Морион Лиар

      Почти готовое плетение сорвалось с пальцев, рассыпалось, носитель-подвеска выпала из рук. Меня не накрыло. На меня обрушилась, раздавила, глыба чудовищной неправильности и несправедливости. Такого просто не должно быть! Так нельзя! Нужно немедленно всё изменить, и ничего изменить невозможно. Беспомощность такая, что хоть со скалы бросайся, слияние не поможет.       Погребённый, я совсем забыл, чему меня учили Вирея, Цайт и Эвис.       — Морион? — позвала Хольма. — Что-то случилось или у тебя наконец началась мыслительная деятельность? Не пугайся, для Лиар это нормально, рано или поздно почти со всеми случается.       Я обернулся, и долго-долго смотрел на неё, рассматривал внимательно, старательно отмечая все детали. В Сэль, да и наверняка в других кланах такое бесцеремонное разглядывание сочли бы крайне невоспитанным, но в Лиар с пониманием относились и не к такому. Крепкая, высокая женщина с гордой осанкой, в венце золотых кос. Суровая, вспыльчивая, жёсткая. Хольма – «огонь», но я видел её не костром, а горном, чудовищным пламенем за массивной кладкой каменных блоков. Хольму побаивались почти все. Я сам старался слиться с окружающей обстановкой, стать невидимкой в её присутствии, хотя ко мне она всегда относилась доброжелательно, даже когда я тупил и портил заготовки.       Хольма – сильная женщина. Сильная во всех смыслах, мне до неё очень-очень далеко. Возможно, не обязательно тянуться до её уровня, в клане половина мужчин, если не больше, до её силы и стойкости не дотягивают, и никто в этом трагедии для себя не видит, но вот прямо сейчас мне надо стать как она. Она лишилась клана, её старший сын погиб. Она нашла в себе силы жить дальше. И даже не запрещает младшему сыну рисковать в море. А мне всего лишь прилетело чьим-то переживанием.       — Мне надо… что-то случилось… Что-то нехорошее… — путанно объяснил я. Хольма кивнула и вернулась к своей работе, а я побежал… куда? Возможно, у меня действительно когда-нибудь проснётся мыслительная деятельность, и я буду сначала думать, а потом бежать. Вирея! Она зеркало, она подскажет, что только что произошло, и с кем. Очень странно произошло. Сильно, меня раскатало, но источник оклемался гораздо быстрее. Понял, что зря распереживался? Или сразу закрылся?       Виреи в крысятне ожидаемо не оказалось, как и крысок. До меня с опозданием дошло, что можно было вообще никуда не бежать, мой уровень позволяет послать Вирее картинку-вопрос даже на дальние выпасы, даже с просевшей мощностью. Другое дело, что упаковать послание в один-два жест-слова – та ещё задачка на сообразительность. Вирея, Альда, Эгир и Рин общались на своём, недоступном мне языке общих ассоциаций, историй и шуток, они могли в одну картинку упаковать целое письмо, но я – всё ещё не они. Послать картинку-вызов? Именно то, что нужно! Вирея, я поймал чью-то эмоцию и не знаю, что с ней делать, поэтому бросай стаю, прилетай решать мои проблемы. Которые даже не мои. Неизвестно чьи. Возможно, не проблемы вовсе.       Можно было пойти к Альде, наверное, даже правильнее, кому, как не целительнице души, разбирать такие проблемы. Или к Хелене, но от неё я держался подальше, помня предупреждения Цайта. К обеим идти не хотелось. И без того Альда, под видом обучения одной из здешних игр, вытянула из меня столько всего, о чём я предпочел бы умолчать, а лучше и не помнить вовсе.       Между тем я бестолково топчусь на взлётке, вместо того, чтоб разбирать с Хольмой принципы выбора носителя для амулетов-восстановителей. Кому-то было очень плохо, возможно, плохо всё ещё, зеркальность моя даже не стихийная, она подобна камню с неба точно на голову в чистом поле погожим летним днём. Кто же этот кто-то? Или эта? Точно не Рин, Рин как многократное эхо, мёртвая зыбь на море, осколки стекла в стиральной бочке, Рин длится, длится и длится, и избавиться от него нет никакой возможности. На что похоже то, что словил я? Что-то знакомое.       Наконец я вспомнил, к кому ещё могу обратиться, и устыдился: о нём я должен был подумать в первую очередь. Эвис откликнулся сразу же, и я пошел за светлячком-вызовом.       В детской я ещё не бывал, и впредь бывать не собирался. У самого порога я едва не упал, наступив на горсть стеклянных шариков, потом мелкая потребовала идти аккуратно, не нарушать её «творческой работы», а заодно отгадывать, что она зашифровала в рисунках на полу. Отгадывать было не сложно, она азартно объясняла каждую закорючку. Еще один мелкий требовал, чтоб я прокатил его на руках, потому что он летун, но злодейский злодей наложил страшное проклятие, и теперь ему не летается, а небо зовёт. Пара мелких, играющих в догонялки, бегали вокруг меня со страшными воплями. Интересно, мы с братьями такими же были? Я совсем не помню. Ещё одна девочка настойчиво выпытывала моё детское имя, потому что «в детской только двое взрослых, мастер Эвис и мастер Вельма!». Детским именем меня упорно называл Рин, потому оно особенно мне не нравилось, и я предлагал мелкой самой придумать. Пока дошёл до Эвиса, сидящего на полу у дальней стены, чуть не забыл, зачем вообще шёл. Эвису вся эта суматоха не мешала, он спокойно и доброжелательно нахваливал мелких чуть постарше, сосредоточенно выводящих на полу буквы.       — А этот элемент у тебя особенно получился! — приговаривал он, указывая на невнятные закорючки. — Гляди-ка, ещё красивее, чем в прошлый раз! Ты молодец! А эта буква грустная, недописанная. Чего ей не хватает? Правильно! А как она читается? Морион, что-то случилось?       Я не сразу понял, что обращается Эвис ко мне, интонации ничем не отличались от тех, с какими он подбадривал мелких.       — Поймал чью-то эмоцию. Очень плохую, — попытался объяснить я.       — Покажи её, — попросил Эвис.       Что? Как?        Видя, что я озадачился надолго, Эвис попросил мелких показывать эмоции, которые он назовёт, и в детской стало ещё шумнее. Мелкие наперебой показывали радость и грусть, испуг и азарт, потом перешли на более сложные, и я увидел «паука, замышляющего поймать в свои сети много-много мух», разумеется, очень громко злодейски хохочущего; крыску, которую обогнала летающая рыба, и даже самоуверенную улитку, что решила съесть не травинку, а целое дерево.       Я вспомнил карты, которые Альда подсовывала мне под видом игры. Третья колода, когда мозг сломался, ушёл отдыхать, устав искать трактовки первых двух. Зыбкие, расплывающиеся образы, складывающиеся из потёкших пятен разноцветной туши. Карта, которую Альда протянула мне первой. Первая карта из третьей колоды, бьющая больно, отражающаяся во мне. С той карты на меня смотрела тоска. Безнадёжная, смирившаяся, бессильная.       «Перебери колоду, найди ту карту, которая поможет. Или несколько карт». Я листал, и те, что рассматривал дольше остальных, Альда просила отложить. Нужной карты не было, но на одной мне почудилось янтарное свечение огневушки, на другой – россыпь светлячков, на третьей – ковыльно-полынное море под ярким летним небом… отложив четвёртую, серо-снежную, мёртвую, я внезапно понял. Поднял глаза на Альду, внимательно наблюдающую за мной. Задумчиво долистал колоду, нашёл тень жеста, отложил и её.       «Расскажи мне об этих картах, что ты в них видишь?» — спросила Альда.       «Пятна туши», — ответил я, и ушел ночевать на лавандовой пустоши.       — Морион, попробуй разбить то, что тебе прилетело, на простые образы, — посоветовал Эвис. — Представь, что ты мелкий, показывай так, как показывали они, так, чтоб поняли самые тупые взрослые. Какая самая яркая часть? Не думай, показывай, как телу захочется.       Нет, мне прилетело не картой-тоской. Оно было острым, мгновенным, спрессованным. Я опустился на колени, сжался в комок. Нет, руки на полу. Бессилие, злость, но не жалость. Неотвратимость и неотменимость. Выстрел точен, смерть быстра, но зверь успел почувствовать боль и понять… нет, зверь не умер. Не его подстрелили. Руки сжались в кулаки. Проигрыш. Не смог защитить.       Кое-как дополнил словами. Попытался объяснить, что испытавший это очухался мгновенно.       — Морион, завари этому неизвестному чай, какой сочтёшь нужным, на успокаивающие можешь особо не налегать, если понадобится, я сам добавлю, отнеси в мои покои, и займись чем-нибудь полезным, желательно подальше, в идеале – подальше от клана, таким, чтоб ты физически устал, — попросил Эвис. — На заваривание чая и поиск дела у тебя чуть меньше часа, и до завтра никого не беспокой, если будет накрывать по зеркальности – считай это проверкой твоих навыков закрываться. Сойчи, сбегай в мои покои, принеси песочные часы в тёмном корпусе, которые стоят на столике справа от окна в гостиной, только обратно иди осторожно, я буду бесконечно рад, если ты их ни разу не уронишь.       Я пошёл заваривать травы. Эвис понял, а я – нет. А ещё у меня всего час на общение… Нет, на поиск полезного дела, желательно, физического. Вне клана. А вне клана осень, вечер, но стемнеет не скоро.       Чем заняться, я так и не решил. Все дела, что нужно было сделать, мы с Эгиром сделали утром, сам Эгир был неизвестно где. Эльвейн попросила принести и просеять муку для завтрашнего хлеба, Катгор попросил помочь перенести несколько брёвен из одного сарая в другой, и больше ни у кого заданий для меня не нашлось. Я побродил по клану, выискивая, кому нужна моя помощь или компания. Альда с Рином улетели куда-то ещё днём и до сих пор не вернулись. Бестолково потоптался в пустой крысятне, собрался послать картинку-вызов Вирее, чтоб присоединиться к ней, когда на взлётке зашумели крылья, кто-то прилетел. Цайт. Молча бросил мне поводья Луны, ушёл, источая надменность и презрение ко всему живому. Я крикнул вслед, что он совсем обнаглел, Цайт лишь кивнул.       Обнаглел или нет, но Луна ни в чём не виновата. Я расседлал её, подхватил цайтовы сумки. Обнаглел или нет, но если крыски их погрызут, не обрадуется никто.       В гостиной Цайта я наткнулся на Эвиса.       — Морион, — так укоризненно начал он, что я вспомнил, о чём он меня просил. А что, час уже прошёл? Стыдно-то как… — Морион, хотя бы сюда сегодня не приходи, хорошо?       — Да, Учитель, — пробормотал я.              Я вернулся на взлётку, позвал Вирею, и тут меня снова размазало чьими-то переживаниями, уже не так остро, я смог закрыться. Что ж, поздравляю себя с успехами в освоении дара зеркальности.