марки.

      вечность относительна в ее смешной и растянутой натуре. тот, кто для вечности рожден, ее не боится вовсе — и сотни лет, пролетевшие во мгновение ока, не стеснят ни эмоций, ни чувств. лишь притупят, дай бог, пока тонкую корку на ране не содрать ножом.       а фран это делает не ножом — топором, добротно так отхватывая чуть ли не треть сердца вместе с тем, что наконец отболело. наконец отпустило, прошло вроде бы, и жизнь семимильными шагами бежит, бросая из крайности в крайность, там не до страданий вовсе, все дела да дела.       только вот лицо родное, на него смотришь, и сковывает, разбивает. считай, неразделенная любовь, если бы замешательство не было в глазах чужих абсолютно таким же. почему-то тянет, а почему — черт его знает, если из памяти будто огромный шматок важного выдрали. вроде и лололошка не тот, кто любить умеет, совсем не тот. он удобным быть умеет, терпеть, подстраиваться. умеет манипулировать и смеяться всякому в лицо, но любовь всегда была чем-то сакральным, на что нет ни права, ни места.       и вдруг как обухом по затылку. знатной силы удар, отрезвитель и последний шаг к тому, чтобы прилипнуть намертво, забывая про приличия.       и фран липнет так в ответ, целует нахально, отчего-то уверенный: позволено. ему в особенности. и оказывается прав, смешком реагирует едким, когда пальцы, вцепившиеся в шелк черной рубашки, сжимаются сильнее, а губы чужие, сначала расслабленные, почти вгрызаются в его.       на все это ушла если не минута, то от силы две. две минуты от встречи, и вот они, осоловелые и даже не знающие имен друг друга, неразделимы. единое целое, больное и глухое ко всяким разумным доводам. и вроде оставляют их тактично, дают не объясниться — наласкаться, хотя тела изголодавшиеся большего требуют. что эти доли секунд и часы в сравнении с годами? пустой звук.       и все же, стоят на пороге общего зала, смеются, перешептываясь тихо, и выглядят непривычными для остальных — счастливыми. взгляды наконец осмысленные и живые, на порядок меньше равнодушия-яда в словах. их представляют друг другу уже после, а объятия становятся цепче. «твое имя кажется знакомым.» — «а мне твоя подружка про тебя рассказала.»       у окетры что-то обрывается внутри, когда она напряженно следит за каждым их жестом, но вводит в курс дела гостя уже уверенно и весьма спокойно, стараясь не вглядываться и не вдумываться. нет мыслей — нет проблем. только пальцы так дрожат смешно, как у девчонки в пубертат, когда та видит что-то, что еще не следовало бы.       — я думаю, остальное лололошка объяснит сам, раз вы так хорошо подружились, — она дергано выдыхает и уходит, позволяя остаться наедине, а остальные как-то и рассасываются молча, как незаметно сходит случайный синяк.       и лололошка объясняет доходчиво: прямо на глазах у джамиля в чертовой таверне, прямо прижимая спиной к барной стойке и вцеловывая так же нагло, как и когда-то в несуществующем прошлом. для них находится и место в комнате отдыха, и пара бокалов за счет заведения. несомненно, за обмен информацией. такой порыв даже не назвать глупостью или гормональным взрывом, только безумие в чистейшем его виде. глоток за глотком улетает алкоголь, разливается каплями по губам и шее, как разливается в самой глотке чужое семя, стоит приложить немного усилий.       хочется насытиться, но времени на это уйдет больше положенного, тогда их бросятся искать. ограничиться приходится парой часов. а после все же расплатиться за испорченный ковер и случайно разбитую вазу.       они бегут в город, где уже ни души, и искренне смеются, прячась в закоулках и внутренних дворах от солдат. оскверняют статуи богов безо всякого стыда, посягают даже на статую фараона, а после вновь возвращаются домой, уже знатно поддатыми и запятнанными. стыдливо прятать засосы было бы глупо. как будто они стыдятся того, что сделали.       а стыдом и не пахнет.       пахнет от них только похотью, духотой пустыни и, самую малость, пьянящей вишней.       никто не встречает на пороге, только ванна оказывается так удачно наполнена прохладной водой. и дрожащими пальцами лололошка извлекает склянки эфирных масел, те самые, в которых какое-то время назад сам окунал пальцы, чтобы получить хоть какую-то смазку, все остатки выливает в воду и отбрасывает в сторону, окунаясь первым прямо в одежде.       вслед за ним спускается фран, подобно сошедшему с небес божеству: так медленно, плавно и неуместно красиво. опускается в окрасившуюся воду по плечи, расслабляется тут же, вытягиваясь вдоль нагретых палящим солнцем бортов и прикрывает глаза, оставляя себя на чужую милость. странное и болезненное, открытое доверие. лололошка предать его не рискует, к себе прижимает ближе, сухо и смазано губами по взмокшему затылку скользит, а после полностью уходит под воду, не решаясь открыть глаз, только замирает в этом положении до тех пор, пока легкие недостаток кислорода выжигать не начинает, пальцами узоры на коже чужой рисуя и царапая.       отметить хотелось как можно сильнее, хотелось запятнать, уничтожить, вплавить в собственное естество, отметая хоть какую-то возможность остаться разделенными отныне и навсегда.       их прошлое знакомство — парадокс, парадокс и то, что теперь они рядом друг с другом. нужно ликвидировать и изничтожить, только искры, сияющие в груди сердца, пульсируют так трепещуще, выжди минуту — износятся, обращаясь лишь бесполезным куском тканей. да только каких тканей зато? шелка, не иначе.       как те, в которые фран вновь облачается, все еще обнажая больше, чем следовало бы, а лололошка лишь щурится ревниво и пару лишних отметин оставляет, болезненных укусов россыпь разбрасывая по коже.       — боишься, что сбегу от тебя к кому-то еще? — фран шепчет едко, наклоняясь ближе, и в самое лицо смеется, губ не касаясь своими, лишь руки на плечи по-свойски закидывает, приобнимая.       а лололошка морщится в пренебрежении и смешком разражается.       — в этом дрянном мирке ценится непорочность, а ты — редкостная шлюха, — отвечает в интонации почти зеркальной и все же тянется за поцелуем первым, отстраняясь с большим затруднением, чтобы накинуть на плечи футболку и оставить толстовку на одной из лавочек, будто забывая про ее существование наглухо.       все же, у них еще есть дела.       и они честно идут по списку, пытаясь почти не тратить время впустую. изучить манускрипты об огнях, удержаться от соблазна вновь прилипнуть друг к другу. изучить уже добытые артефакты, использовать их только по прямому назначению. сходить на рынок, не уединиться в фиолетовом шатре. ограничиться двумя поцелуями вместо двухчасовых игрищ. помочь с бытовыми делами, не залезть в одну из кладовых вместе.       и все вновь в тартарары летит, когда фран видит, как окетра на них смотрит. обиженно до ужаса и даже несколько сожалеюще. это подстегивает, оттого фран на плечах чужих повисает, стоит лололошке один из пуфов занять, опирается всем весом и непотребства на ухо шепчет самым глухим и нуждающимся шепотом, смешливо зыркая из-под полуопущенных век.       и в одночасье понимает: и правда, он шлюха. это осознание так греет душу и веселит одновременно, что он не сдерживается от смеха в самый неподходящий момент, а потом чувствует, как земля улетает из-под ног. ловким и выверенным жестом лололошка перекидывает его через собственную спину вперед и перехватывает руками поперек груди, не давая упасть, только к себе прижимает, а после отпускает, позволяя сесть прямо на пол у его ног. будничная дрянь, если так посмотреть, только все равно внутри все сгорает от осознания: все на них смотрят. словно они — актеры или по меньшей мере звери в клетке, такие же лишенные разума и живущие лишь на инстинктах. такие же кровожадные и наглые.       фран хочет остаться здесь подольше.