марки.

      чувства не поддаются логическому объяснению.       в них — ирония, песня, плач, в них стоны и вскрики, алкогольная поволока неосознанности и наркотическая муть, стелящая глаза. одни искр всполохи разбавляют темноту. они бегут от всех, от обязанностей, от себя.       лололошка франа целует в отчаянном порыве, к стене прижимая, он дышит еле-еле, так, что не видно, как и грудь двигается, только смешком озаряется под шальным взглядом. вжимает всем корпусом, смотрит сверху вниз и, кажется, искренне завидует сам себе: он урвал такого дивного партнера. такого… такого. ни слова, ни звука, ни вздоха не хватит, чтобы передать степень восхищения.       и это взаимно, болью отдается под ребрами, это душит и вдохновляет. смешит. они хохочут, как сумасшедшие, и в объятия друг друга валятся со всей готовностью, на какую только способны, едва двигая руками. фран целует в ответ, он лапает беззастенчиво, смотрит глазами, в которых и проблеска света не видать — только всепожирающая чернота зрачков, только яд, текущий по венам.       они однозначно потеряны друг в друге.       и не сыскать их среди мириад миров, они меняют их по щелчку пальцев, так спонтанно и торопливо прыгая в порталы, стоит кому-то только коснуться следа их искр. прячутся среди домов, заваливаются в давно заброшенные многоэтажки, снося спинами и плечами полуслетевшие двери, все косяки, наступая на стекла. весь их путь устлан кровью, кровью залиты губы, лица, плечи. яркие пятна укусов алеют на груди и шеях, не сокрыть, да и не хочется.       один за другим сменяются и бары, пабы, дешевые хостелы. у них нет денег, но есть дивные кристаллы, что всяких денег дороже стоят. обмен пустой, смазанный, всякий видит, что им действительно нужно, а потому не пытается спорить. и стоны, стоны, стоны — бесконечным потоком реки разврата разливаются, по телу бежит тонкой лентой безумие. они растворяются друг в друге и растворяют таблетки на языке.       все лицами алеют, а им дела до того нет, только бежать снова, снова, снова, теряться в пространстве, в толпе и пустоте. еле дышать от усталости, валиться, чтобы забыться в беспорядочном сне на час или два, а после не отлипать друг от друга руками и губами снова.       нейтроксис встречает едкими огнями вывесок. там много, ярко, по глазам бьет до одури. влечет. там им самое место, оттого фран рукой цепко за ладонь чужую хватается, за собой тянет почти на память, проскальзывая между домами в глубины микрорайонов. петляет долго, порой прерывается на то, чтобы снова поцеловать — а губы лололошки он, кажется, не иначе как откусить стремится, старательно вкладывая в поцелуй достаточно силы, чтобы у обоих они были уже не столько алыми, сколько пурпурными — и вновь бежит, подобно безумцу, в конкретную сторону, а после перед ними вырастает очередное здание. через мутную поволоку наконец пробивается звук музыки.       это оказывается то ли клубом, то ли баром, но тварей в этом месте куда больше, чем хотелось бы изначально. и в их многообразии они все еще кажутся самыми мерзкими и неудачными созданиями, только фран, кажется, об этом совсем не заботится. волочет к барной стойке, горсть скинтов бросает на отшлифованное стекло, заплетающимся языком требуя что-то из напитков. что именно, лололошка уже вновь не слышит, он к спине чужой прижимается грудью, обнимает, пальцами по телу скользит задумчиво и скалится, выдыхая горячий воздух на белокурый затылок.       фран дрожит всем телом, остатками сознания ожидая алкоголь, а значит, трезвеет. противное чувство реальности всего происходящего подначивает, и он поворачивает голову, чтобы с языка чужого снять сразу несколько марок, чувствуя кислоту, заполняющую рот и обновляющую рецепторы. все тело вновь напоминает оголенный нерв.       пары глотков чего-то до дури ядреного хватает, чтобы вновь впасть в блаженное небытие. увлечься к танцполу, прижиматься и выгибаться так непотребно, как только возможно, растворяясь в толпе и привлекая ее внимание разом. здесь, в сосредоточии аморальности и пошлости, они вписываются гармоничнее всего.       ладони лололошки горячие и грубые, он ими под футболкой чужой ведет, чувствуя, как на пределе возможностей у франа дрожат мышцы. наверняка, когда они отоспятся, все будет болеть адской резью, но сейчас, в момент блаженства, это все не важно. он ведет и в танце, и в постели, оттого бедра чужие, узкие и костлявые, хватает, впивается в них так, словно если сжать хоть немногим слабее, то франа тут же отберут, уведут, вернут вновь в мрачную и жестокую поэну. в настоящее, от которого они так старательно сбегают. не касаться — самое сложное, что могли бы предложить им сейчас.       и все же, пытаются. дистанция в пару сантиметров, одно на двоих дыхание, шальные и дурные взгляды сияющих во тьме глаз, жадный шепот, предлагающий занять одно из мест этажом ниже. и когда своими дрянными красивыми губами фран вновь начинает шевелить, говоря что-то несвязное, но чертовски горячее, лололошка не вникает, лишь кивает глухо и смело, уходя следом. кажется, он был единственным из них двоих, кто не имел и малейшего представления об этом месте, но даже так… даже так, он втягивается, ищет пустую комнату сам и вваливается в нее, едва держась на ногах, чтобы, вновь сжав цепкое кольцо объятий, повалиться уже на кровать, а там, не размениваясь на прелюдию, сплестись клубком рук, ног и поцелуев.       и пьяные макушки мелькают, словно мушки перед объективом камеры, торопливо и хаотично, иногда замирают на месте на долгие мгновения и все чаще сливаются в единое контрастное пятно. их кожу вновь окрашивает кровь, вновь все становится таким тошнотворно-реальным, что боль не помогает окунуться глубже, только отрезвляет, как и совместный душ после.       они смеются, пытаются не реагировать на чувство отвращения к самим себе, медленно проступающее на подкорке, а холодная вода не дает странной эйфории. только дрожь от холода и неконтролируемую тягу покинуть это место скорее. но им следовало бы поспать, а потому отрезвление, возможно, только пойдет на пользу.       выключает так же быстро, как и подрывает на постели. несколько часов ощущаются только противной тяжестью на плечах, но теперь есть немного сил, чтобы бежать дальше. сначала казалось, что из забытья выбило кошмарами, но потом трещат надрывно петли двери. ее так абсурдно и нахально вышибают плечом, на пороге оказывается ашра, у которой глаза ярости полны.       а ответом — смех и звонкое чмоканье в пустоту прежде, чем единым и слаженным жестом зажигаются искры. и снова в комнате пустота.       она снова остается одна, снова на остывающую постель смотрит потеряно, поджимая губы. упустила. они не выглядели адекватными, и злоба, жрущая изнутри, вырывается отчаянным криком. летят в стену подсвечники, скудное убранство комнаты разбито на тысячи мелких осколков и разворочено. обратно в междумирье она возвращается сильно позже, израненной ладонью сжимая остатки стеклянного стакана.       им только смешнее становится. прижимается плечом к прилавку лололошка, над ним фран нависает шальной и шатающейся тенью. они заперты здесь, среди многообразия дряни, стоящей целое состояние. и дрянь эта используется совершенно не по назначению, когда удавкой волокна мышечные ложатся на чужую белоснежную шею, сжимая до треска кожи. когда губы кровь собирают, а укусы ложатся точно вдоль, позволяя следам наполниться багряным. испорчена безвозвратно одежда, шрамы останутся яркие и пошлые, смешные в своей несуразности. звенящий разврат, от которого остальных воротит — не пахнет ни эротичной бережностью, ни любовью.       они просто слепы.       потеряны.       влюблены.