манипулятор

      Карлос не горел желанием копаться в личных делах, которых собирала сама Ванесса с какой-то непостимой одержимостью. Она часто приходила в участок слегка утомленная, но, кажется, кружка крепкого эспрессо немного приводил её в порядок. С Шелли они часто виделись, а когда сам молодой человек приносил ей с кафе ароматный напиток, а после задумчиво курил в окно, то получал от неё по затылку и негодующие замечания. Девушка была младше его на три года, а имела временами такой дерзкий характер, что самому Карлосу хотелось вдоволь расхохотаться. Хотя, возможно этим они и были схожи с Ребеккой.       Полицейский, стоя у дверного проёма, плечом облокотился о деревянную выкладку и задумчиво смотрел в личное дело одного интересующего его человека. Каждая строчка вынуждало его сводить зубы: ЛИЧНОЕ ДЕЛО № 367 ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН ДАТА РОЖДЕНИЯ: 17 марта 1980 г. ДАТА СМЕРТИ: неизвестно (предположительно 5 октября 1995 г.) ПРИЧИНА СМЕРТИ: Проникающая колотая рана легких S27.3 Контакт с тупым предметом с неопределенными намерениями в неопределенном месте Y29.9 Грубые нарушения анатомической целости тела, органов и тканей человека: разделение тела на части. СТРАНА ПРОЖИВАНИЯ: США ГОРОД: ХАРРИКЕЙН ПОЛ: МУЖСКОЙ ВОЗРАСТ: 20 лет СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: не женат МЕСТО УЧЁБЫ: отсутствует МЕСТО РАБОТЫ: отсутствует СОСТАВ СЕМЬИ: Линда Джефферсон — мать. Шелдон Джефферсон — отец. Миранда Джефферсон — младшая сестра. ХАРАКТЕРИСТИКА: Парень обладает уравновешенным характером, спокойный и терпеливый. Он проявляет большую доброту и заботу по отношению к другим людям. Знакомые отзываются о нём довольно хорошо. Насколько известно, увлекался спортом, особенно футболом, который он активно занимался в свободное время. Он также интересуется музыкой и игрой на барабанах. Отличается принципиальностью, честностью и надежностью. У него есть сильная воля и целеустремленность, благодаря чему он ставит перед собой высокие цели и добивается их. Пользуется хорошей репутацией среди своих коллег и друзей. Имеет отличные навыки коммуникации и легко находит общий язык с разными людьми. В последние дни его видели с установленной личностью Ребеккой Уайт. Опрашиваемые люди говорили о том, что они являлись близкими друзьями. Однако Уайт, при допросе о возможных причинах смерти не дала никакие сведения из-за стресса. Кажется, свидетельница страдает частичной амнезией. Заключение: Парень обладает всеми необходимыми качествами и способностями для успешной жизни и карьеры. Он является вежливым, трудолюбивым и ответственным молодым человеком, что делает его желаемым сотрудником или партнером»       Это всё собрала Ванесса и где-то приклеивала стикеры свои, с различными подписями. Она не была представителем аккуратного почерка, однако мужчина мог спустя долгое время научиться читать её почерк. Карлос прищурился, сжал в руках папку с прикреплённой на скрепке фотографией. Свет зловеще окрасился в приглушенный багровый цвет, ветер замогильно завывал. «…никто не знает, состояли ли Ребекка с Томом в отношениях до несчастного случая??? я не знаю, она о нём не рассказывала, потому что не помнит»—на розоватом стикере прочитал подписанное Шелли, — «опрошенные ребята в клубе говорили, что Том влюблён был в неё, а та открыть пользовалась им и манипулировала…правда ли? мне кажется, они были друзьями» «каждый раз видеть её глаза и вспоминать тот несчастный случай — болезненно»—мелким и невзрачным почерком подписано у блондинки. — Чтобы у Ребекки и был друг? —вслух вылетело из уст у полицейского, когда он спешно вышел на улицу, — И о каком случае Ванесса говорила — непонятно. Дурдом какой-то. Надо завязывать разговаривать с собой, иначе меня рядом с ней в обезьянник посадят.       В глубине души он был бы не против оказаться рядом с ней, пусть даже в таком месте, но здравый рассудок пока не настолько поддался искушению, хотя поводов было невероятно много. Его отводили вокруг пальца довольно долго и неплохо, он даже готов признать свой недочёт. — Карлос, —мужчина в возрасте в форме офицера полиции подошёл к нему, когда тот только уселся в машину, — Ты не видел Ванессу? Она куда-то сорвалась, точно ошалевшая. — Попытаюсь в скором времени это узнать, сержант. Доложу всё как разберусь.       Не хочет даже заламываться о том, что Ванесса поехала спасать Ребекку. А если та её погубила? Или там совсем всё иначе? От незнания всей картины столько ложных доводов, что самого бесят они. Карлос, несомненно, знает себе цену, но не афиширует, да и не особо любил, когда его хвалили. Сам себя похвалит, когда надо. Ванесса не отвечала толком на звонки, а это уже пугало знатно. Одни мысли были хуже других. Последнее местоположение указывало на полицейский аванпост, что крайне изумило её. Но решил проехаться до туда. Ехать было не так долго, а на многочисленные голосовые сообщения Шелли не отвечала, что не удивительно. — Какого чёрта происходит, я ничерта не понимаю, —хлопнул несильно по баранке Карлос и вышел из салона на прохладную улицу как можно скорее. Автомобиль заглох как некстати, и эта новость только подбешивало сильнее его. И остановился он ещё в таком месте, где рядом была церковь. Был ли это знак с выше или нет, но когда он увидел у ворот сутую спину и грязно-багровые волосы, то у него в пятки упало сердце. Либо ему уже мерещится, либо же здесь была действительно Уайт. Осторожно подойдя к ней, остановился на приличном расстоянии и спросил: — Ребекка? — Исповедь, мне нужна…исповедь. Мне нужно очищение, мне нужно ему всё рассказать, —шептала себе в ладони, точно заговаривая чего-то. — Реб, да что с тобой? —теперь он точно был уверен в том, что это она. Уайт вздрогнула от одного его касания и повернулась к нему кровавой мазней, — Твою ж!.. — В чем дело, офицер? —голос был низким и грубым во время произношения, что казалось, Бэк говорит ему с отвращением. — А я только о тебе вспоминал. Что происходит? Где Ванесса? Что происходит? Обьясни мне всё сейчас, —надавил он своими запросами её, — Говори здесь всё и сейчас, —Карлос по привычке тянется рукой к кобуре, потому что вариантов событий довольно много, но когда ловит на себе мокрый, безудержный взгляд отчаяния, то понимает, что пальцы дрогнули. — Ванесса…она…она…—замахала руками интуитивно, будто собиралась здесь размахивать ими для большей визуализации, — Я не знаю! Не знаю… — Что «не знаешь»? Ребекка, не мути воду. Соберись, мне нужны детали и только они, —он был непреклонен, хоть и отчаянно пытался подавить в себе глубокие чувства, зная прекрасно, что ничего из этого дельного не выйдет. Его волнистая шевелюра тут же разлохматилась от своих же шерудящих пальцев, что пытались разрядить обстановку в его голове и ничего более.       Она смотрит на него, выражение ее лица между шокированным и возмущенным. — Нам нужно срочно ко мне домой. У неё, кажется…проблемы, —на выдохе заявляет красноволосая.       Несколько секунд он молча смотрел на нее. Затем Карлос сел в машину и закрыл за собой дверь, замечая то, как та садится рядом. Чувство опасность у него подкрадывается неспроста. В этот момент у него зазвенел телефон. Это начальник. Звонок кажется ему странным, потому что знает, что сейчас позднее время, но отвечая неохотно. Оказывается, что ему нужно, чтобы Карлос завтра вышел на работу. Вот крутится на языке нехорошие слова, но начальнику тяжко отказать, а потому со вздохом соглашается, хотя отчего-то ему кажется, что ему надо бы пережить этот вечер. Всё это время украдкой поглядывал на дрожащие пальцы девушки, что откровенно всхлипывала, бормотала себе под нос, что ей искренее жаль.       Когда мужчина подъезжает к её дому, то видит вдалеке фургон с прицепом. С прищуром сбавляет скорость, а потом и вовсе останавливается посреди шоссе. Ребекка беглым взглядом осматривает напряжённого полицейского, который провёл рукой по своему подбородку, на которой была лишь слегка запущенная щетина. Это можно было с лёгкостью назвать маленькой, колючей поляной. Уайт не отводит и взгляда своего растерянного с него, переводит дыхание и наконец решается спросить: — Почему мы остановились? — Томас Джефферсон. — Что? —девушка реагирует на это почему-то остро, дёргается в плечах и ощущает в груди необузданную тревогу от незнакомого, казалось бы, имени и фамилии человека. Однако этот имя побудило её инстинктивно схватиться за ремень безопасности и мрачно нахмуриться, — Кто это? — Твой друг, Ребекка. Значит, ты серьёзно страдаешь амнезией? Но в твоей медицинской карте это не упоминалось, —отъехав на несколько метров, он видит пятна крови на асфальте. Подъездая еще ближе, он не может поверить своим глазам: на обочине перевернулся фургон и был разрушен прицеп. Двери либо разбиты были при ударе, либо оторваны насильно. Но кто мог иметь такую силу? Да если только накаченный человек, который всю свою жизнь посвятил тренировкам. — Жди здесь. Я проверю, —говорит он ей, а потом закусывает изнутри щеку и добавляет: — Хотя, зная тебя… Пошли. Всё равно твой дом здесь. Ванесса там? — Хочу в это верить.       Он не знает, что сказать, вернее, прекрасно знает, что сказать, но не хочет. Смотрит на нее и чувствует тоску — зараженную, яростную. Карлос не может перестать думать о предосторожности. Девушка следует за ним, размышляя о том человеке по имени Томас, и снова что-то в груди так больно. А затем до неё доходит мысль, совсем плохая. Тот парень на обоях телефона — и есть Том? Томас Джефферсон.       Томас Джефферсон. Томас Джефферсон. Томас Джефферсон.       Томас. Томас. Томас.       Том. Том. Том.       Открыв дверь девушке, молодой человек видит, что Реб похоже, испытывает боль. Она трогает свой живот, а ее кофта испачкана. Приближается судорожно к ней и видит, что перепачкана мелкими кровяными разводами, а из её ноздри вытекала неспеша темно-багровая кровь.       Небольшой наступившей тишины было вполне достаточно, чтобы оглушить ее но та продолжает смотреть отстранённо на него, сделав глубокий вдох: — Голове…больно.       Он решительно смотрит на нее, глаза пылают огнём, брови сведены от волнения и плохо скрываемого отчаяния. — Давай до твоего дома дойдем и там попытаемся облегчить твою боль, —и снова эта оглушающая тишина. Карлос воспринимает это как возможность продолжить, беря инициативу в свои руки. Мужчина проходит под неоновым светом фонаря, и лицо у него испуганное. На мгновение его губы скривились, когда Ребекка едва ли носом не упала на лестницу, что её даже пришлось ухватить за талию, — Твою ж мать.       Хватка его сильных рук ещё крепче смыкается вокруг нее, цепкие пальцы впиваются в её кожу. Залетает почти на отшибе к ней в квартиру, которая то и дело, что не была даже закрытой. Здесь было крайне душно, спермы смрад дурманил рассудок, вынуждал надумывать многочисленные версии.       От боли и шока Ребекка то и дело, что ослабевала, изгибалась в его руках и болезненно стонала. В голове напрочь заселись ужаснейший мысли, которых она и не ждала вовсе: размытый силуэт кромсал скальпелем образ этого парня по имени Томас, рвал местами голыми руками, пока весь пол возле ржавой кушетки не был усыпан большими кусками теплого, влажного мяса. Уайт хватается за голову и понимает, что сейчас её голова напоминала какую-то жуткую скотобойню, от которой увертеться не сможет никак. Это порочный круг. И красноволосая застряла в нём навечно — это её персональный ад, пропитанный ароматами тех галлюциногенных газов, которые пропускал через неё насильно Афтон. Она знает как никто другой лучше, что может этот человек сделать, если пойти против его правил. Грёбанный манипулятор, от которого она не может избавиться, потому что стал для неё чём-то вроде бы наркотиком.       Проморгавшись, сцена ужаса сменяется на другую и, черт возьми, она не знает, что из этого выдумка, а что — истина: старый, гнилой от влажности матрас, на котором лежала растерзанная туша Тома, напоминал пропитанную кровью губку, что неуклюже так расплющило под их общим весом и сочащуюся багровым на кафель. Ненависть. Боль. Отчаяние. Ужасное удовольствие от увиденной кровавой картины. Ребекка жадно ртом глотает воздух, который казался для неё сейчас дефицитом. Выбивается, сама того не понимая, из хватки мужской, падает на колени, едва ли не завалившись на бок и ладонями упёрлась о ковёр. Уайт дрожащую ладонь поворачивает к себе и видит тёмно-красные, почти винного, благородного оттенка разводы на коже. Лихорадочно головой мотает из стороны в стороны, но видит только разорванные останки и впервые за долгое время по-настоящему заорала. Мешанина. В голове сплошная мешанина. Это больше напоминало сейчас фарш из мозга, нежели на что-то цельное, рабочее. — Бэк? Бэк! Какого чёрта, господи…—твердил одно и то на заднем фоне полицейский, от которого то и дело что сейчас тошно становилось.       Её руки нервно пытаются отодвинуть его. Грубые полумесяцы образуются от ногтей Карлоса, впившихся в нежную кожу, но он не пытался даже сдвинуться с места. От долгого контакта на коже его ладоней, выступает тёплый пот. — Бэкки, ты вся бледная! Твою мать, у тебя есть аптечка здесь? Подожди, у меня в машине есть. Слышишь? —он наклоняется ещё сильнее, глядя на девушку снизу вверх. Его брови нахмуриваются ещё больше, нервное отчаяние постепенно сменяется раздражением и гневом. У него паника с чувствами вспыхивают, подавляя элементарное беспокойство. Хватка на плечах ослабевает, и ее тело наконец-то немного расслабляется, пользуясь освободившимся дополнительным пространством.       Молодой человек убегает быстро, даже толком не размышляя о каких-то последствиях. У него перед глазами стоял образ бледной Ребекки. Дурак! Она же виновата во всём! А он бежит и помогает ей. Знает же, что на её руках точно чужая кровь. Если бы он искал усиленно, если бы только Ванесса помогла ему с этим, то точно нашёл. «Погодите»—остановился у двери в дом Ребекки Карлос, округляя свои глаза, —«А если они заодно? Как я вообще не рассматривал этот вариант…»       Окружающая обстановка выглядела мрачно, пронизана таинственностью, неким злом, которая не нравилась Карлосу вообще. Он распахнул дверь квартиры и тут же поморщился, когда скрип металла ударил ему по ушам. Полицейский быстрым шагом направился в зал, где в посдений раз виделся с Ребеккой и, сам того не понимая, прижал к груди дорожную аптечку. За неё держался, как за единственное спасение. Только вот проблема — он спасает, предположительно, потенциального убийцу, из-за которого пропала их общая знакомая, что являлась для него ранее близким человеком. Да, с Фиби у них были натянутые отношения, а её работа в стриптиз-клубе ставило многое под вопрос. Карлос давно ощутил холод между ними, они стали буквально реже общаться, а когда решил с ней расстаться — стало легче. Но это лишь на время. Глядя каждый раз в кофейне на Ребекку, ему становилось действительно неприятно в груди от странного общения с ней. Но каждый раз, когда приходит, становится чуточку легче жить, работать. Что же сейчас по итогу? После той встречи Фиби и Ребекки он и не видел свою бывшую. Это очень сильно беспокоит, потому что он смеет думать, что Бэкки могла…убрать её.       Ненасытная собственница.       Хищник.       Истеричка.       Маньячка.       У него достаточно много ярлыков, которых хочет навесить на неё, но по итогу забегает бездумно, как мальчишка добродушный, в зал и выкрикивает беспокойно: — Ребекка! Я принёс аптечку. Ты там ещё держишься?       Но в ответ ему хлестнула угрюмая, стерильная тишина зала, в которой никого не находилось. На короткий миг почудилось, что в этом молчании он услышал своё тяжкое дыхание и ускоренное биение сердца. Здесь было так пусто и безлюдно, как будто это место было не от мира всего — ещё ужаснее, чем выглядело с улицы. Ему это напомнило заброшенное здание, по которым он, будучи подростком, лазил и пытался найти какие-то древние сокровища. Однако единственное отличие тех заброшек от этой было лишь то, что в этом здании определённо есть человек. Или же то, что называет себя «человеком».       С каждой секундой местечко теряло свой образ хилой квартиры, обращаясь в нечто непостижимое для его рассудка. Потолок давил своей неестественной разрушенностью, отчужденностью. Он на каблуках туфель своих лакированных оборачивается к выходу и сталкивается буквально в секунду с глазами красноволосой девушки, ради которой сюда подорвался. Смотрит в её глаза, окутанные безумием; зрачки расширены до предела человеческой сущности. Радужная оболочка была тусклой и опустошённой — по крайней мере, так показалось Карлосу. Разум как будто давно покинул девчонку, а тело просто исполняло запрограммированный приказ.       Ему в груди становится горячо, злоба и страх разливается по телу и обнажает многочисленные шипы, раскрывая новый сорт боли, о котором Карлос ранее не догадывался. Она была залита кровью с головы до ног. Все её шмотки, среди которых были действительно дорогие по стоимости, были убиты полностью в чьей-то биологической жидкости. Одежда прилипла к телу там, где кровь уже начала сворачиваться. Разинув рот, мужчина едва успел увернуться от вскинутой руки, схватил по инерции своей натренированной её за запястье и, морщаясь, низким тоном прорычал: — Какого хрена, Уайт?! Что ты делаешь, мать твою? — Одна из причин, по которой я терпеть не могу тебя — это настойчивость, —гневно процедила ему в лицо.       Внезапный выброс адреналина в кровь выплескиваются наружу. Напряженные мышцы спазмировали и посылали Карлосу уйму сигналов. Сжатые до поселения костяшек кулаки полицейского готовы принять были очередную попытку его атаковать. Его взгляд метался по её хладноеровному выражению лица, в котором не присутствовала теплота и дружелюбие, которое видел в кафе. Напряженная тишина предвещала кровопролитное решение — по крайней мере, так казалось для него. — Разве это плохая черта? —вопрос повис в воздухе, потому что чёткого ответа ему так и не дали. Карлос знал о своей временами настойчивости, что переходила в назойливость. Это дурная, семейная привычка. Эти слова, сказанные в его адрес, вынудили его вспомнить сокровенные слова родного отца. Это и стало, возможно, одной из причин, по которой он пропустил удар в солнечное сплетение. Согнулся лишь слегка от неприятной, поступившей боли. Ребекка с приглашённым смешком, чуть погодя, гнусно захохотала, пока тот вовремя не сообразил. Он всем боком навалился на неё и прижал к стене, хватая её вооружённую руку. Девушка и вовсе не оценивает габариты — это плохо. Жалко, что коридор крайне тесный, не развернуться совсем тут. — Успокойся, —приказал Карлос. — Захлопнись, —сквозь стиснутые зубы процедила девушка и, без какого-либо замаха, врезала кулачком свободным правой прямо в основани носа, осыпанный блёклыми веснушками. Брызнула кровь. Офицер отпустил ненадолго Уайт и схватился за своё лицо на несколько секунд. Не особо раздумывая, добавила ногой по коленке, но молодой человек тут же схватил своей сильной рукой за щиколотку и та, не овладевая балансом, ничего умнее не придумала, как замахнуться маленьким строительным молотком перед его носом. Карлос увернулся, отступил назад в ускоренном темпе, пока под подошвой не ощутил плотное стекло выпитой бутылки. Мужчина поздно осознаёт и спиной с грохотом падает на пол, обнажая сразу же из кобуры пистолет, но снять с предохранителя и подняться не успел. — Послушай, ты Богу ты не нравишься! Но это не самое страшное в твоей жизни. Забей хер на вечное самокопание, к черту искупление. Ты должен понять тот факт, что когда-нибудь ты умрёшь. Мы все блять умрём.       Она перекидывает в другую руку молоток, как будто это дклало её опасным противником. Копу всё же удаётся снять огнестрельное с предохранителя и выпустить предупреждающий выстрел. — Прекрати сейчас же, Ребекка Уайт! Это покушение на сотрудника правоохранительных органов! —пролепетал он и увернулся от удара, когда твёрдый наконечник строительного инструмента пролетела рядом с головой, задев только плечевой сустав. Не глядя, Карлос ударил ногой и попал в живот ей, тысячу раз проклиная себя за такое. Жаль, что это было только в голове. Та неестествено согнулась и чуть ли не уронила своё средство самозащиты. Стоило только ртом хапануть воздух, как офицер хватает девушку за руки, впиваяст большими и указательными пальцами к артериям. — Да что с тобой?! Скажи хоть что-нибудь! Скажи! Это приказ, черт тебя побери.       Ему кажется, что она как запрограммированная. Неживая. Как под трансом каким-то. — Ребекка, я считаю до трёх, а потом скручиваб тебя и ты едешь со мной в участок. Раз… Два…—на «три» ему не хватило сил и воздуха, потому что красноволосая, недовольно пыхтя через ноздри, лбом хлестанула об его переносицу с силой, с силой отчаяния и злобы. Ей в голове кажется, что кости у Карлоса слегка треснули, но это было отличными секундами, чтоба действовать: воспользовавшись замешательством, она выняла руку с молотком и атаковала им. Удар! Что-то пропустило в сердце, это звон ей казался знакомым.       Офицер почувствовал резкую боль, в голове зазвенело. Взмахнув, он понял, что перед глазами картина начинает рябеть.       Металл глухо раздался по объекту, а голова, точно мячик, отлетела в сторону. Острая боль с невероятной скоростью достигнута своего апогея, вызвав у Карлоса шок и испуг. Перед глазами темнеет, двоится всё так, словно он сейчас напился и сунул свою платиновую карточку в «ангельский порошок», поднес ее к носу и вдохнул. Мгновение коп стоит в молчании, а потом ноги у него подкашиваются и он мешком падает чуть ли не на Ребекку. Крутанув свободно в руке молоток, она оценивающе осматривает тело парня и сплевывает в сторону, отмечая: — Вот же блядь.       Человек. Какой-то человек крутится у неё в голове, но образы далеко не хорошие. Пол был усеян мусором, смятой постелью и пустыми бутылками. Кровь лилась с виска полицейского, покрывая линолеум красным блестящим полотном. — Засранец, —комментирует вслух телу, — Я не так сильно ударила тебя, чтобы ты помер. Заноза в заднице. Придётся придумать, что с тобой сделать, пока…—и глянула пристально на настенные часы, — Пока время располагает.       Какое-то мгновение она откровенно разглядывала его лицо, представляя, как мужчина корчится в сыром зале, умоляя ее остановиться. Ребекка хватается за голову и тут же шипит себе под нос: — Да что блять не так? Какого чёрта вообще… Нахера я это делаю? Зачем вообще напала на него? Господи. Хотя он не поможет. Ему тем более. Боже, блядь!       Пришлось немного потрудиться, чтобы привязать того здоровяка к стулу. Несколько раз чуть не разбила ему случайно голову, но она у него и так пережила стресс, сотрясение. Стоило бы немного привести в порядок допрашиваемого. Слышится звук спускаемой воды в комнаты, где и была тут же импровизированная кухня. Проведя дрожащей рукой по своему лицу, она крепко зажмуривает глаза. Не открывая глаз, тихо говорит себе: — Он точно знает. Точно. Знает же…       Она подходит к нему с влажной тряпкой и пытается промокнуть, стирая с воска кровавые разводы. Открыв аптечку Карлоса, руки сами потянулись к бинту, хотя сознание совсем не желало помогать этому несчастному мужлану. Её тошнит от него. Тошнит же? Уайт свела брови к переносице и перебинтовывала голову копа. Сама повредила — сама излечила. От него вечно пахнет приторным одеколоном, а сейчас аромат и вовсе стал резким, вынуждая ощутить духоту в груди. Вытирая ладони о свои бёдра, она решается зайти в туалет и на автомате уставилась в грязное, местами потресканное, зеркало. Сколько бы раз ни умывалась холодной водой, её лицо казалось забрызгано темной кровью. Лихорадочно намылила руки, лицо жидким мылом с приятным ароматом орхидеи ударил в ноздри. Принялась смывать кровь, которая мерещилась ей достаточно долго, пока за её спиной не померещилась маска той облезлой псины. — Да блядь! Блядь! Блядь! Иди на хуй! Проваливай из моей головы! —Ребекка сделала глубокий вдох и увидела, как черты лица псины расслабились. Это просто невозможно, ведь маска не могла делать такое. Пес ускользнул, оставив ее в туалете наедине с ужасающими мыслями. Выходит оттуда, вытирая с ладоней остатки воды и заходит в зал, прокручивая каждый раз размытый образ того человека, которого называли Томасом. Ни одна здравая мысль не могла закончиться на том, что ей хотелось выпытать Карлоса, особенно когда он начинает приходить в сознание. — Какого…—обессиленно простонал, сквозь пережить головную боль, офицер и вернул запрокинутую голову в исходное положение, — Ты… — Хорошо поспал, мистер… Линайви? Это же твоя официальная фамилия, правильно? —с прищуром подозрительным протянула каждое своё слово с той безбожной полуулыбкой, — Впрочем…—она затаила неловкую паузу, подбирая слова с помощью щелчков пальцев, — Разве это имеет значение сейчас? Это уже совсем-совсем неважно. Твоя вся проблема заключается в том, что ты смешиваешь работу с личными отношениями. Какая нелепость… — Да ты безумная, —шепотом просвистело у него это, когда он обнаружил, что Уайт упёрлась в подлокотники его стула и нависла над ним, закрывая собой обзор на лампу, — Ты буквально играешь две абсолютно разные личности. — Так может я хороший актёр? Но меня привлекает твой склад ума. Давай честно, мы с тобой похоже мыслим. — С той только разницей, что ты больная на всю голову. Развяжи меня. Это приказ! Какого хрена ты вообще творишь?! Зачем ты вообще меня привязала к этому никчемному стулу? Ты же прекрасно понимаешь, что это не убережёт тебя от ответственности. — Нет тела — нет дела, с мёртвой точки сдвинули, —процитировала фразу с какой-то песни, которую слышала где-то на просторе Интернета и то под сомнением, потому что исполнитель пел её на совершенно другом языке, — Ну или по-другому: пока не доказано — не волнует, что сказано. Или ещё куда проще: завали свой рот и ты всё равно не имеешь на руках ни единого доказательства, —она потянула его за выгладенный галстук прямо на себя. И притягивает его к себе, чтобы прямо в изогнутые в злости губы захохотать. Далее шла методично его плотная рубашка, которую она слегка расстёгнула и провела элегантно дразнящими пальцами по обнажённой коже. — Убери свои руки пожалуйста, —приказал он, отворачивая от неё голову, — Ты ничего этим не добьёшься. Глупая затея. — А чего я добиваюсь, как ты думаешь? Ответь мне, «господин полицейский», —первая пуговица открыла ей доступ к подтянутому животу молодого человека. — Уж точно не благословения, —съязвил, скорее механически, а когда до него дошли его же слова, то заметил стовннгое выражение лица Бэкки, которая чуть не захохотала. Она перешла к ремешку на его торсе, чтобы иметь возможность добраться до другой пуговицы, которая прячется под ним, — Черт возьми, ты что творишь? Ты буквально сама меня отшиваешь. Да что с тобой не так?! Выпусти меня! — Охранники примерно такие же фразы говорили…—с неким унынием в потухших глазах произнесла красноволосая и её тонкие пальцы стали оглаживать гладкую кожу, покрытую родинками, — Они испытывали крайне обширный букет эмоций, которые менялись с такой скоростью, с которой не представит в здравом уме человек. Это было…красиво-о…и ужасно одновременно. — Ты о охранниках…—он знал, знал наверняка о том, что девушка говорила о той проклятой пиццерии, о которой множество слухов пробегали. А она там работала, — Зачем…зачем ты это делала? А как же Фиби? Где она? Это твоих рук дело?       Естественно, что он начал задавать такие очевидные вопросы, ведь это вполне естественно для обычного человека. Смотрит на неё, да думает о том, что такая ситуация буквально триггерит его: сразу вспоминает то, как в больнице, когда болел, врач занимался любовью с пациенткой. И единственное, что так славно запомнилось ему — это просочившийся на матрас гной, который образовался в нечто тухлое, вязкое. Его детская тогда, бурная совсем, фантазия настолько запомнила это, что сны были покрыты гноем, кровью, пятнами мочи и испражнений. — Фиби — ангел…ей незачем…быть на земле среди нас — грязных отморозков. Слишком чистая, слишком невинная даже в процессе своей работы. Она такая…такая…—у неё аж перехватило дыхание от представления перед собой лица девушки. Слишком красивая. Слишком «невинный ангелочек» — то, что считалось уместным сказать о ней. От неё вечно приятным шлейфом морского бриза и спокойный голос буквально обращал всё в нечто невероятное, в такое красивое, от которого сердце замирает. Бэк раньше таких не встречала, впрочем оно и неудивительно, ведь она выросла среди тех, кто буквально поклонялся и веровал в ангелов. — Ты её убила? —спросил чётко. — Я всего лишь обременила её оболочку. Теперь она свободна и может спокойно смотреть на нас…—Реб закидывает голову назад и задумчиво застывает в одном положении, разглядывая свой никчёмный потолок, который за несколько лет ни чем не изменился, — Она благодарна кажется…       Помнит взгляд стриптизёрши, который пропитался с красноволосой психопаткой с головы до ног. Проникла под кожу, точно стойкий аромат духов, имеющий тонкий шлейф солёных слез, сожалений и железа. Даже сейчас перед глазами мерцал её образ: худое тело, и временами настолько тонкая у неё талия, что в голову приходила мысль о том, что от неё скоро останется кожа да кости. Нежная, мягкая на ощупь плоть имела бледноватый, почти мраморный, оттенок и можно было б подумать, что эта девушка была из благородной семьи, но, к сожалению, это было не совсем так. Насколько было известно, Фиби тянула на себе больную бабушку, а потому устраивалась на несколько работ, чтобы накопить на достойную сумму для продолжения лечения престарелой женщины. — Ты больна, Ребекка, —голос собирается в один сомнительный ком, из которого полицейский пытался слепить хоть какое-то преимущество против неё, — Тебе нужна помощь. — Сейчас нужна помощь не мне, а тебе. Возможно, Майку и Эбби ещё. Но тут вопрос времени, —Уайт повернула голову в сторону закрытого шторой окошка. Ей не нравилось смотреть на одинокую луну, когда в середине ночи просыпалась от очередного приступа кошмара. Луна напоминала ей саму себя: такую же холодную, огромную для лицезрения и одинокую. Луна всегда находится среди миллиардов звёзд, что горят вокруг, придавая образ спутника Земли ещё больше красочности. Но как бы луна ни была окружена горящими звёздами, остаётся всегда одна. Таков закон.       Пути назад нет. Что сделано, то сделано. — Ты уж прости, что так выходит, —прогоняет эту фразу так, будто в это вложено действительно крупица искрненности, — Такой закон в цепочке жизни: чтобы защитить себя — нужно выйти из роли жертвы и стать хищником. Потому что именно такой должен меня видеть ОН. — Кто «он»? —вопрос такой странный пробормотал, что даже девушка опешила на несколько мгновений. Временами она мечтала о том, чтобы каждая сошка в этом городе знал Уильяма Антона и содрогался от одного упоминания. Чтобы каждая тварь знала, что с ними может произойти, если тронуть его, его «зверинец». Они будут обречены на несчастье, обречены на отдельный круг в Аду. — Мой «отец». Я должна быть лучшей, идеальной для него. Я должна быть сильнее. Сильнее…его…—это вырвалось случайно совсем с языка. Не планировала даже такое говорить, а если бы Афтон это услышал, то наверняка рассмеялся со смелого заявления. Это звучало так, будто маленькая собачонка пытается укусить слона. Какая нелепица. — Для чего?       Карлос Линайви почувствовал себя неуютно на стуле. Показалось, что было малым для его массивного тела, и его отвлекало тиканье часов на стене. Плечи втянулись внутрь, грудь впала так, будто Ребекка ударила его по солнечному сплетению. — Для чего…для чего…—повторяла одну и ту же фразу, сказанную Карлосом, распробывая её на вкус. Она смотрела затяжно в одну точку, расположенную над ручкой шкафа и методично провела подушечкой большого пальца по кончику шершавого языка, пробуя придуманный в голове вкус, больше напоминающий кислость от лимона и горечь имбиря. Зрачки расширены, что едва ли не бьются о край радужной оболочки, так и требуя вырваться, расплыться за края, заполонить своей чернотой весь белок.       Уайт изо рта выпускает истошный смешок, сопровождающийся раздраженным стоном, после чего резко замахивается ногой и с грохотом её ставит на поверхность стула, на котором сидел Линайви, прямиком между бёдер. Он борется с желанием напрячься так, чтобы пуговицы на рубашке выстрелили ей прямо в лицо, но только челюсть сводит от неприятного звука, что донёсся до ушей. — Для чего, —вторит Бэк, —Для чего, твою мать?!       Было бы всяко лучше, если бы она просто убил его и не мучалась с ним. — А это тебя волновать не должно, —на выдохе добавляет.       Казалось, что он не более, чем забава для хищника, который подпитывается сомнением и отвращением, впитавшимися в кровь в венах. Что останавливает её просто разодрать горло мужчины. — Думаешь, что если ты задашь пару вопросов, то поймёшь суть дела? Да нихрена подобного! Ты блять не понимаешь! И не поймёшь. Ни ты, ни Ванесса. Чертовы божнички, что прикрываются правосудием. Толкуете про закон, но это ничто иное как утопия, —глаза девушки сверкали в полумраке скудной комнаты, которую освещает только свет, едва касающийся стен из глубин коридора, — Где вы были, когда исчезли дети восемьдесят пятом году? Вы просиживали жопы, пока в костюмах гнили дети. Вы нихера не нашли. Херовые полицейские. А теперь эти отродья мне в кошмарах приходят и мозолят глаза. Ненавижу. Ненавижу их тупые рожи, ненавижу рожи аниматроников. Ненавижу каждый уголок того ёбаного места.       Её пальцы настойчиво скользят вверх по его бедрам. Устроившись поудобнее между ног, склонилась к шее, усыпанной лёгкими шрамами, она низким тоном прорычала: — Ненавижу каждого из вас. Каждый день видеть ваши несчастные лица только тешило меня, напоминая о том, как же вы ничтожны. Ненавижу ловить панические атаки от непривычки видеть кровище на полу после очередной смены. Ненавижу послевкусие мяса. Ненавижу когда ко мне прикасаются без разрешения мужчины и пытаются со мной сделать что-то не так, это меня доводит до слез. Я ненавижу тебя…ненавижу…ненавижу Майка…ненавижу это чувство, когда пытаюсь вспомнить о Томе…       Как бы не старалась сохранять самообладание, какой бы безразличной не пыталась казаться, он слышал, как бешено пульсировала кровь в ее венах. Как глаза были выпущены и смотрели ему прямо в дно зрачка. — Мне больно думать о Томе. Кто жон вообще такой? Кажется, был мне близким человеком…почему тогда я, черт возьми, не помню о нём? ПОЧЕМУ Я НЕ ПОМНЮ ТОМА? —хватает копа за плечи и трясёт с силой, — ЧТО ПРОИЗОШЛО? ТЫ! ТЫ ЗНАЕШЬ? — Ребекка, успокойся…—Линайви прикусил изнутри щеку и виновато нахмурил свои брови, — Я не знаю. Не знаю, что произошло с тобой и Томом. — Поэтому ты бесполезен.       Возможно, не признается никогда вслух, но предпочла быть просто использованной и брошенной гнить дальше в той газовой камере, но вынуждена творить. Творить хаос. Или уже никто не вынуждает и она сама этого желает?       Разбитовывает голову Карлоса довольно спонтанно, он даже не сразу заметил на себе что-то из стерильного материала. Если он был стерильный конечно. Вслед за марлей тянется нить загустевшей крови, прилипая виску, предательски вызывая на лице красноволосой улыбку. — Глупая игрушка, жертва несчастного случая. — Прекращай, Ребекка. Я — не игрушка. Последний раз предупреждаю. Мы можем нормально поговорить? Я…я не собираюсь ничего делать. — Я разве о тебе говорила?..—риторически задала этот вопрос, вводя копа в минутный ступор. Ранее сказанные слова не относились к нему? Тогда кому? Вопросы. Вопросы. Дочерта их. Она смотрит на него свысока и фыркает, — Нет. Поэтому помолчи.       Смотрит на свою руку, где она представляла перед собой наручные часы, и с таким же невозмутимым лицом смотрела на выдуманный циферблат. Время всё шло и шло, а это так не нравилось ей. Нужно уходить, потому что ОН будет недоволен, если задержится. А будет ли сама Ребекка довольна? Будет ли рада тому, что угодила своему «отцу», своему «создателю»?       Чтобы дать ответы на эти вопросы, она молча покидает свою квптиру и направляется туда. Место, откуда, кажется, всё началось.

***

      Ей очень страшно. Страшно так, что кости ломаются сами будто бы изнутри, вспарывая нежную поверхность кожи других органов. Шелли очень жаль, правда. Она не желала зла ни Майку, ни Эбби. Они просто оказались «не в том месте, не в то время», но пути назад не было. Так стыдно вспоминать, как показала Шмидту свою старую фотографию, на которой она с отцом стояла. Отец был в костюме жёлтого кролика. Вместе с фотографией девушка подметила то, как парень обнаружил на изображении игрушечный самолетик.       Молодой человек был уверен в том, что этот самолётик принадлежал Гарретту — человеку, похищенному злым человеком. Из-за этого Майк начинает испытывать гнев, необузданное разочарование от осознания. Злится и на Ванессу, что утаила. Нельзя о таком молчать, это несчастье. Из-за своего негативного эмоционального состояния, Майк требует от Ванессы объяснений и указаний о том, как остановить аниматроников и спасти свою сестру, которая находится под угрозой их действий. Потому что никто другой этим не займётся. Никто не поможет ему вытащить свою единственную, родную сестру из передряги.       Майк закрыл глаза и глубоко вдохнул, но в тот момент, когда его веки опустились и он погрузился в темноту, всплыл образ того, как перед его носом увезли брата. — Майк, ты же понимаешь, что аниматроники — не самая главная проблема? —у Шелли наигранный сосредоточенный взгляд, который сдерживал в груди у неё невероятную панику.       Она готова поспорить на все деньги, что там будет персона, которая не оставит его в живых ни под каким предлогом. Теперь точно не оставит. Ни себе, так значит никому. Блондинка даже представлять себе не хочет, как та замахивается чем-то на этого парня с озабоченной улыбкой. Быть одержимым кем-то — это как-то неправильно. Причём быть принудительно-добровольно одержимым. Это буквально ты зависишь от человека настолько, что лишаешь себя сна в ожидании, когда в коридоре раздастся знакомый голос. — Я в курсе, —кратко отвечает Шмидт, — На этот случай тоже электрошокер поможет. — Тут…проблема есть, —полицейская не уверена была в том, стоило ли об этом говорить, потому что это буквально история о личной жизни красноволосой. С другой стороны, если Майк не узнаёт об этом, то не поймёт, что ток от электрошокера уже не действует на Ребекку, — Электрошокер уже не так сильно действует на неё. — Что, прости? И как это понимать? — Он…он сделал из неё подручную собаку. Отец мучал под предлогом, что это «во благо» её здоровью, и так ей станет легче на душе. Мучал электрошокером, а там в среднем 50-60 киловольт, —ей было крайне неудобно об этом рассказывать, потому что ощущала стыд за то, что не могла ни чем помочь, а могла только стоять в стороне, — Не знаю, что он ещё с ней делал. Но с каждым разом её действия становились изощрёнными. Понятие не имею, как она в кафе работала вообще.       У неё в голове представилась картина из рассказов самой Ребекки и воображения личного то, как девушка была привязана к стулу и стянута кожаными ремнями. Представила, как та слышит уверенные шаги, от которых сердце готово разорвать грудь и выпрыгнуть наружу. Бэк настолько привыкла к тому, что на ней часто «проводился ток», что сейчас нормально мыслить не в состоянии. После такой терапии у неё сердце ещё долгое время трепыхается, будто пробежало марафон. Будто маленькая бабочка, что всем телом бьётся о крепкое стекло банки.       Майк ничего не сказал. Здесь нечего было комментировать, просто потому что даже слова нормальные не подберешь. Он сжимает основание средства самообороны и сводит брови к переносице. Почему-то хочется думать, что хотя бы на аниматрониках оно нормально будет работать. Чтобы вывести системные платы роботов из строя и выиграть себе ограниченное количество времени. Ванесса не поедет с ним, отказалась по своей воле — это плохо, могла быть полезной. Аргументировала тем, что отец сломил разум не только Бэк.       Шмидт боялся. В глубине души он хотел исчезнуть, но он боялся за Эбби. Сейчас нужно действовать с умом и осторожностью. Ради неё. Он берёт у Ванессы машину, так же быстро залезает в неё, как заводит и уезжает как можно скорее. От одной мысли, что Эбс могла быть мертва вынуждала его ощущать сильную злобу, боязнь. Воспоминания о фотографии врезается неспеша. Девочка стояла рядом с кроликом, взгляд у которого ему показалось был пустым. А эта наигранная маска улыбки приводило в ступор. Если внимательно приглядеться, тот тот кажется не прекращал ухмыляться на изображении.       Уильям Афтон.       Он действительно за всем этим стоит? Стоит за убийствами детей, за похищением родного брата Майка и за создание «монстра» в виде Ребекки Уайт? Чем чаще прокручивал эти вопросы, тем сильнее начинал ужасаться. Нельзя. Нельзя было всё это делать. Насколько нужно быть злым и жестоким, чтобы быть причастным ко всему этому? Мораль словно здесь отсутствовала, её будто и не было вовсе.       Шмидт не был до конца уверен в том, сможет ли вообще противостоять сегодня или сведёт себя и сестру в могилу. К черту! Он рискнет. Он сделает. Нужно хоть раз в жизни сжать яйца в кулак и рвануть на встречу страхам, атаковать. Потому что сейчас как никогда необходимо обратить страх в оружие против аниматроников, против ужасных людей.       По совету Ванессы он всё же решается избежать посещения главного входа пиццерии, потому что это будет самым глупым решением во всей его жизни. А потому он решил воспользоваться вентиляционным каналом на восточной части заброшенного здания.       В вентиляции довольно пыльно и очень тесно. И с каждым прошорканным движением на животе, Майк всё сильнее и сильнее понимал людей, которые страдают клаустрофобией. Здесь и без того дурно, а когда давит на тебя мысль об аниматрониках, с которыми ещё может быть в союзе конченная рыжая бестия, то к горлу подступает тошнота. Ему ползти осталось недолго, но он стал замедляться, потому что слышал голоса приближающиеся. Шмидт бесшумно прополз к самому краю и прислушался. «Привет! Ты сегодня вместе с нами будешь играть?»—этот детский голос определенно принадлежал его сестре, ни с кем не спутает точно. Однако следующий, совсем другой уже, голос вынудил его прикусить нижнюю губу. «О, прости, Эбби, не составлю компанию. У меня…есть дела. Сегодня особенный день, сегодня день «очищения». Мне нужно подго-отовиться-я!»—вялый тон, растянутые слова с ноткой писклявости удивили парня в том, что он не признал хозяйку этого голоса, пока Эбби не сказала: «Бэкки? Ты в порядке? Ты вся бледная и такая усталая»       Девочка откровенно беспокоилась за состояние той девушки, которая является потенциальной опасностью для её жизни. У неё теперь точно на лбу красным написано «Я убью всю твою оставшуюся ёбаную семью и заставлю тебя жрать из них фарш, пока твоё тело не начнёт блевать этим. И засуну эту массу тебе обратно в рот, пока тебя с новой силой рвать не начнет». Майка аж передёрнуло от одного представления Уайт во всех этих делах. «Что ты такое говоришь, ангел мой? Это свет так просто падает на меня, вот и ка-а-ажусь такой-такой бледной. Не беспокойся обо мне, со мной всё в порядке. Просто я немного не выспалась. День тяжёлый был. Верно, Ч-и-к-а?»—Майку удаётся развидеть то, как красноволосая в упор таращится на жёлтую курицу и мысленно будто ей передаёт не самую хорошую информацию, потому что выражение лица у неё максимально недоброжелательное, мрачное.       Чика подзывает девочку к себе и предлагает ей пойти вместе с ней за кулисы. Лапа курицы такая странная на ощупь, но Эбби всё равно не убирает её, хочет полностью ощутить материал и последовать за этим аниматроником. Ребекка машет им рукой, будто бы прощаясь с ними. Не убирая с лица улыбку, она говорит в дорогу: — Хорошо вам повеселиться! Береги её, Чика.       И тут Шмидт, не сомкнув дажа своб челюсть, слышит следующее. То, что доносится до него тихим, низким голосом, больше похожий на утробное рычание: — Иначе я вырву тебе поганый клюв, сраная курица.       Буквально секунда и омрачёное личико Уайт обращается по щелчку пальцев в безбожное, невинное выражение. Она радостно улыбается, хлопает громко в свои ладони и заявляет: — Праздник ведь только начинается. Пора включить режим «showtime»! Нужно подготовить всё к приходу гостей. Вече-ер обещает быть интере-е-есным.       А он определённо будет весёлым, вот только не для Ребекки — думает Майк, вздергивая уголок губ в пренебрежительном выражении лица. Красноволосая уходит куда-то. Это проблема. Юноша прекрасно понимает, что аниматроники нападут, если его заметят. А если нападут аниматроники, там и Уайт появится где-нибудь. Она как те самые вражеские NPC-персонажи, которые появляются в самый последний момент и могут подлодить свинью. Именно поэтому он придумывает план. Такой надёжный, как швейцарские, мать твою, часы. Майк вылезает аккуратно, совсем незаметно с вентиляции и решается подойти осторожно как можно ближе к сцене. Фредди не замечает в ближайшем радиусе опасность и продолжает исполнять мелодию, прислоеяя не так близко к своему рту микрофон. Бонни поворачивается телом всём, не вынимая из своих лап гитару, пытается ломаными движениями привлечь внимание медведя, чтобы подать сигнал о нежелательном вторжении. Но парень разливает на сцене воду и бьёт по ней электрошокером, тем самым отключая и Фредди, и Бонни. «Двух зайцев одним выстрелом»—прокомментировал в мыслях Шмидт и поспешил за уходящей Чикой с Эбби. Ни в коем случае нельзя терять и минуты.       Чика, как ни странно, ведёт девочку в сомнительную кладовую. Температура комнаты и коридора кажется разной катастрофически ощутимо. По спине у девочки пробежались от холода мурашки, что она аж поёжилась. Такую холодную пору Эбби не очень любила: ассоциировалась с ледяной осенью, грязными лужами и простудой. Не так часто болела, но если оно и случалось, то Майк был весь на взводе. Он не особо это показывал, но когда у той поднималась температура, то тот лежал всю ночь у её кровати, хоть та и капризничала, игнорировала любую его попытку толком последовать совету о лечении. Никто не любит пить горькие сиропы, горькие таблетки — это вызывает неприязнь и тошноту в горле.       Но сейчас это было не так важно. С каждым ускоренным шагом, Эбби чувсвовала странный интерес к тому, куда ведёт её курица-аниматроник. Когда она подошла ближе к Чике, то выражение лица девочки не застала себя долго ждать: смятение сменилось любопытством, а потом вернулось в изначальное состояние. Перед ней лежит пружинный костюм куклы: пугающие, бездонные глазные впадины напоминали маленькие дыры на глубине неизведанного океана, а миловидные розовые вставки на щеках куклы не давали общей картине стать как-либо лучше. Кукла не излучала что-то невинное или детское, а эта уродливая шляпа на её голове уже кое-как держалась из последних сил. Она уже не наделена была тем сочным оттенком головного убора — складывалось такое впечатление, что вся её красота изжила.       Девочка повернулась медленно, неспеша в сторону аниматроника, желая задать незначительный вопрос, как по инерции отошла в сторону. Глаза Чики налились недобрым, алым светом. Они напоминали сейчас два огромных рубина, который насытился солнечным светом и теперь излучает своё отражение. Сердце, кажется, пропустило несколько ударов, когда до её светлой головы донёсся сигнал инстинкта самосохранения: «Беги!». Перед глазами эти предупреждения стали мерцать, мигать неестественным бликом. Эбби сжалась в плечах и едва открыла рот для того, чтобы во всё горло заорать о том, чтобы её спасли, как вопль вышел бесшумным. Немым.       Чика сейчас казалась совсем другой, не такой, какой была ранее. Больше не излучала радость и не подмигивала ей, не танцевала вместе с ней. Каждое движение аниматртника, каждый шум, который издает, наполняет человеческий кровоснабжающий орган страхом. Гигантские руки кажутся ей как клешни, которые пытаются запихать насильно во внутрь той страшной куклы. Дыхание у Эбби учащается так быстро, что лёгкие начинает нечто неизведанное сжигать изнутри. Она совершенно не знает, что делать, как защитить себя от курицы, и единственное, что остается, это кричать. Пытаться кричать так, чтобы хоть кто-то услышал. Услышала бы Ребекка. — ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ! —неистово заверещала девочка, ощущая то, как её голос начинал быть громче, громче обычного. Голосовые связки надрывались, молясь о помощи. Она пытается пошевелить запястьями, пытаясь восстановить кровоток. Аниматроник не соизмерял силу, а потому когда вцепился в плечо, то перед ней вспыхнула тысяча маленьких шаровых вспышек. Ощущение такое, будто вонзается тысячей крошечных булавочных уколов. — ПОМОГИТЕ ПОЖАЛУЙСТА! РЕБЕККА!       Здесь, в отсеке, было холодно и сухо. Так много мыслей мелькают перед тем, как она слышит грохот со спины Чики. Девочка размытым взглядом замечает, как в комнату врывается Майк и «отключает по-своему» Чику. У неё не хватает сил сказать ему о том, как рада поистине видеть его. Глаза у неё намокрились, но слезы так и не проступили. Видеть брата и чувствовать его тепло рук — то, чего так чертовски не хватало. Так нуждалась в нём, что даже позабыла обо всех обидах.       Она не понимает, почему аниматроники так яростно желают ей навредить. Он не смог скрыть отвращение к ситуации и огорчение, а потому собирается с силами, чтобы наконец извиниться перед Эбби за своё поведение. Это было нелегко. Его спина ныла. На одежду, скрывающую напряженные мышцы, падал болезненно-холодный свет. Шмидт пошевелил плечом, впился пальцами в трапециевидную мышцу и прищурился от острой боли, пронзившей руку. Всё же в вентиляции неудачно ударился.       Майку так тяжко было говорить о том, как бездумно гнался за необратимым прошлым, в котором потерял Гарретта, что чуть не потерял последнее настоящее — Эбби. Она смотрит впервые на него так внимательно, будто пытается прочитать каждую его бренную мысль, однако замечает, как под натиском суровости брата всё ломается к чертям. Не может и не хочет терять сестру. — Давай уйдём отсюда поскорее! —негромко заявила девочка, потянув за рукав его кофты, утягивая в сторону выхода. Он не смеет отказать, да и задерживаться не особо планировал, а потому они оба сорвались на бег по служебному помещению.       Грохот. Резкий, громкий. Мир замирает в этот миг. Майк лишь смотрит на Эбби и приказывает не оборачиваться и продолжать бежать. Она взглянула на него. Глаза — бездонные, совсем родные, нежные, наполненные страхом и отчаянием — стараются снова согреть потерянную душу. Внутри все дико разрывается от того, насколько ему больно. Ей страшно. Шмидт находит ее руку, сжимает тонкие пальцы и начинает бежать. Однако парень с притупленной болью падает на пол, ощущая невероятную боль в ноге, а когда головой метнул по инерции, то обнаружил то, как маленький аниматроник в виде кекса врезался своими зубами ему в штанину, впиваясь с каждым разом всё сильнее. Была бы возможность, то аниматроник прокусил все слои человеческой кожи, проникая до упора кости. — Майк! —вскрикнула Эбби, заметив Кекса, глаза которого могли бы налиться кровью, если б такое вообще возможно было бы. — Беги! Я разберусь! —отмахивается наотмашь рукой, пытаясь таким способом оттолкнуть от себя сестру, ради её же блага. Если она только подойдёт ближе, то этот маленький, но довольно шустрый, аниматроник точно накинется на неё. Он не переживёт такое, не смирится уж точно.       Эбби украдкой вытирает подступившие слезы и срывается на бег, надеясь найти как можно скорее безопасное место. Хотя бы какое-нибудь. Девочка начинает ускоряться в своих ногах, пробегая различные коридоры, забыть которую так мечтает. Здесь не место им с Майком, здесь кишит смертью и одиночеством. Она едва ли не упала, разбивая коленные чашечки в кровь, когда увидела боковым зрением в мигающем коридоре ярко-багровую голову. Толком не успела разглядеть, лишь мельком заметила, что под ногами существа хлюпала липкая жидкость. Эбби резко остановилась, притормаживая перед нависшими проводами с потолка. Помнится, как об них «неудачно зарядилась» Ребекка, да только страшно любопытно было наблюдать за её выражением лица: первые несколько секунд оно опреденно было безэмоциональным, лишь погодя переросло в раздражение, перемешанное с каким-то испугом. Такое чувство, что страх был вызван не болью от электричества, а чём-то другим. То, что по истине её ввело тогда в ступор. Стоило ли вернуться и посмотреть? Нет, Майк сказал бежать. А потому не стала рисковать и убежала в другую комнату, не замечая вовсе, как со стороны за нею, в тени, наблюдал силуэт.       Медленно шевельнувшись, из густой тени коридора выглянула жутковатая голова собаки. Искуственная кожа местами уже облезла, а из пустых глазниц выглядывали пара человеческих глаз, налитые обезумевшей кровью. Тело с искуственной головой пса вышла полностью, склоняясь вперёд. Слышится из-под прочной резины маски тяжёлое дыхание. Сухой нос животного не имел ноздрей, оно было заправлено плотным слоем, а потому тот, кто скрывал свой лик дышал крайне тягостно и шумно. Оно смотрело вслед ребенка, глаза неугомонно смотрели по разным углам коридора, в конечном итоге возвращаясь в точку, где ранее виднелась макушка девочки.       Раздался металлический скрежет по кафелю, разносящийся по стенам пиццерии. Люминесцентные лампы, которые когда-то освещали это место, погасли, и коридор стал напоминать больше патологоанатомическое отделение старых времён. Тело дернулось вперёд, а за спиной тащило инструмент в размерах как почти три распахнутые ладони человеческой руки. С виду казался обыкновенным рычажный инструментом в виде щипцов с довольно длинными ручками, соединенными на специальном шарнире. Перепачканные в тёмной жидкости короткие губки, смыкающимися на небольшом протяжении заостренными поверхностями, внушали небольшой страх со стороны. Каждый шаг становился более тихим, почти бесшумным, только хриплый голос навывал умиротворенно:       Надень маску, дитя ночи, сбрось оковы лица, Стань зверем, оскаленным, где луна серебрится. Пёсья морда глядит из тьмы, дикий взгляд прожигает, Человечья суть растворяется, инстинкт управляет.       В ноздри снова чутко попал запах рвоты, крови, фекалий. Человек с головой собаки остановился, когда впереди увидел острый, одиночную царапину, которая продолжалась от начала стены до самого конца. Как будто чем-то острым оставили. Острым и довольно болючим. — Забудь шепот губ, забудь шёлк волос, забудь нежность касаний, Вдохни запах свободы, где вой — это голос твой главный. Клыки обнажи, острые, жаждущие плоти и крови, Забудь имя своё, забудь слёзы любви.       Заговорищески пробормотал это человек, медленно опуская своё оружие, которое попало под тусклый свет и показала размазанные ляпы крови, окружённые мелкими каплями, точно некая композиция, что была составлена безумным художником. — Надень маску, дитя ночи, стань зверем навек. Забудь страх свой, ведь он так велик. Стань диким, свободным, голодным, забывшим свой прежний облик.       Человек разворачивается на пятках и уходит ускоренно отсюда, прямо в ту сторону, где были слышны возгласы Майка и звуки сопротивления. Это было приятное чувство. Адреналин так и витает здесь, душит глотку, перекрывая воздух. Одурманивает. Он откинулся назад под болезненным, выворачивающим позвоночник углом, и удовлетворено стонет. Человек с маской собаки сделал несколько глубоких вдохов, закрыл глаза, а когда открыл их, заявил: — Я должна сделать это.

***

      Это было больно. Настолько больно, что при каждом взгляде на старый телефон, где располагались обои с Томом, у неё к горлу подступал ком. Слова Карлоса не вылезали из головы, пока она не добралась до пиццерии. Это место больное на голову, как и её создатели. От одной мысли, что этот парень по имени Том был важен, весь рассудок мутнелся. Ей хотелось голову разбить об асфальт, лишь бы вспомнить хоть что-нибудь, связанное с ним. Всё это время что-то туго стягивало ей шею, и отчего-то ей кажется, что смерть Томаса связана с ней. Где она — там смерть. Это настолько каноничное событие, что для неё это уже не новость. Смерть настолько обесценивалось для неё, что когда ощутила боль под рёбрами при виде фотографии Тома, то не сразу догадалась о признаках. Карлос был в одном прав — она безумна. Но насколько? Хотя уже знает ответ. Всегда знала. С самого начала. Ещё до пиццерии, кажется. По крайней мере, думает так. По пятам всегда шла её верная подруга, которая никогда бы не осудила, протянула руки свои тёплые и погладила по голове, будто бы своего верного пса. Безумие.       Карлос был чертовски прав. Вот только сейчас это ему не поможет. Хотя, должна заметить, она знала, что разговор с ней у копа вызывал нервное, тревожное чувство. От нее ключом било первородная аура угрозы. Были сумасшедшие глаза.       Она знает уже, что Фредди и Бонни вне игры, но лишь на время. ОН заставит их подняться с колен, даже если бы они этого не хотели. Они на таком же поводке, как и Ребекка — думала Уайт. Все они в дерьме, с которым ничего не поделаешь. Они давно в этом замешаны, а значит надо закончить начатое. Она покончит с Майком, с этой пиццерией и узнает, кто этот чертов Томас. Где-то там определенно бродил Фокси. Эта блохастая тварь настолько живучая, что её не с первого раза берёт арматура или монтировка, либо же в один из таких моментов Бэк просто слабо била.       Возможно, стоило бы пойти в Пиратскую бухту, чтобы удостовериться в том, что этот поганый лис не переломает конечности девочки, но ноги стремительно несли её к другому объекту обожания. Объекту, которым сейчас одержима. Хочет увидеть его глаза, ногтями впиться в шею и в губы оскалиться своими зубами, сказать о том, что он ёбаный неудачник, который вздумал пойти против НИХ. Он до смеха глупый и самоуверенный, раз действительно считает, что справится один со своим электрошокером. Этого недостаточно, чтобы остановить весь ужас пиццери «Фредди Фазбера».       Звон цепи разливается в ушах настолько приятно, что эта симфония напоминает отдалённо церковь. Если бы когда-нибудь у неё была возможность посетить по своей воле знакомый прошлый дом, где были свои приятные воспоминания, то…то она сожгла бы всё к чертям. До самого последнего не отпускала из рук бензин, а когда в канистре закончится жидкость, то кинет в лужу зажигалку со словами: «Гори, чтобы никого больше не согреть». И почему-то во всех этих пламенных представлениях где-то мелькал Жёлтый кролик, который стоял в центре пожара, а у его ног лежал обугленный Карлос и Майк. Линайви прижимал к своей груди чьи-то бледные руки, которые были нагрубо перерублены по суставам. Эти руки могли принадлежать кому угодно, но во всей этой картине, она точно знала кому они принадлежат — Фиби. Огонь почему-то не трогал тело Шмидта и не был мёртв во всех этих фантазиях. Его мокрые волосы прилипли к лицу, а глаза опустошенно смотрели вникуда.       Ей чертовски нравится Майк и то, какие у него глаза. Глаза настолько ярко передают у него эмоции, что она каждый раз закрывала свои веки и представляла себе то, как он смотрит на неё исподлобья и вжимает в стену, выговаривая всю скопившуюся ругань. От этого у неё по спине проходятся табуном мурашки, а внизу становится влажно. И каждый грёбанный раз это прокручивала, однако продолжение становилось более извращеннее: Ребекка мечтала грубо притянуть рот Шмидта к своей груди и облить красным полусладким вином по груди, где оно хлынуло вниз по ее фигуре, а потом ему в пасть пасть.       Сочетание его суровости, недоверия и отчаяния настолько вскружили ей голову, что сейчас совсем позабыла, как она с рокотом оглушающим нанесла тяжёлый удар строительным инструментом по свирепому аниматронику, который ранее накинулся на молодого человека. Звяканье металла об металл издалось не самой приятной симфонией. — Свали с дороги, шавка. Он мой, —низкий голос из-под толстого слоя маски постепенно исчезал, когда она стянула с себя голову пса и обнажила своё лицо перед Шмидтом. Не то чтобы оно сильно изменилось для неё, но, возможно, для него — да. Если бы Кекс был живым существом, то его разум издал пронзительный крик, когда по нему Майк всё же попал зарядом электричества. Это сцена, в которой робот в виде выпечки едва ли заметно скукожился, вынудило её искать своб недовольную гримасу в нечто весёлое. — Не подходи, —пригрозил охранник, у которого мысли так сильно кричали, умоляли не приближаться к нему. Он выставил электрошокер по инерции, но когда до него дошло осознание, то перед его лицом пролетела груда тяжёлого сплава, из которого был сделан инструмент, — Ещё шаг и я тебе покажу, что не одна ты здесь вооружена. Грёбанная психопатка! — Ты в курсе же, что электрошокер меня не берёт давно, верно? —напоминалка Уайт была совсем не к месту, потому что его осознание прозрело на пару мгновений раньше. И при всём этом это не помогло ему, потому что ему пришлось лихорадочно уворачиваться от огромных строительных клещей, которым если и ударишь, то получишь сотрясение мозга, — Не хлопай глазами, Ма-а-айк!       Молниеносный хлопок наконечником Комната начала раскачиваться, а потом перетекло всё в волнообразие. Размытый взгляд Шмидта скользнул по ее телу до высокомерной улыбки на обветренных губах. Он упал на спину и схватился за нос. Удар пришёлся наотмашь и не настолько сильно, чтобы потерять сознание, но сильно, чтобы ощутить спектр не самых приятных чувств. — Дрянь, —вылетает изо рта у него, из последних слов, что выбила из груди Уайт. — О, нет. Только не говори мне, что ты уже всё? Поднимайся, поднимайся, ха-ха! Ты всё шоу пропустишь, Майк! —звонко верещит та, крутая вокруг него стервяником. Размахивая свободной рукой, она громко говорила, эмоционально выражая каждое слово: — Ты же не думал, что если тебе что-то Ванесса про меня рассказала, то здесь не будет подводных камней? Кто бы мог подумать: «Мисс Порядок» жёстко облажалась! Ха-ха! — Заткни свою чертовую пасть, Ребекка. — ХА-ХА-ХА! ДА! ПРОДОЛЖАЙ, ПРОДОЛЖАЙ, Майк, это так будоражит! —наигранно изобразила удовлетворение, а потом сама согнулась пополам и загоготала, — Ты такой смешной, ха-ха! —вытирая с уголка глаз невидимую слезу, она внезапно поворачивается к нему с моментально каменным выражением морды, да говорит: — Ты реально такой тупой, что не понимаешь? Ни ты, ни Ванесса, ни Карлос не потянете весь этот пиздец. Вы облажались. Жёстко обосрались. Ты облажался, Майк. Ещё в тот момент, как только согласился работать в пиццерии. Сдохнешь следом за другими охранниками, —и замахнулась снова на него. Инструмент звякнул совсем рядом с его ухом, вибрацией отдавая ему в затылок. Шмидт схватился интуитивно за её оружие и прыснул: — Перед этим я выбью из тебя всё это дерьмо, Ребекка. — Будь любезен уж, —глаза казались безжизненными вскоре после того, как он зарядил ногой с силой по её коленям. В том месте, где он ударил, разраслась неприятная, ноющая боль. Уайт скривилась в лице, и, освободив одну руку от хватки на оружии, вцепилась ему в голову, потягивая на себя тёмные локоны волос молодого человека, так и наровя снять скальп. Он не любитель бить девушек, однако когда это грозит его жизни и жизни сестры, то мораль стирается, отходит куда-то назад. Шмидт ударил снова по ногам, на сей раз куда болезненнее. И в один момент, собрав в себе силы, повалил на бок красноволосую, скинув с себя этот груз, который чуть не оседлал его. Поморщившись, беглым взглядом попытался найти электрошокер, но только успел схватить выпавший перцовый баллончик, который ранее выдала ему Ванесса. Услышав ругань со стороны этой психопатки, он не стал медлить, а потому тут же подался навстречу диким действиям девушки. Столкнувшись с ней, Майк выставляет вперёд средство самообороны и нажимает на кнопку. Дозатор срабатывает и разбрызгивает чудодейственное вещество прямо в глаза рыжей. — А-А-А! АХ ТЫ СУКА! —взвыла болезненным воем Бэк, сложившись пополам от жгучей боли в слизистых, — Больной ублюдок! — Мне жаль, Ребекка, но ты заслужила этого. Это тебе за всё, —ему некогда было разговаривать с этой девушкой, потому что ему нужно найти как можно скорее сестру и умчаться за ней, сваливая из пиццерии как можно быстрее. — Не так быстро, —с зажмуренными глазами она пыталась нащупать ладонями пол и, по голосу Майка, определить, где же тот стоял. Сейчас она напоминала слепого котёнка, который не мог видеть и ориентировался по запаху и голосу. Однако в этой девушке сохранился головной мозг, который, судя по всему начинает деформироваться, потому что она резко замолчала и с прикрытыми глазами смотрела будто сквозь плотные веки на Шмидта. Уайт уселась молчаливо на колени и сложила ладони в молящем жесте, негромко проговаривая: — Если за ней двинулся Фокси, то твоей сестричке пизда. По своему опыту знаю, —она задирает футболку, совершенно не стыдясь показывает свой лифчик и шрам на животе от неприятного взмаха лиса его ржавым крюком, — В любом случае… ХА-ХА-ХА-ХА! ТЫ НИЧЕГО НЕ СМОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ!       Её нежданное спокойствие контрастно сменился на звонкий смех, который резал по ушам и заставлял охранника сморщился с неприязнью на физиономии и накрыть ладонями уши. Донельзя омерзительный смех, который нещадно бил осаждающе по черепной коробке. Уайт вытянула руки перед собой и с дурью лбом впечаталась в кафельный пол. Спина сгорбилась, а потные ладошки теперь ощущают студёный холод пола, который пережилне только её.       Стоило взглянуть в глаза, и становилось понятно, что в ней буквально всё отчужденное было. Её зрачки глаз, которые распахнула невзирая жгучесть, бегали из стороны в сторону, взгляд был диким, словно у загнанного зверя. А потом эти же глаза загорались каким-то нечеловеческим огнём, совсем не похожим, которые так привыкли видеть люди. Такое ощущение, что смеялась она буквально везде и одновременно нигде. Звук дублировался несколько раз, наслаивался друг на друга и начинал походить больше на механический тон, в котором на заднем фоне слышались радиационные помехи. Он был пронизывающим до костей, от него хотелось убежать и спрятаться. Но девушка продолжала истерически смеяться, не обращая внимания на то, как Майк начинает отходить назад. Казалось, что этот смех никогда не закончится, будет вечно звучать в бошке. — Слышишь этот звук? —с дрожью в коленях спрашивает она, закидывая волосы назад, чтобы локоны не липли к покрасневшемв лбу. Она развела руки в разные стороны и начала щёлкать пальцами, набирая незнакомый ему ритм, — Шкатулка кажется. Красивая она, ха-а. Как и её гребанное содержимое. Ты мне напоминаешь эту шкатулку: волшебные звуки издаешь, так и хочется внутренности твои изучить. — ПОШЛА ТЫ! —он планирует атаковать её хоть чем-нибудь, пока та своими прыткими ручонками не дотянулась до своего строительного инструмента, которым сделала оружием и разбила стеклянный предмет. По полу рассыпаись привычные осколки блестящего стекла и только после этого по полу прокатила оружие прямо к ногам Майка. — Давай, Майк! Ударь меня! Ты же хочешь этого, чёрта с два. Ты сказал, что выбьешь из меня эту дурь. Так поступи хоть раз как ёбаный мужик и сдержи своё слово. СДЕЛАЙ ЭТО! —вскрикнула красноволосая и бегло урвала с пола осколок стекла. Свободной рукой продемонстрировала жест, которым пригласила начать действовать первым, пока не начала делать она.       Если он сейчас не избавится от неё, то точно упустит возможность помочь Эбби, а значит нужно либо поторопиться, либо напрочь её вырубить. Майк всё ещё не до конца уверен в том, почему она отдала ему своё оружие, но если предоставилась такая возможность, то он использует. Шмидт только хотел двинуться в её сторону, как проморгал тот момент, что Уайт оказалась перед ним и замахнулась на него. Ему удалось лишь отскочить назад, однако острая грань осколка стекла успела оставить тонкую струяшуюся ниточку из крови на его щеке. Глаза у Ребекки закатились от удовольствия так, что радужной оболочки уже и не совсем полностью было видать — лишь белок присутствовал для лицезрения. Та набожно улыбнулась ему в лицо, и у Майка кровь застыла в жилах. — Я помню это чувство. Мне кажется, что я раньше его испытывала, а потом было так больно голове, —она резко отстранилась от него, запустила пятью в свои спутанные локоны и сжала пальцами самые корни волос, так и намереваясь снять скальп, — ОН точно знает, мне не даёт покоя эта боль в голове. Может, если её заглушить более сильной болью, то уже не так плохо будет? Точно! —улыбка стала широкрй, плотоядной, — Давай! Врежь мне! Может я так блять вспомню о нём. — Да что ты несешь? О ком ты говоришь?! — Томас. Томас его зовут. Больно так. Сделай мне больнее! Я хочу это почувствовать! Давай блять, покажи, что у тебя есть яйца, иначе их блять вырву старым крюком Фокси. Как одному из охранников, —она осколком полоснула ему по руке, которой он защищал себя. Подавляя внутренню тошноту, Уайт сосредоточилась на деле.       Разбрызгивая кровью, он запачкал случайно лицо Ребекки и проехался тяжёлым металлов по её голове, мысленно проклиная всё это. Майк зажмурился и ударил во второй раз. Девушка рухнула на бок, взвизгнув, как поросенок. Сжимая перед этим в руках кровавый осколок, она выронила его и её рот расслабленно открылся, откуда тянуче стали вытекать перемолотая рвотная масса. Склизкая субстанция неприятного жёлто-коричневого оттенка вызвала у самого мужчины дурноту. С потресканного уголка губ вытекала с жемчужным бликом слюна, смешиваясь со всеми готовыми испражнениями воедино. Шмидт старался подавлять рвотные рефлексы, но всё же хотел удостовериться в том, что он не убил её случайно. Нащупав на шее пульс, он ощутил слабый ритм под кожей.       Некогда думать об этом. В конце концов, она сама попросила об этом. Майк не смотрит больше на Ребекку, он скрывается в коридоре и искренне надеется на то, что у него есть ещё чертово время. Не стал даже думать о том, что сказала Бэк об одном из прошлых охранников, которому якобы крюком вырвала яйца. Ему не стоило знать, что это была правда, от которой парню не просто тошно бы стало, а ужасно плохо. Невыносимо омерзительно.       Не хотел бы смотреть на это и слышать, как бьется сердце незнакомого охранника; как широко раскрыты испуганные глаза, разглядывая сотрудницу пиццерии с багровыми волосами. Но охраннику тогда действительно неповезло, потому что ему не дали возможности даже закричать — в него насильно затолкали просроченную пиццу со старых коробок. Привкус гнили, сырости от коробок почти вызвало у мужика припадок. Уайт видела, как он почти задыхался. Она схватила его за пах. Схватив яйца охранника огрубевшими пальцами руки, другой рукой замахнулась на него старым крюком. Врезав остриё ржавого металла, мужчина яростно замычал, начал задыхаться от сухих корок пиццы. Ярости давясь ими, его глаза едва ли не выкатились из орбит и напоминали игрушку, которой сжимают всё тело, а глаза выкатываются вперед. «Оставлю этому сраному лису и тупой курице приятный сюрприз»—сказала тогда.

***

      В голове всё тщательно путается, смешивается в единое, предоставляя ей неоднозначное чувство неспокойности. Грудь медленно вздымалась, а при каждой попытке поднять голову увенчалось поражением и головной болью. Складывалось впечатление, что череп сжимали между двух прочных плит до тех пор, пока человеческий короб не раскроется, не обнажит то, что так удивляет учёных порой. Как же удивителен мозг, а на вкус он крайне неприятный. На зубах он ощущался плотноватым с лёгкой горечью, однако если его подать в кисло-сладком соусе, то уже не так всё плохо. Но какой толк в этих гастрономических пристрастиях, если Ребекка это всё выблёвывает в унитаз, как бы ни пыталась подавить рвотные позывы. Это переходило рамки восприятия её мира, однако с каждым разом линия морали стиралась подобно старой краски, что от старости выцветает.       Она ни о чем старается не думать, потому что от этого ощущалась сильнее боль, иррадиирующая в височные доли. Уайт не спешила открывать глаза, наслаждаясь темнотой, что усыпана микроскопическими точками, о которых ранее и не знала. Возможно, настолько сильно зажмурилась, что глаза проектируют ей новые узоры. Спиной ощущает ледяной пол, вспоминая о том, как она подолгу валялась так и смотрела в потолок, а затем методично поворачивала голову в надежде на то, что никого нет. Однако один из таких моментов заставил её сжаться изнутри. Тон ее немого крика не стих, когда обнаружила безликий труп рядом с ней. Лицо молодой девушки было съедено. Уайт бы и бровью не повела, если не узнала по элементам одежды и оставшиеся внешности девушку-стриптизёршу. Ту самую, что они с Уильямом Афтоном увезли далеко и надолго. Туда, где не должны найти. Почему происходит совершенно иное? Разве её предположение не должно было помочь что-то вспомнить? Девушка в ужасе смотрела на изуродованное лицо своей знакомой.       Всё совсем запуталось. Она внезапно раскрывает глаза и трет их интенсивно, стараясь успокоить своё трепещущее сердце. — Какого черта, —вырвалось у неё, — Это неправда. Всё это — грёбанная ложь! Она не так умерла. Совсем не так. Я помню, точно помню.       Или она хотела так мыслить. Если подумать, то Ребекка не помнит точно теперь, было ли тело Фиби в мешке? А что, если там была совсем не она, а кто-то другой? Потому что после той поездки ей пришлось «ужинать с отцом». Афтон ещё так учтиво спросил о том, вкусно ли ей, отчего та побледнела от напряжения. Мясо на языке словно таяло, или же так казалось.       Нет. Это просто бред. Из-за этого газа все путается сплошняком.