Семейные ценности

      Сквозь сон Кощей слышит, как в замке со скрежетом проворачивается ключ и как кто-то, ругаясь вслух, открывает входную дверь его родной квартиры. Скрипят петли, вновь гремит железный затвор.       Кощей даже глаз не открывает — настолько по херу. Грабьте, пытайте, убивайте — на здоровье! Только дайте поспать ещё хотя бы минуток двадцать.       Да и о чём речь вообще? Слышно ведь, как в прихожке ботинки об коврик вытирают и верхнюю одежду аккуратно вешают на крючок, рядом со старым календарём. Киллеры-то вряд ли так делать будут, да?       Ну и, в конце концов, ключи от хаты Кощея, доставшейся ему по наследству, есть только у одного человека на земле. Если он, паскуда, их до сих пор не проебал. Или не отдал вежливым киллерам.       Вова Суворов сто лет в его угодьях не появлялся, а тут на тебе… здравствуйте. Ну и хрен с ним. Пусть делает что угодно, хоть на голове стоит — главное, чтоб не будил.       С этими умиротворёнными мыслями Кощей переворачивается на другой бок, затылком к стене, и натягивает одеяло до ушей. Глядишь, Адидас его не заметит и уйдет восвояси ни с чем.       Топ-топ, шаркающие шаги через коридор с драными обоями, мимо захламлённой кухни. Квартира Кощея не может похвастаться просторами жилплощади, поэтому вскоре Вовины шаги доносятся совсем рядом и сверху звучит его голос:       — Ты чё, спишь?       Заметил, сволочь. И, поглядите-ка на него, даже не здоровается. Ладно, об этом можно позже потолковать. А сейчас… спать хочется.       — Кощей?       Вова с шелестом сдирает с него одеяло и пихает в плечо, вынуждая раскрыть глаза и недовольно ответить:       — Сплю! А чё, не видно?       — Вставай давай, — Вова шмыгает носом. — У нас сборы через полчаса.       Слышно, что он ходит по комнате, принюхиваясь и присматриваясь, как ищейка. Распахивает шторы, впуская в прокуренную комнату невыносимо яркое дневное солнце.       Кощей старательно игнорирует Вовино присутствие, уткнувшись лбом в подушку. И, выравнивая дыхание, медленно-медленно, даже под ослепительным светом, начинает терять связь с реальностью. Спать хочется — прям до невозможности.       А потом Вова опять начинает басить над ухом, обламывая весь кайф.       — Ну и срач у тебя… И хо-олодно, сука. Ты чё, тут личный вытрезвитель организовал?       Кощей лениво приоткрывает один глаз и, по-кошачьи щурясь, наблюдает за тем, как Вова плотнее затворяет балконную дверь, кое-как проклеенную газетной бумагой — впрочем, без толку. Всё равно тянет и дует.       — Просыпайся, говорю, сборы у нас, — говорит Вова, останавливаясь у постели.       — Ничё, без меня обойдётесь, — невнятно отвечает Кощей.       Потом Вова садится на край кровати — очень близко, касаясь спиной его ног, которые приходится подвинуть и согнуть в коленях. Кощей дёргается, но послушно отползает к стенке. Пружины под матрасом натужно поскрипывают высокими нотами.       Вова сидит, отвернувшись, и держит паузу — да такую длинную, что Кощей снова чуть не проваливается в поверхностный сон.       — Я тут подумал… — наконец говорит Вова. — Как-то нехорошо получается, что старший свои обязанности на других перекладывает. Всё Турбо с Зимой… Они, конечно, супера толковые, а ты-то чё? Пацаны рожу уже твою успели забыть. Никит?       Оборачивается.       А у Кощея опять веки слипаются, тело становится ватным и мягким, глаза сами собой закрываются.       — М-м? — тянет он исподволь, неохотно.       — Что ты об этом думаешь?       — Думаю, Адидас, как здорово было бы, если б ты отвалил. Прям щас.       На этом у Вовы, видимо, кончается терпение, и он энергично принимается за дело — тащит Кощея из кровати, пока тот яростно сопротивляется.       — Вставай!       — Не могу. Болею я.       — Давай-давай, — щебечет Вова. — Чаю тебе налью, мгновенно выздоровеешь.       И тянет одеяло на себя, оставляя Кощея без защиты от собачьего холода. Тот недовольно стонет, пинает Вову и оставляет за собой право владения согретым одеялом.       — Чё болит-то?       — Башка раскалывается, — говорит Кощей первое, что приходит на ум.       — Пить, значит, меньше надо. Рассольчику достану тебе. Вставай.       — Не могу!       — Да почему?       Тогда Кощей сам спускает одеяло до колен, чуть ли не вместе с трусами — да и плевать в принципе. Потому что без того видно напрягшийся, выпирающий через тонкую ткань член. Оно так бывает, с утра пораньше. Особенно если рядом Вова, который организует специально для него нелепую щенячью возню.       Кощей смотрит — вызывающе, провокационно, проверяя Вову на прочность. А тот даже взгляда не отводит. Секунды четыре пялит на чужие трусы без какого-либо смущения, как на лабораторный образец или картину в Третьяковке. А потом говорит:       — Решаемо. Помочь?       И не дожидаясь ответа, ложится рядом, проникает под одеяло, прижимается крепче и ледяными пальцами нагло лезет под майку-алкоголичку.       — Охренел? — шипит окончательно проснувшийся Кощей, пытаясь столкнуть Адидаса с себя. — Сборы же там… и все дела.       Вова, улыбаясь, припадает губами к его шее и больше не вникает в беспонтовые протесты. Некогда.       — Без нас не начнут, — шепчет он, обжигая дыханием ухо.       И рукой уже оттягивает резинку трусов.       — Подожди, — бормочет Кощей. — Руки согрей сначала.       На кровати вдвоём тесно и неудобно, приходится хитро изворачиваться, чтобы уместиться. Кощея отталкивают к стене и сразу целуют, обхватывая ладонями его лицо. Греясь. А у того и выбора нет: он напористо отвечает, по-хозяйски закидывает ногу на Вовино бедро, устраиваясь поудобнее. Млеет под натиском родных рук и тянется навстречу новым ласкам.       Целуются долго. Кощей позволяет гладить себя по плечам, бокам и лопаткам, в ответ кусает и слегка царапает ногтями Вовину спину, пока у того совсем крышу не срывает. А когда дыхание совсем сбивается с ритма, Вова хватается рукой за пряжку ремня на своих штанах и на мгновение останавливается, глядя Кощею в глаза.       — Ну чё ждёшь-то? — говорит тот хрипло. — Снимай, раз пришёл.