Семейные ценности

      Андрею некомфортно.       Он вообще-то по натуре личность творческая, поэтому окружающий мир чувствует куда тоньше остальных, и это свойство его характера никуда не делось даже после вступления в ряды «Универсама». Он и раньше, только заходя домой, заранее знал, в каком мама настроении. Мог предугадать развитие накалявшейся ссоры между одноклассниками: например, кто кому первый даст кулаком в нос. А ещё хорошо отличал ложь от правды.       Раньше Андрей не придавал этой способности особого значения — думал, у всех так. А как познакомился с пацанами, понял, что ошибался. Тут, кажется, напрягаются только в том случае, если начинается реальный замес. Ну или Адидас бычится.       Кстати, где он?       Все на месте, даже Кощей вальяжно развалился на диване с сигаретой в зубах. Поодаль, отгородившись от остальных, как обычно.       Это Андрей тоже подмечает от нечего делать: Кощей вообще всегда один, не считая двух-трёх верзил неподалёку. И непонятно, в натуре они «универсамовские» или просто прожжённые зэки-собутыльники. А говорить Кощей со своими пацанами вовсе считает нужным лишь в экстренных случаях. Или когда Адидас рядом.       И сейчас, носком поддевая большую дыру в старом грязном ковре, Андрей думает о том, что же всё-таки происходит. О том, как странное, необъяснимое и ни на что не похожее напряжение разливается по подвалу. И о том, как никто, кроме него самого, этого не замечает.       Марат беспечно болтает о своём: уже часа полтора как подсел на уши и базарит без остановки. Андрею несложно его слушать, изредка кивая в ответ на откровенный, самозабвенный пиздёж. Истории-то, может, и правдивые, но роль Марата в них безбожно преувеличена. Он, по его же словам, всегда на первом плане: и ударил первый, и от ментов бежал быстрее всех, и смекалку проявил просто невероятную.       Ладно, пускай. Когда ещё ему выпадет возможность вдоволь повыпендриваться?       А потом дверь распахивается с такой силой, что, кажется, чуть с петель не слетает. С улицы в помещение врывается порывистый сквозняк, который приносит с собой стужу и запах сырой извести.       В подвал влетает Адидас.       Выглядит он, как цепной пёс, вырвавшийся на свободу, — яростный, решительный, голодный. И чертовски злой. Андрей бы ни за что не решился к нему в таком состоянии подойти. Себе дороже, хоть и знает, что Вова — пацан нормальный, не заносчивый и вполне справедливый.       До Андрея внезапно доходит: вот она, точка невозврата. Финальный акт, кульминация действия. Сейчас будут разборки — это у Адидаса на лице написано. Жаль только, что по хмурому и суровому выражению нельзя прочитать, кто, когда и в чём конкретно провинился.       А ощущение, что пиздить будут всех без разбора.       Андрею очень хочется взять Марата за рукав и попросить отойти. Неважно куда, неважно зачем. Покурить стрелянные сижки, попинать балду на улице, проверить, кто больше подтянется на сварном турнике во дворе неподалёку. Да неважно что и где, главное — прямо сейчас и как можно дальше отсюда.       А Марату хоть бы хны, ему принципиально по фигу. Он переключает всё внимание на брата. Развлекать Андрея ему, видимо, уже неинтересно, он подбегает к Вове, тянет руку, принимает плечом широкую ладонь брата и о чём-то пытается заговорить.       Вот только Адидас — не Андрей. Ему на уши не присядешь, когда не время.       Вова останавливается на несколько секунд, только чтобы нагнуться над братом, сравнявшись глазами, и жёстко, отрывисто говорит:       — Погоди секунду, ладно? Потом расскажешь, — не меняя выражения, он хлопает Марата по плечу. — У меня дело к Кощею.       И, разогнувшись, идёт дальше.       Марат отваливается, как осенний лист от ветки. Пытаясь скрыть замешательство, возвращается к Андрею. Они вместе провожают высокую фигуру Адидаса глазами.       — Чё это он? — почему-то шёпотом спрашивает Андрей, а у самого нервы играют от напряжённого ожидания.       — Фиг его знает. Случилось, может, чего.       Адидас тем временем ступает на порог каморки и, прислонившись спиной к косяку, ненадолго останавливается перед Кощеем. Что-то говорит ему, но за общим шумом не слышно, что именно. Только морщина над переносицей у него становится глубже, резче.       Андрей ловит себя на мысли, что они с Маратом, притихнув, оба наблюдают за событиями, стараясь совсем не шевелиться — неодушевлённые предметы обстановки. Им со своего места не видно, ни Кощея, ни его дружков. Последние, кстати, почти сразу уходят, похватав шмотки и поджав хвосты, когда появляется Адидас.       Видно, что-то серьёзное.       Андрей затаив дыхание пытается подслушать чужой разговор, но гомон, смех и звяканье железа перекрывают предъявы Вовы и потенциальные ответы Кощея. Марат наконец-то замолкает — тоже, наверное, вслушивается.       Потом Адидас берётся за хлипкую ручку двери и хлопает ею так, что штукатурка мелким снегом на пол сыплется. Вова скрывается в каморке, забирает с собой свет от единственной лампочки под потолком, и подвал затапливает темнота.       — Оп-па, — комментирует Марат. — Ща чё-то будет.       Но ничего особенного не происходит. Минуту или две разъярённый как бык Адидас находится вне зоны их видимости. Даже если там, внутри, что-то и творится, Андрей может только догадываться, что конкретно.       Затем, заставив парней вздрогнуть, дверь каморки опять отворяется, и в проёме возникает Вовина голова.       — Пацанва! — оглашает он, возвысив голос. — Вышли все!       Десятки пар недоумевающих глаз устремляются на него. Шум быстро затихает.       — А чё такое? — спрашивает кто-то.       — Я сказал: вышли, — изменившимся до неузнаваемости тоном говорит Адидас. — Ну?! Чё встали? Свалили на хер!       Никто не спорит. Парни по-быстрому бросают боксёрские перчатки, скрипучие тренажёры, хватают олимпийки и куртки, натягивают шапки на ходу и без лишних вопросов сваливают, как приказал Вова. У выхода кучкуются и толпятся, озадаченно оглядываясь, пропускают друг друга по одному, по двое.       Андрей тоже встаёт, тащит Марата за синюю куртку, в самую гущу пацанских спин. Стоят близко, вжимаясь друг в друга, как замёрзшие котята.       Когда интерес берёт над Андреем верх, он, обернувшись, видит через узкую щель дверного проёма странную сцену: Кощей лежит на диване, закрыв лицо ладонями. Вытирает кровь, брызнувшую из разбитой губы.       Потом дверь кощеевской каморки снова хлопает с треском, и Марат толкает Андрея в спину, на выход. Больше он ничего, кроме солнца, ослепительного после подвальной тьмы, не видит.

***

      Кощей скорее скалится, чем улыбается.       — Ну, чё встал-то? — говорит он Вове, проводя рукой над покосившимся столиком. — Проходи, гость дорогой, посиди с людьми.       Вова награждает его взглядом, в котором — едкая смесь отвращения, жалости и чего-то ещё.       — Не буду я с тобой пить, — говорит он, презрительно скривившись.       — А кто заставляет? Не хочешь — не пей, — хрипло отзывается Кощей, отводя руку с дымящейся сигаретой. — С чем пожаловал-то?       — Замолчи, — цедит Вова сквозь зубы. — А вы, — он кивком головы обращается к двум зэкам, которые с комфортом расположились рядом, — съебали отсюда по-хорошему. Чё вылупились? Вышли оба.       Повисает оглушительное молчание. Кощей больше не улыбается. Смотрит на Вову исподлобья, пьяно и косо — до безбожия.       Зэки с угрюмыми минами напрягаются, привстают с места, но Вова их не боится. Знает, что им тут не место. А ежели чего — так они в меньшинстве, пацанам не навредят сильно.       Кощей делает жест рукой, останавливая ручных псов — больно дёргает поводок, и те смирно остаются на месте. Подносит ко рту сигарету, зажатую между трясущимися пальцами, и не отрывает от Вовы одурманенного взгляда. Медленно затягивается, испытывая чужое терпение, и двумя длинными облаками выдыхает дым через нос.       — Ты чё, Адидас? — говорит Кощей и тянется губами уже за новой затяжкой. — Проблема какая? Так-то они пацаны не левые, говори при них, как есть.       Клонит голову, открывает вид на плавный изгиб шеи. В открытую насмехается.       Вова молчит секунды три, а после выговаривает, отделяя каждое слово:       — Я два раза повторять не буду. Съебались оба. С вещами.       Зэки вертят башками, переводя взгляд с Вовы на Кощея и понятия не имея, кого им слушать. В конце концов Кощей снова взмахивает рукой, отдавая товарищам приказ освободить помещение. Мужики послушно собирают манатки.       — Пузырь оставьте, — говорит Вова, когда один из них хватается за горлышко непочатой водки. — Не на ваши деньги куплен.       Зэки топают на выход, бросая на Адидаса злобные взгляды. Молчат, и ладно. А если осмелятся вякнуть — пусть сначала в глаза посмотрят.       Кощей, паскуда, поднимает брови — якобы не в курсе, чем дело пахнет. И продолжает невозмутимо курить.       — Давайте, пацаны, — развязно говорит он на прощание, — до завтра.       И снова глядит на Вову, вынуждая поджилки трястись — но не от страха. От ярости.       — Да ты садись, — обманчиво-ласковым тоном говорит Кощей. — Случилось что, а? Ну рассказывай.       Вова смотрит на него, пьяного и угашенного в хлам, а самому мерзко и тошно невмоготу. Он будто в ледяное вонючее болото нырнул, чтобы Кощея вытащить со дна, а тому это и даром не сдалось. Тому и на илистом дне хорошо.       — Лучше ты давай рассказывай, — вздыхает Вова. — Где он?       — Кто?       — Ящик водки, на который ты весь общак потратил.       Кощей пялится на Вову, изо всех сил, наверное, пытаясь взять в фокус его лицо, и качает головой. Адидаса вдруг настигает неожиданная и жестокая истина: ещё год-два такими темпами, и Кощея вообще не станет. Сопьётся, скурится и догонится «черняшкой» вдобавок. Совсем он не бессмертный.       — Слушай, ты если мне чё-то предъявить хочешь… — вяло говорит Кощей и тушит окурок о край пепельницы.       — Ясно, — перебивает Вова устало. — Значит, сразу к делу.       Он со страшным грохотом затворяет дверь и уже через секунду хватает Кощея за ворот рубашки, валит на бок, заставляя щекой уткнуться в колючее, истасканное одеяло, залезает сверху. Тянет ткань на себя и кулаком заезжает Кощею прямо в середину лица. Один-единственный раз — зато по-настоящему, сразу показывая, что шутить не намерен.       — Отвечай, — Вова старается говорить ровно, без эмоций.       Не получается.       — Отвечай, кому говорю!       Кощей, кажется, совсем не в адеквате. Кривит окровавленные губы в гримасе и кашляет — долго, натужно, почти задыхаясь. Молчит, мразь.       Вова окончательно теряет терпение. Вскакивает с Кощея, дёргает ручку двери и в открытый проём орёт на парней, чтобы через минуту свалили все до единого. Кощей у него за спиной размазывает кровь по еблищу и тщетно пытается встать.       — Ну и скотина, — ругается Вова.       Плевать ему, что за такое оскорбление могут и ногами отпинать до смерти — да те же кощеевские псы, которых он выдворил из конуры на холод. Они без царя в голове, мораль и совесть для них — пустой звук. За стеклянный звон бутылки такие сделают что угодно.       И вот с ними Кощей теперь дружбу водит? С ними теперь убивает время?       Вову это злит. Злит так сильно, что он переворачивает и раскидывает по углам облупленные табуретки, с мясом вырывает ящики из комода и одним махом сдвигает с места скрипучий диван, который Кощей уже давно признал своей собственностью. Тот, к слову, уже поднялся и сел. Мычит от боли, трёт место, куда пришёлся удар, и в образовавшемся хаосе ищет пачку сигарет. Вообще не соображает.       За диваном, в толстой сети паутины, обнаруживается деревянный ящик-каркас. Звенит стекло, и Вова победно улыбается. Вот она, родимая. Девятирублёвая «Столичная» водка. Приобрести одну такую бутылку — уже престижно. А двадцать — считай, спустил на ветер целое состояние.       Вова поднимает ящик водки, вытаскивая из пыльного укрытия, и грохает у ног Кощея. Он смотрит незаинтересованно, помутнённый взгляд расфокусирован. Снова курит, искренне наслаждаясь каждой затяжкой.       — Сколько отдал? — спрашивает Адидас.       — Не помню.       В ушах звенит, и жгучая злость закипает в груди, прямо у сердца, неожиданно чувствительного в такой поганый момент, но Вова держится. Знает, что мордобоем от Кощея ничего не добьётся — разве что абсолютного нокаута и мгновенной потери сознания. А Вове надо, чтоб он в живых остался — хотя бы чуточку дольше, чем на его незавидной судьбе написано.       Вова сгибает колени и садится прямо на пол, краем куртки цепляя опилки от разбившихся табуреток. Зачем-то хватает Кощея за штанину, чуть пониже колена и тянет её на себя, привлекая внимание.       — Никита.       Кощей хмыкает, щурится, отводит глаза и дёргает ногой, пытаясь скинуть с себя чужую руку, словно приставучий цветок репейника.       — Посмотри на меня, — серьёзно говорит Вова, без тени намёка на прежний тон военного полководца. — Никит.       Кощей поднимает на него тёмные, бездонные глаза. Моргает медленно и выдыхает облако сигаретного дыма, которое разбивается о Вовино лицо: чужое дыхание щекочет скулы и щёки.       Сдерживаться всё труднее, но и тут Адидас не теряет равновесие.       — Ты хотя бы понимаешь, чё творишь? Понимаешь, куда катишься? — Вовина хватка становится крепче. — Да если бы пацаны узнали раньше меня, тебя б по стенке давно размазали!       Кощей наклоняется над ним, упираясь ладонями в собственные колени. Их глаза теперь очень близко, прямо друг напротив друга, и Вова видит каждую крапинку на кромке неестественно узкого зрачка, каждую ресницу, каждую красную прожилку над нижними веками.       И ему волком выть хочется от того, что он чувствует.       — А ты бы пришёл и собирал по кусочкам, да? — надменно спрашивает Кощей.       — Не дождёшься, — в тон ему отвечает Вова. — Сам себе помогай.       — Вот, значит, как? — Кощей запрокидывает голову. — Вот так теперь у пацанов заведено — на хер друг друга посылать при любой удобной возможности?       Вова сжимает челюсти покрепче, чтобы не сорваться на крик.       — Ты сам знаешь, что на хер посылают только тех, кто пизди́т без передышки, матерей чужих обкрадывает и ворует у родных пацанов, чтобы было чем налакаться и ширнуться с какими-то уродами, — последнее слово Вова выплёвывает, вкладывая в него всю скопившуюся горечь.       — Вот сволочь! — шипит задетый Кощей.       Пьяному море по колено, поэтому он бросается в заведомо проигранную драку, прекрасно зная, что потерял преимущество. Потерял давно — наверное, когда подсел на всякую дрянь, которую заливал спиртягой.       Они вместе валятся на загаженный пол, взлохмаченные, запыхавшиеся, злые, и отчаянно бьют друг другу ёбла. Неосторожным взмахом кисти Кощей отправляет зажжённую сигарету в свободный полёт, и она приземляется на облезлый ковёр, дымит, обугливая выцветший, притоптанный ворс. Вот-вот загорится.       Кощей пропускает удар по лицу, чтобы нанести ответный, а сразу после — улучает момент и судорожно хватает руками Вовину шею, сжимает тисками пальцев. Душит. Он, сука, тяжёлый и костлявый, давит коленями на бока. Вроде бы пьяный и укуренный в умат, но силы-то — немерено.       Вова безуспешно пытается освободиться, шаря рукой поблизости — пытаясь найти любое оружие. Наконец нащупывает рукой отломанную ножку от табурета, пальцами подтаскивает брусок неотёсанного дерева ближе к себе — занозы входят глубоко в кожу.       Дышать трудно, кислород на исходе. Вова хрипит, и на ум ему приходит странная мысль: вот так всё и закончится. Вот так Кощей, сам того не осознавая, его и прикончит, как грозился до этого десятки, тысячи, миллионы раз. Не всерьёз, правда.       Ну нет. Вова Адидас не позволит себе так глупо и бездарно подохнуть.       Когда в глазах уже начинает темнеть, Вова собирает последние, быстро иссякающие силы и со всей дури огревает Кощея обломком дерева, целясь в левое ухо. Тот забористо матерится, расслабляет хватку и, оглушённый, падает рядом.       Лежат, плечо к плечу, дышат поверхностно, неровно, ртами хватая затхлый воздух. Воспоминание о том, что так было и раньше, только при слегка других обстоятельствах, заставляет Вову поморщиться.       Возможно, Кощей думает о том же, потому что вдруг начинает тихо и сипло смеяться, срываясь на кашель.       Вова фыркает, вставая — весь облепленный опилками, песком и мелкой требухой. Шея саднит, на коже ещё ощущается жёсткий замок из чужих рук. Вова трёт под подбородком ладонью.       — Бабло завтра отдашь, — говорит он, возвышаясь над Кощеем.       — Сколько? — спрашивает тот, больше не пререкаясь.       — Сам должен знать. А так, — Вова мельком смотрит на ящик водки, — тут рублей двести минимум.       Только сейчас он замечает запах гари, окутавшей подвал. Он перешагивает через Кощея и притаптывает ногой окурок на ковре. Не хватало, чтобы этот дебил тут сгорел заживо.       Впрочем, он того заслужил, думает Вова. Но потенциальную причину пожара всё равно устраняет.       Кто, если не он?       — Кощей?       — Чего?       Долгий, красноречивый взгляд. Кощей приподнимается, локтями опираясь на сиденье дивана.       — Повтори, пожалуйста, — говорит Вова и достаёт из кармана сигареты, — что будет завтра?       — Завтра, — отвечает Кощей, вытирая нос ребром ладони, — я отдам тебе сраных двести рублей за эту сраную водку.       Он носком ботинка поддевает ящик, и бутылки отзываются жалобным звоном.       — Иначе? — спокойно продолжает Вова, чиркая спичкой над сигаретой.       — Иначе неподражаемый Вова Адидас снова пропишет мне охуенных пиздюлей.       Вова опускает на него взгляд. Ему тошно и горько, но приходится терпеть. Такова жизнь.       — Я никогда не хотел, чтобы до такого дошло, — говорит Адидас на прощание.       Кощей смеётся. Высокомерно, желчно, ядовито — Вова слышит отчаяние в этом звуке. А может, ему просто кажется.       Он выходит за дверь и оставляет Кощея одного — стереть кровь с лица, как следует над всем поразмыслить и протрезветь.       И самому себе тоже даёт шанс на передышку.       Вова взбирается по ступеням подвала, глотает морозный воздух и нервно курит, неторопливо удаляясь прочь от базы.       Возле игровой площадки его встречает Турбо. Спрыгивает с детской горки, подходит ближе, рассовав руки по карманам. Старается не таращиться на следы, оставшиеся на шее старшего, и странным тоном спрашивает:       — Адидас, а чё было-то?       Вова смотрит на него и, натянуто улыбнувшись, подносит сигарету к губам.       — Воспитательная беседа.