-то сделала не так. Мысль сидела занозой в голове. Сколько она ни уверяла себя, мол, другого выхода не было, легче не становилось. Каждый сейчас шаг служит очередной ступенькой в замысловатый для неё ад.       Раздался трескучий звук. Мелодия, струившаяся из недр чего-то необъяснимого, была незнакомой для нее и до жути раздражающей. Первые ноты напоминали детскую колыбельную, тихую и мелодичную, но вскоре в них проскальзывали искажённые аккорды, будто кто-то издалека плакал в бездне. Каждая нота звучала как мучительный крик, заточенный в плену. Мелодия закручивалась в спираль, затягивая девушку всё глубже в свои объятия. Уайт старалась идти дальше, не обращая внимание на это. С каждым повторением звучание становилось всё более тревожным. В нём слышались шорохи, скрежет радиопомех. Внезапно в звуках раздался хриплый голос, диктующий по буквам:

C O M E F I N D M E

      С каждой секундой звучание нот становилось всё более навязчивой, словно заклинание, которое нельзя было игнорировать. Она закусывает губу и утрировано цокает: — Да иду я, иду. Хватит намекать...стремная кукла.       За дверью обнаружился новый коридор. Время от времени Реб мерещилось, что она попала в тот же самый, что раньше. Музыка все не прекращалась. Это огромная кукла, или как ее там называют, до жути беспокоила ее больше всего. Из всех аниматроников эта «херня» вызывала в девушке смесь отвращения с мелкого, животного страха. Один ее широкий рот, всегда раскрытый в улыбке, напрягал Уайт и заставлял держаться от нее подальше. Она всегда старалась не подходить к ней слишком близко, потому что когда только это сделала впервые, то в темноте показалась пара белоснежных огонька. Тело твари, если присмотреться, было неестественно тонкое и вытянутое, будто созданное не для того, чтобы оно походило на нечто человеческое.       Шаг за шагом. Скоро темнота начала тесниться под натиском грязно-жёлтых мигающих ламп, что потихоньку начинали терять функционирование. Она руками касается дверной ручки, опускает ее и застывает в тот же миг. Вскинув голову, Ребекка недоумённо взглянула на темную решетку в вентиляции, где виднелись пластиковые глаза, светящиеся будто изнутри. Радужная оболочка этих глаз облито теплым оттенком красного, напоминающие больше оттенок запеченного яблока в духовке. Уайт свела брови к переносице и пригрозила твари в вентиляции кулаком, так и мысленно показывая: «Будешь так появляться — на металлолом пущу, пакость ты мерзкая!». Но где-то в ее больной голове голос добавил ко всему этому столь едко: «Да тебя б кто отправил туда, чем лучше их ты?».       Мысль взаправду была хорошей. Реб закатила глаза и дернула за ручку, открывая дверь в темноту. Подсвечивая себе фонариком телефона, девушка заметила, что в этом месте было всегда темнее, чем в целом здании. Как будто было самым концентрированный источником темноты. Ступает вперед, озирается по сторонам и шумно выдыхает через рот. — Эй,—грубым тоном заявляет девушка, тут же опомнившись. Стоило промолчать, а не подавать знаки жизни. Наступает на те же грабли. Зациклилась на одном варианте и даже не рассматривает возможность существования других. Ну, раз уж начала, то почему бы не испортить это сильнее? Именно поэтому Уайт без разбора, с демонстративной наглостью отпинывает в сторону коробку с деталями от себя и шагает еще дальше. Фонарный свет ловит собою громоздкую тушу в углу, заваленную между коробками и стеллажами. Оно издавало натянутые, тяжелые хрипы, доносящиеся откуда-то изнутри. Девушка шагнула к изуродованному костюму и добавила: — Что, отдыхаешь тут? Ну отдыхай, отдыхай.       Она садится на корточки перед костюмом Желтого Кролика, кладет телефон экраном вниз, давая фонарику своим лучом осветить небольшой участок между ними. Ребекка коленками прижимается к груди, поднимает задумчивый взгляд на жуткую тварь и приоткрывает губы, чтобы произнести вновь: — Ну ты, конечно, ловко все это придумал. Ты мне вот что скажи: и ради чего всё это было? Весь этот цирк - что он дал тебе? Ты сделал меня своей собакой, не поспоришь. И даже сейчас... —она запрокидывает голову назад до приглашенного хруста в шейном позвонке,— Даже сейчас, где-то в глубине души, чувствую, что привязана. Ненавижу это. И тебя тоже. Ненавижу все это противоречивое чувствовать. Наверное, это ничем не лучше алкогольной, наркотической зависимости.       Уайт медленно садится пятой точкой на кафельеый пол, не упуская из своей хватки колени, и виновато отводит куда-то взгляд, принимая ЕГО молчание за повод продолжить говорить: — Ты же мог меня убить вместе с Томом. Почему ты меня тогда оставил? Для чего? Я ж не особенная, мы оба это понимаем. Просто скажи: на-ху-я, а главное - зачем?       И снова молчание. Она другого и не ждала. Смотрела на него с чистокровной ненавистью, которая бурлила в ней, как кипящая вода в кастрюле. Каждый вдох его был напоминанием о том, как он разрушал её, как пренебрегал чувствами и мыслями. В нем не было НИЧЕГО, чтобы было от среднестатистического отца - так думала Ребекка. Девушка смачивает свои губы, проводит языком по ним, да наклоняется вперед, четко проговаривая: — Неважно. Ты заслужил все это. И я тоже. Будем вместе тусоваться. На-веч-но. Слыхал?       Его присутствие вызывало в ней противоречивые чувства: отвращение и тоску по тому, что могло бы быть. Она вспомнила, как искала его одобрения, как мечтала о том, чтобы он гордился ею, сравнивал и ставил именно РЕБЕККУ в пример. Мечтала о том, чтобы мужчина одобрительно кивнул и сказал: «Ты лучшее, что случилось в моей жизни». От этой мечты у красноволосой разрядился в груди смех.       Но в ответ лишь холодная тишина. Снова и снова. Тишина за тишиной.       Слова застревали в горле, как комок из обид и сожалений. Она боролась с собой: отпустить его было б легко если бы не думала о том, что ей больше некуда идти, некуда деваться. Слишком сильно привязалась к пиццерии, к аниматроникам как ни крути, к нему. К этому монстру, что сейчас смотрел на нее «серебряными» глазами. Наклонилась ближе к нему, чтобы разглядеть подробнее его гниющее, пропитанное зловонный ароматами, костюм. Девушка что-то произносит губами и поднимается на ноги, возвышаясь над ним. Уайт разворачивается и в тени замечает светловолосого мальчишку, молча следящий за их «разговором». — О, мне жаль, но наш «всеотец» вне зоны доступа, так что в очередь на «исповедь»,—произносит это с надменной усмешкой, замечая на себе его равнодушный, почти немигающий взгляд мальчика. Она какое-то время смотрит на него, затем через плечо оглядывает в последний раз Желтого Кролика, да уходит следом за мальчишкой, закрывая за собою дверь. Ее глаза не отводят от затылка маленького парня, который шел неспеша впереди. Шел так, что Ребекка чуть ему на пятки не наступила, а потому пришлось ей сбавить свой шаг. Следовать за мальчишкой было не одно из приятной затеей, но всяко лучше было, если бы ее поймал Карлос. Времени не так много. — Мы можем идти быстрее?—наклонилась Уайт, чтобы произнести это в затылок мальчишке со светлыми волосами. Ребенок остановился, повернул к ней голову свою и посмотрел неодобрительно, будто девушка украла из-под его носа самое вкусное мороженое. Красноволосая указательным пальцем похлопала по запястью другой руки, указывая таким образом на «невидимые часы», подмечая: — У меня времени типо мало. Вам же не надо здесь еще лишнее тело в виде полицейского? Он дружок Ванессы все-таки.       Мальчик выгнул вопросительно бровь, будто показывал таким жестом всю свою незаинтересованность. Как будто ему не было никакого дела ни до копа, ни до того, что Ребекка торопится.       Она моргает несколько раз, чтобы привыкнуть к темноте, что с переменным успехом редела мигающим светом. Темно было — хоть глаз выколи. Пошла вперёд, полагаясь в основном на внутренний компас. С каждым разом, когда ее ноги приближали в «особую» комнату, то виски начинали не пульсировать, а разрывать друг друга в клочья. Уайт сдавленно вскрикнула. Желудок скрутило узлом и подбросило наверх. Ребекка хватается за голову, обломанными ногтями впивается в сальные волосы и издает истошный стон. С каждым морганием картинка перед собой начинала искажаться до неузнаваемости: куча отрезанных рук, брошенных на пол. Здесь были и человеческие, и аниматроников тоже. Как будто все нежданно смешалось в один не самую аппетитную кучу и предоставили во всей тошнотворной красе. Бэкки тянется рукой к своей тонкой, до боли в глазах бледной шее и подушечками пальцев сжимает по обе стороны участки пульсирующий кожи. Она наклоняется вперед, одними неловкими движениями ног сдерживает с себя расшатанную обувь, и продолжает перебирать босыми ногами по луже крови, которая хлестала вниз из оторванных конечностей. Удивительно, что из металлических рук роботов вытекала куда более темная жидкость, только с виду напоминающая кровь, но на деле ею не являлась. Внезапно девушка сделала шаг назад, но ноги быстро начали терять силы, превращаясь в ватные столбы. — Хэ-эй...ты тоже это видишь?—внезапно поворачивается в сторону, где должен был идти впереди мальчик, но его там не оказалось. Уайт свела брови к переносице, тут же расслабляя их через несколько секунд, потому что ее внезапно начало пробирать смехом. Она видит, как размытый силуэт опускает топор, и лезвие вонзается кому-то в плечо, сминая в порошок кости. Незнакомец в ужасе делает все больше и больше свои дрожащие глаза, глядя на изуродованное тело, а затем начал неистово кричать. Так громко, что Реб скорчилась в лице и, не выдержав этого, подошла так быстро, как только могла. Сократив расстояние между собой и извивающимся мучеником, она поднимает ногу выше его головы, что склонилась перед ней, и пяткой со всей силы опускает так, что черепная коробка невинной жертвы с грохотом плюхается о кафель и издает сладострастный звук хруста чего-то столь приятного. Он кричит, а топор уже поднимается вверх, чтобы снова проделать свой недолгий путь. Незнакомая тень улыбается, как почувствовалось ей. Его улыбку нельзя увидеть, потому что вместо лица там было темное пятно, но он определенно улыбается, и размахивается, чтобы окончательно отделить плоть. Звуки вокруг неё смешивались в хаос: шепоты, которые не имели источника, сливались в тревожный хор. Она слышала свое имя, произнесённое в разных тонах — от нежного до угрожающего. Комната начала меняться. Стены искривлялись, пол начинал пульсировать, как будто у него было своё сердце. Девушка ощутила, как земля под ней уходит, и начинает падать в бездну. — Блять...—изо рта раздается только лишь губами произнесенное от нее. Уайт поворачивается к гниющей двери, и теперь за её спиной раздается режущий по ушам скрип. Она замерла. Скрип повторился,— Мне все это мерещится. Мне все это кажется. Этого всего нет. Черт, плющит сильнее, чем от синтетических наркотиков.       Когда красноволосая взялась за склизкую ручку двери, в дальнем углу комнаты послышался глухой стук падения. Нечто с шорохом покатилось по полу, и ей послышался короткий, отчаянный крик, оборвавшийся на середине. К ее ногам подкатило нечто огромное, металлическое. Ребекка наклоняется и поднимает штуковину в руки, замечая приличный вес вещицы, пока не присматривается к ней и не понимает того, что это одна из голов аниматроника. Голова была выполнена в тёплых оттенках, которые гармонично сочетались между собой — от нежного бежевого до золотисто-коричневого. Обшивка плотно прилегала друг к другу, создавая впечатление цельности и аккуратности, скрывая за собой сложные механизмы, которые могли бы оживить штуковину. Нежелательно конечно. Она отмечает, что при тусклом, мигающем свете, что голова принадлежит какому-то незнакомому зверю, напоминающее очертание собаки. На макушке робота пышно раскинулась яркая челка, окрашенная в алый цвет. Она словно пламя, обрамляющее лицо, привлекая внимание и придавая игривый характер.       Такая яркая, но где остальные части тела?       Челка мягко падала на лоб, создавала эффект невесомости и юности, как будто собака только что вышла из парикмахерской. Пухлые, накрашенные губы собаки формировались в милый бантик, покрытые темно-шоколадным оттенком, контрастировали с остальными частями головы. Они слегка приоткрывались, обнажая ряд длинных острых зубков, которые, вопреки своему виду, не вызывали у Ребекки страха. На щеках аниматроника располагались миловидные пиксельные сердечки — яркие акценты, которые добавляли ещё больше обаяния и заставили девушку провести по ним ладонью. Собачьи уши, как полагалось, торчали и будто были готовы услышать любую информацию.       Уайт моргает еще раз и вдруг голова аниматроника перестает быть милой и дружелюбной: оно было потертое, местами краска успела осыпаться. Голова смотрела пустыми впадинами и скатилась ей изуродованной улыбкой. Она закричала от ужаса и отбросила голову в сторону, чтобы убежать прочь и пинком распахнуть дверь комнаты. Не переставая кричать, пробежала и скрылась в темноте. Вот только сколько бы Ребекка ни бежала, её настигал тяжёлый топот металла и детский смех, раскатывающийся в темноте.       Девушка нащупывает по инерции рубильник и свет начинает тускло освещать помещение. Блевотно-желтый оттенок окрасил комнату, где по центру располагался регулирующий стул, напоминающий чем-то стул на приеме у стоматолога. Она уселась в кресло, переводя дух. Кошмар перед глазами кажется перестал мерцать. Но в этот момент комната наполнилась зловещим шорохом, как будто сама мебель вздохнула от её присутствия, принимая в свои объятия. Лампочка, висящая на потолке, заскрипела и на секунду потухла, окрашивая все в мрак. Секунда — и снова свет. Да только Уайт уже не одна. Перед ней стояли призраки мертвых детей с холодными, безжизненными глазами, сверкающими нездоровым блеском. Они окружили ее, постепенно заманчивая в ловушку, в которую пришла сама. На глаза попался мальчик со светлыми волосами, и единственное, что в нем привлекло ее — это то, что держал голову той собаки-аниматроника, которую Реб выкинула от страха. Её пасть приоткрыта, как будто она собиралась сомкнуть пасть на шее. Глаза, полные пустоты, смотрели прямо на девушку, проделывая в ней дыру. — Да вы прикалываетесь...—на лице измученном у девушки промелькает безнадежный смешок.       Перед ней раздался механический звук, похожие на хриплые вздохи, словно аниматроник ожил, ожидая её реакции. Но это лишь обман. Девушка попыталась подняться, но её тело будто приросло к креслу, а абсурдность ситуации сковал её движения. — Почему именно псина? Получше не могли выбрать?—заместо смешка проступает усмешка непокорная.       Свет лампы начал сильнее тускнеть, и комната вновь погрузилась в глубокий полумрак. — Иронично, не правда?—смотрит на всех призраков детей, запоминаю каждого в лицо. Ей кажется, что это все мираж, но ощущение холода не покидает ее. Она моргнула — и перед ней аниматроники. Все до единого.       Звери, с их мрачными улыбками и холодными взглядами, сжимали круг вокруг неё, и в их движениях чувствовалась жажда, которая могла утолиться только её повиновением. Она пришла сюда, чтобы успокоиться. Чтобы наконец обрести то, что никогда не могла обрести в реальном мире — принятие.       Свет лампы наконец погас, и комната погрузилась в полную тьму. На запястьях щелкнул металл и наручники обхватили кожу Ребекки. Уайт первые секунды сопротивлялась, обжигая свои тонкие руки о ледяной металл, а потом устало опустилась в плечах и склонила голову перед желтым медведем, который надел на нее голову роботизированной собаки. Холод. Так холодно. Тяжело думать. Чувство замкнутости обхватывает ее и единственное, что она произносит приглушенно, это: — Жаль, что так вышло.       Она не могла оторвать взгляд от завораживающей темноты, что окруживает ее в голове робота, но краем глаза заметила тускло подсвечивающиеся провода и какой-то чип, от которого отходят много микро-игл. Внутренние стены головы зашатались. Тончайшие красные нити по проводам побежали всей поверхности, как невидимый паук с ужасающей быстротой плетёт свою паутину и тут же погало. Ребекка думает, что у нее конкретно голова начала плыть, однако когда через глаза робота она ничего не обнаружила, то на миг расслабилась даже. В висках (или на шее все-таки?) защёлкнулся раскалённый обруч, и все мысли взбухли, начали пульсировать вместе с приобретенной острой болью в брюхе. Знакомое ощущение. Как будто всаживают тебя на крючок, в качестве приманки, спиннинга. Боль прокатывалась в чреве сверху донизу, как цепь бензопилы, она разрывала её на части, расщепляла на отдельные атомы. До хруста сжала челюсти, чтобы не закричать. Кровь необъяснимым образом заглушала боль. Она почувствовала себя свободнее и даже нашла в себе силы приподнять голову. И увидела лицо Марионетки. Огромное существо висело на потолке в море крови Ребекки. Тварь наблюдала за тем, как аниматроники разрывают ее плоть и, доходя до ребер, грубым движением выворачивают с хрустом, выделывая композицию распахнувшихся крыльев орла. И вот тогда облился на всю пиццерию крик, перемешаны с безудержным, неистовым смехом, перекатывающийся в агонию.       Ребекка вспоминает, что никогда так еще не кричала. Сколько себя пытается вспомнить. Никогда. Кричит громко, испытывая жгучую, мучительную боль, но в голове наседающе крутится мысль о том, что она счастлива. Поистине счастлива. Счастлива испытывать что-то такое настоящее. То, что заставляет ее мозг раскручиваться на всю мощность и кричать до разрыва связок.       Это лучшее, что можно было испытать.       Ведь лишь когда мы теряем всё, до самой последней детали, обретаем истинную свободу.